О значении слова "другая" (2/2)
Тоня года четыре назад, наверное, так и поступила бы, но вот незадача – Пятифанова сама научила ее стоять за себя, свою позицию и действия, и так просто отступить как будто больше просто не получается.
Мать вообще в таких случаях любит говорить: «и хочется, и колется». Тоне в этот момент больше хочется, чем колется, поэтому она все же решается нарушить тяжелую тишину.
– Я от тебя не отстану, Роз, – говорит она слегка нервным, громким голосом.
Пятифанова молчит и даже не смотрит в ее сторону. Лишь курит свою сигарету с таким трагическим видом, словно сбежала из красивой мелодрамы, которые так любит посматривать Ирка.
Тоня не знает, любуется ли она этой картиной так не к месту, запечатлевая образ, чтобы потом отобразить на холсте, или же хочет дернуть Розку за плечи хорошенько, а может быть даже пощечину залепить, чтобы опустить ту из мира дум в приземленное существование в лесу рядом с ней.
В итоге все, что срывается с ее губ, это тяжелое, усталое и фрустрированное:
– Роза!
Розка цокает языком. Кажется, это срабатывает куда лучше задуманного.
– Че Роза? Я, блять, шестнадцать лет Роза! – в ответ Пятифанова внезапно переходит на крик после, срывается, словно все подавленные в попытке промолчать наконец-то всплывает наверх. Пинает снег куда-то в сторону, выражая собственное бессилие перед непреклонным настроем подруги. – Ебнутая я, понимаешь? Странная до пизды! Вот в чем моя проблема! Довольна?
Последнее слово она выплевывает прямо, хочет задеть. В интонации читается не озвученные слова – «хотела ответа? получай!»
Тоня смущается от неожиданности; хмурится так, когда обычно пытается понять что-то сложное, зашифрованное. Пятифанова ей выложила все прямолинейно, но оно словно не имеет смысла. Розка при всей своей прямоте – квинтэссенция чего-то сложного и витиеватого; чего-то, что нужно трепетно и терпеливо распутывать. Тоня, если так подумать, именно этим и занимается, поэтому первоначальная растерянность быстро исчезает.
В произнесенных словах скрывается тяжелое и страшное для самой Розы. Это не просто критика в свою сторону, это что-то серьезнее. Что-то, что заставляет ее смягчиться.
Категоричную Петрову сменяет дипломатичная, которая умеет сохранять правильную дистанцию, хотя так и хочется продолжать давить – подойти вплотную к подруге, протянуть к ней руки, сжать в своих ладонях чужую, показать, что она здесь до самого конца.
– Почему ты так думаешь? – осторожно спрашивает Петрова, а сама устремляется на поиски подсказок, заглядывая в карие глаза, которые так старательно пытаются спрятаться от нее, утаить страх, волнение и… стыд?
Розке стыдно.
Очень редко такое явление, и если бы ситуация не была такая напряженная, от хитрой подколки Тони она бы не сбежала.
Сейчас же Тоня тревожится еще больше.
– Потому что, – Розка замолкает, выбрасывает окурок и прячет руки в карманах куртки, не решается закурить третью, хотя Тоня уверена, что у той руки только так чешутся. – Бля, ты когда-нибудь ощущала себя другой?
Пятифанова лишь мельком бросает взгляд и усмехается впервые за долгое время – потому что Петрова смешно наклонила голову вбок, смотрела с непониманием, выражая тем самым незаданный вслух вопрос. Розку всегда это смешило, и этот случай не стал исключением. И все же момент веселья ускользает быстро, возвращая разговор в русло тяжести и некой безнадеги.
– Знаешь, словно всех производят на одной фабрике. С точностью до мельчайших деталей. Потом упаковывают, чтобы на витрине друг перед другом стояли такие аккуратненькие, правильные, блять. Ну как Базз Лайтеры в «Истории игрушек», помнишь? – на губах у Розы появляется кривая улыбка, и хоть тема тяжелая, видно, что она довольна своей шуткой, вставленной в сложный монолог аналогий для Тони. – И пока все дохуя молодцы, одна ты, сука, через жопу сделанная, но с какого-то хуя должна делать вид, что все в порядке, что ты такая же правильная, а на деле…
Тоня, увлеченная на редкость длинной и важной речью подруги, не сразу замечает, как та меняется в лице.
– Бля! – Розка бьет себя по лбу, словно пытается отрезвить от потока мыслей. Лишь тогда Петрова вздрагивает от громкого звука и начинает замечать детали вокруг себя. И все, на что ее сейчас хватает, это короткое и потерянное:
– А?
– Я дура, да? – произносит она с виноватым тоном, и Тоня теряется еще больше. Все же ведь было нормально, так почему же Роза запнулась?
Петрова хмурится в недоумении, пытаясь найти смысл последних минут, в то время как Пятифанова нервно обхватывает себя одной рукой, впервые настолько открыто закрываясь.
Тоня ловит ее искренне кающийся, пристыженный взгляд.
– Прости, Тох, я не подумала, хуйни лишней сболтнула, – не зная, куда деть себя, она переминается с ноги на ногу. Так неловко и глупо, так беззащитно.
Странно видеть ее такой. Неуютно. Сердце сжимается и молит броситься навстречу и обнять со всей любовью и теплотой, чтобы Розка ободрилась и усмехнулась, а то и фыркнула, что она не неженка, с которой нужно сюсюкаться.
– Конечно, ощущаешь, с твоей ситуацией, – Роза говорит так тихо, словно не хочет, чтобы ее услышали, но Тоня слышит и наконец-то понимает, почему подруга запнулась, свернула все свои мысли и принялась извиняться.
Потому что Розка, даже рассказывая о своей головной боли, думала о ней тоже.
Потому что Тоня действительно другая: видит и слышит то, чего нет, пьет таблетки и осторожно называет это особенностью, ведь до сих пор в ее собственном доме висит некомфортное табу на разговоры об этом, на называние вещей своими именами. Оля пока не особо понимает, отец безучастен в этом вопросе, а мать только напоминает пить таблетки и контролирует, чтобы не стало хуже. Лишь Ирка и Розка постоянно интересуются самочувствием и волнуются.
Сейчас Розка тоже беспокоится, хоть и имеет свой собственный тяжелый груз на душе. Внутри все расцветает и сжимается от ощущения заботы, Тоня не сдерживается и улыбается.
– А, да брось ты, я вообще не думала об этом, – она отмахивается, для нее это сейчас такая ерунда по сравнению с возможностью сделать открытие, а Роза хмурится и скрещивает руки на груди.
– Э, пургу не неси. Это серьезно так-то.
– Так не обо мне сейчас же.
Пятифанова не находит ответа, хотя будь она в лучшем состоянии, если бы она сейчас пару минут назад не рассказывала о чем-то сокровенном и выбивающим из колеи, то, может быть, приструнила бы Петрову сейчас как следует.
– Пошли уже, заяц, а то мы так до тебя не дойдем, – вздыхает Розка. Тоня следует за ней, и к первоначальному разговору они не возвращаются больше.
Тоню, в целом, все устраивает. Розка выглядит лучше, беседа с перепалкой действительно пошла на пользу, а у самой Петровой теперь есть пища для размышлений.
Да, она бы солгала, если бы сказала, что ей было достаточно сказанного. Хотелось услышать больше, но Роза, кажется, достигла лимита в откровенных разговорах не то что на сегодня, а на ближайшее время.
Пока что стоит остановиться на том, что есть.
Когда они подходят к дому Тони, Роза неловко топчется рядом, словно хочет что-то сказать еще, хмурится в поиске нужных слов. В итоге просто выдает:
– То, че я тебе наныла… Никому не слова. Мне, бля, если честно, не в кайф вообще, че я тебе рассказала, но уже как есть.
Тоня не обижается на ее слова – знает, что Розке это не нравится, потому что в ее глазах – это слабость, а слабой Пятифанова быть не любит. И оттого ценно, что Петрова от нее чего-то добилась сегодня. Очень-очень важно. Помогает почувствовать себя особенной, потому что, несмотря на все протесты и нежелание рассказывать, Розка чем-то да поделилась. Доверила ей свое беспокойство. Свою тайну.
Тоня обязательно будет беречь.
Тоня берет ее руки в свои; осторожно и мягко проводит теплыми, окутанными в рукавицы пальцами по чужим замерзшим, бледным ладоням. Успокаивает и уверяет, как она обычно делает это с Олей, когда той нужна поддержка старшей сестры. Сжимает их со всей нежностью и любовью.
– А я рада, что ты рассказала хоть что-то. У тебя хоть лицо проще стало, – говорит Тоня, слегка подтрунивая, наблюдая за тем, как Розка закатывает глаза. – А если серьезно, Роз, я, правда, рада. То, что тебя гложет… Я не знаю, что конкретно ты имела в виду под другой, но ты не переживай, я приму тебя любой.
Тоня поднимает на подругу свой взгляд полный понимания и уверенности, показывая всю свою искренность и серьезность. А у Розки щеки алые – наверное, снова из-за мороза, думается Тоне. У самой щеки тоже вспыхивают, потому что нравится такая Розка, потому что ловит себя на мысли, что пытается запомнить ее, потому что все еще держит ее руки в своих.
Роза первая прерывает все, пряча руки в карманы.
– Холодно, бля. Я пошла.
Тоня кивает, но этого совсем не хочется. Внезапный тоскливый осадок охватывает ее; вот бы можно было как-то продлить это мгновение уязвимой открытости между ними.
Роза разворачивается и уходит, но через несколько шагов замирает и оборачивается, ссутулившись немного, с все еще алыми щеками.
– Тох… Спасибо, ну, за все.
Розка уходит, а у Тони сердце буянит и требует большего. А в голову лезет неправильная, скверная, но до чего же привлекательная мысль, от которой дрожь пронизывает все тело. Почти нереальная, но такая желаемая.
Тоня ведь тоже другая, и не в том смысле, о котором сегодня вспоминала Пятифанова.
Тоня другая, потому что ей помимо мальчиков нравятся девочки.
Ей нравится Розка.
Наблюдая за исчезающим в лесу силуэтом, она позволяет себе помечтать – быть может, Розке она тоже нравится?