Ты же в порядке? (2/2)
Егор сжал его руку и вдруг резковатым движением переместил выше. Саня не сразу понял, что происходит. А когда понял, его ладонь лежала на заметно вздыбленной ширинке. Что ж, вопрос снимается… У Сани быстрее забилось сердце и потеплело в паху, но Егор уже убрал его руку.
Зато потянулся сам всем телом к нему и несколько раз поцеловал сухие губы.
— Чтобы ты ничего не надумывал и не задавал странных вопросов, — прошептал он между этими поцелуями. — А теперь давай снимем повязку и обработаем рану.
Он встал, пошёл к столу, где Лена устроила медицинскую экспозицию, взял антисептик и вату.
Саня всё это время сидел словно зачарованный. Ладонь хранила ощущение твёрдой выпуклости, а губы немного покалывали, будто от лёгких электрических импульсов. Он вспомнил, что в последний раз занимался сексом больше двух месяцев назад. Тогда, на даче. С Егором.
Чёрт, да он и не дрочил толком всё это время — так, когда уже совсем припекало, под влиянием вполне приличных Егоровых фоток. На которые и не подумаешь, что можно вот так реагировать…
— Наклонись немного, покажи затылок, я сниму повязку… Посмотрим, что здесь. Лена сказала, что врач разрешил её сразу снять, если рана сухая. Ой, я думал, волосы оставляют…
— Не, почти всегда в таких случаях сбривают или стригут. Страшно смотрится?
— Нет, просто швы, отёк. Вроде всё в порядке, можно без повязки… Я сейчас обработаю легонько, потерпи.
Он был очень близко, Саня чувствовал его дыхание оставшимися волосами, видел, как поднимается его грудь под толстовкой при каждом вдохе, чувствовал степной запах. Рука сама потянулась и обвила Егорову талию.
— В качестве дополнительного обезбола, — объяснил Саня, которому в районе удара и больно-то не было — только пощипывало. Правда, отсутствие боли в этом месте щедро компенсировалось нытьём всей остальной головы.
— Держите себя в руках, молодой человек, — предупредил Егор, промокая смоченной антисептиком ватой кожу. — Мы же не хотим, чтобы у вас поднялось давление и разошлись швы, правда?
— Мы играем в доктора? — усмехнулся Саня. Эта мысль ему очень понравилась.
— Ни во что мы не играем, я серьёзно. Ты мне нужен здоровый.
— Мм… нужен, — может, от кучи обезболивающих, а может, от близости Егора и его заботы, но Саню неслабо повело.
К тому же, район Егоровой ширинки теперь стал магнитом для его взгляда, и он не мог не замечать, что там сохранялось заметное возбуждение. Саниным швам не удалось его сокрушить.
Рука, которая лежала на талии Егора, переместилась ниже и сжала ягодицу под свободными джинсами. Тот замер.
— Саш… — прозвучало вместе с выдохом почти умоляюще.
— Извини, — Сане стало стыдно. — Ты мне помогаешь, а я… домогаюсь.
— Мне приятно, что я тебя привлекаю. Но ещё приятнее будет, если ты поскорее вернёшься в форму.
Закончив с медицинской процедурой, Егор поспешно ретировался в ванную.
Вышел оттуда через несколько минут румяный, с блестящими глазами, но спокойный. На Санин нарочито подозрительный взгляд только отмахнулся:
— Даже не думай это комментировать, — но уже через секунду прокомментировал сам. — Как-то очень неловко теперь.
Саня поймал его за руку, притянул к себе и обнял.
— Жаль, что я не видел… Но давление мне бы эта картинка точно подняла. И не только давление.
Егор хихикал ему в шею.
Несмотря на головную боль и ощущение собственной беспомощности, Саня был абсолютно счастлив в этот вечер. Егор взял на себя мелкие заботы, разрешив ему только в душ сходить. А потом устроился рядом в гостиной, где Саня раздумывал, хочет ли он смотреть телевизор или нет. В итоге передумал — мысль о ярком свете и быстро мелькающих картинках казалась пыткой его глазам.
Егор вертел в руках старые настольные часы в корпусе из полированного дерева, которые Саня воспринимал как неотъемлемый элемент кухонного подоконника — только пыль иногда с них стирал да заводил. Видеть их отдельно было непривычно.
— Откуда они у тебя? — спросил Егор, что-то высматривая на задней части часов.
— Получил в комплекте с квартирой. От предыдущих хозяев осталось. Передумал выбрасывать — интересные.
— «Весна», — прочитал Егор. — Советский антиквариат, можно сказать. Ещё идут — заводишь иногда?
— Ага. Не люблю, когда часы стоят. У меня на даче есть такие — может, заметил? — руки никак не дойдут сделать с ними что-то. Батарейку новую впихнуть, в ремонт отдать или что. Да там много до чего руки не доходят… Думаю в отпуске заняться. И домом, и участком. Сад почистить, посадить что-нибудь неприхотливое — пусть себе растёт…
Саня кивнул на часы, которые Егор всё ещё держал в руках, хотя по задумчивому лицу видно было, что его мысли уже где-то не здесь.
— Ты из-за отца часами интересуешься?
— Из-за… откуда ты знаешь про отца? — он тут же хлопнул себя по лбу. — Блин, точно.
— Запомнилось. Представил этого мастера-часовщика и его маленького сына, который крутится рядом и везде заглядывает… Сам таким был, только в гараже.
Егор улыбнулся:
— Наверное, все дети такие… Правда, я так и не заинтересовался ремонтом часов по-настоящему, но, кажется, лучшие моменты детства проходили там, рядом с отцом… Он, знаешь, надевал такую штуку с толстенный линзой — налобную лупу, и мир вокруг переставал существовать.
Егор, наконец, оставил в покое часы и откинулся на спинку дивана.
— В то время верилось, что так будет всегда. В детстве всё кажется бесконечным. Поэтому я так много не успел сказать.
— Сказать — отцу? Например, что?
— Что он крутой. Он себя вряд ли таким считал. Сейчас думаю, что он считал себя тем, что называется «маленьким человеком», который живёт незаметно, и просто однажды исчезает. Я хотел бы ему сказать, что он важен — был и остаётся. Я не верю в то, что есть какая-то душа, которая живёт вечно, поэтому теперь эти слова бессмысленны.
— Если для тебя они имеют смысл, значит, не бессмысленны. Да и ты же мелкий совсем был — дети о таком не задумываются. Уверен, что он был счастлив просто от того, что ты есть и крутишься рядом. И всё понимал и без слов.
— Наверное, — Егор усмехнулся. — Мама говорит, они вообще детей не планировали. Отцу уже под пятьдесят было. Когда поняли, что будет ребёнок, растерялись. Но потом я родился, и он правда был счастлив. Мы много времени проводили вместе, пусть и в его мастерской в основном. С мамой меньше, но зато мы сейчас очень близки.
У Сани на языке вертелся комментарий о Филиппе и «отцовской фигуре», но озвучивать его он не стал. Отношения Егора с родителями были хорошими, тёплыми. Саня даже о своих задумался. Там всё посложнее: от него чего-то требуют и ждут, а он… А он уворачивается, как может. Даже смешно.
Телефон Егора, отправленный в беззвучный режим, время от времени оживал. То экран зажигался сообщениями, то горел долго — кто-то звонил. Егор бросал в его сторону взгляды, но не отвечал и вообще игнорировал.
— Зато маме я постоянно говорю, какая она чудесная. Кстати, хотел бы вас познакомить… ну, когда-нибудь, если ты не против.
Сказал это и мгновенно сжался, словно засмущался от того, что ляпнул не подумав.
— Чего мне быть против? Только рад буду познакомиться. Так, выходит, она знает, что ты… ну…
Некоторые слова Сане по-прежнему давались непросто.
— Гей? Знает. Я никогда и не скрывал. Как только сам это понял, рассказал ей. Мне нравился один мальчик в школе. Я ему, правда, вообще не нравился — он объяснил мне это, когда я поцеловал его. В щёчку. А он полез драться. Если бы не мама, я бы не пережил тот период, наверное.
— Хорошая у тебя мама.
— Ага. Я думаю, что вы понравитесь друг другу.
Егор ушёл на учёбу утром. Но сначала обработал Санины швы, взял с него обещание отдыхать и предупредил, что забежит перед работой. А ещё пригласил Саню на свидание ровно через десять дней.
***
Торчать дома было невыносимо. Первые два дня Саня послушно лежал большим травмированным овощем, время от времени развлекая себя походами на балкон. Там было хорошо: пригревало мартовское солнышко, собаки выгуливали своих людей, постепенно уменьшались грязные сугробы, наваленные в самых тёмных и холодных углах двора.
На третий день он уже активно придумывал, куда деть свою неуёмную энергию. В итоге занялся тем, до чего проще всего было дотянуться — квартирой.
Починил шатающуюся табуретку и замок на туалетной двери, который слегка заедал. Выбросил пару чашек: одну — с отбитой ручкой, вторую — с чернеющей трещиной вдоль белого бока. Туда же отправился сильно потёртый придверный коврик (с мысленным обещанием купить новый, как только, так сразу). Сделал уборку. Запланировал на завтра сделать уборку гаража.
В дополнение помыл голову, стараясь не потревожить швы (получилось так себе). Поговорил по очереди с Димой, Гариком и Костей. Поговорил с родителями, клянясь, что с ним всё отлично, и умоляя их не приезжать (безуспешно).
Приехали. В квартире сразу стало тесно и шумно.
— А вот женился бы, было бы кому позаботиться. Что это за жизнь такая — всё в одиночку тянешь? Жена бы и готовила, и порядки наводила, и ухаживала, — делился мудростью отец, пока мать на кухне выгружала привезённую снедь, стуча банками.
— Так это ты о кухарке, уборщице и сиделке говоришь, — дразнил Саня отца, прекрасно зная, что чаще всего старшее поколение вкладывает в понятие «жена». — Это и без женитьбы можно организовать.
— Как маленький, честное слово! — отозвалась мать из кухни — у неё был прекрасный слух. — Лишь бы шутки шутить! Двадцать девять лет без малого сыночку, а у него только машинки в голове.
— Э, не перегибай, мать, — запротестовал отец, — машинки — то святое. Семью строить не машинки мешают, а содержимое черепушки, — он постучал себе по лбу.
— Не волнует меня, что там ему мешает. Все люди, как люди — Вовки соседа младшенький уже двоих растит, а наш всё ходит перекати-полем, людям стыдно в глаза смотреть…
Мама частенько говорила с отцом в Санином присутствии так, как будто его здесь не было. Словно ей требовался свидетель, который подтвердит, что она совершенно права. Или же, что Саня находил более печальным, его не считали за самостоятельную единицу.
— Давайте прекращать, голова от вас болит, — грубовато сказал он, потому что голова действительно начинала ныть. — Мне покой нужен, а не ваши нотации по сто пятидесятому кругу. Я взрослый человек — сам свою жизнь устрою. Свои проблемы решайте. Вот это всё насчёт «стыдно людям в глаза смотреть» — это к психологу. А ещё и эти ваши идеи навязчивые…
Пауза длилась несколько секунд. Мать даже вышла из кухни, как будто сомневалась, что это её сын говорит. Отец смотрел на него с нескрываемым удивлением. Саня хотя и был упрямцем, но так прямолинейно высказывался крайне редко.
— Ой, — сказала, наконец, мать, — а ведь правда. Удары по голове — опасная вещь. Могло что-то там повредиться в мозгу… Сашенька, садись, покушай, сынок. Твою любимую рыбку приготовила, попробуй…
— Да ничего не повредилось, — проворчал он, жалея, что напугал родителей. — Вы просто… ну, потише. И без всех этих разговоров про женитьбу.
Он уселся за стол, с удовлетворением отмечая, что отремонтированная табуретка даже не дрогнула. Родители устроились напротив, молча глядя на него.
— Чего? — спросил он, не донеся вилку с куском рыбы куда надо.
— Ты это… Неужто после Ирки вообще?.. — осторожно спросил отец.
— В монахи подался, — закончила мысль мать.
— Вы мне щас точно повреждение головы обеспечите, — предупредил Саня.
— Ладно, ладно, не волнуйся. Кушай, кушай.
Саня и не волновался. Но впервые в жизни задумался о том, чтобы вот так, прямо в глаза, сообщить родителям, что женщины его не привлекают. Его по сути ничего не сдерживало, кроме заботы об их здоровье: общение с ними давно превратилось в фарс. Он словно убегал, а его догоняли, навязывая ему собственное видение его же и поощряя, если он этому не сопротивлялся.
Но Саня не собирался оставаться одиноким до конца жизни. Из чего следует, что рано или поздно убегать станет невозможно.
Родители ушли, а Саня сфотографировал своё уставшее лицо, которое на фото получилось ещё более жутким — при том, что он следовал советам специалиста по селфи — и отправил тому самому специалисту с сообщением, что были гости.
Егор сразу отреагировал: «Тебе плохо? Нужна помощь? Я приеду».
«Всё хорошо, работай спокойно. Просто устал держать оборону, скоро отпустит».
Да, рано или поздно они узнают. Он не откажется от Егора. Даже если в результате придётся отказаться от родителей.
Но он, конечно, надеялся, что до этого не дойдёт.