О значении слова "другая" (1/2)
С Розкой тяжело. Она вспыльчивая, любит распускать руки и ругаться, как сорвавшаяся с цепи собака, которую нужно еще приручать и дрессировать. От ее криков, где дай бог каждое пятое слово цензурное, у Тони болит голова каждый раз, но она твердо держится, принимая агрессию за испытание, которая она должна пройти не столько даже ради сохранения дружбы, сколько ради самой Розки, чтобы понять и помочь. Эта истина, красивая и благородная, как на ладони лежит и для самой Петровой, и для всех остальных, кто ее знает.
А еще есть где-то далеко спрятанное, укромное для себя, потому что сердце стучит как бешеное в таких моментах, дыхание подводит, а все тело слегка потряхивает от возрастающего приятного волнения.
Азарт покоряет ее каждый раз и вознаграждает за каждую победу, которая ощущается как прорыв через очередной барьер недоступности Пятифановой. Словно она проникает под слой за слоем, наконец-то получая лакомые кусочки неизведанного, изучая их, пока лавочка не прикрыта. Пока улыбки на губах у них обеих после очередного разлада. Пока у Розки смягченный взгляд, спрятанный под наигранным раздражением.
И все же с Розкой тяжело – она всегда до последнего гнет свою линию, авторитарно и бескомпромиссно. Только когда по мелочевке стычка, она уступает и усмехается от вида довольного личика белобрысой подруги.
Вот, например, только на днях утром поспорили про идею рассказа, заданного по литературе. На удивление прочитавшая его Розка гнула свою линию, но с каждым аргументом версия Тони становилась логичнее. Петрова топила ее с таким запалом и не стеснялась, что в итоге Пятифанова не выдержала, расхохоталась и похлопала ее по плечу, сообщив, что та ее убедила.
Это была такая мелочь, но это словно сотворило чудо для них обеих. Тоне было приятно, что к ней прислушались, что с ней согласились. А еще Тоня видела этот мягкий и не типично нежный взгляд, который заводил и переворачивал все в душе, дразнил как намек на существование другой Розы. Той, до которой нужно раз за разом пробиваться через шипастую изгородь.
Жаль лишь, что лед не тает, если вопрос серьезный. Тоне в какой-то момент становится недостаточно мелочей, ей нужно выходить победительницей в чем-то по-настоящему важном. Ей хочется наконец-то сделать из Розы открытую книгу, а не пытаться предугадать, что скрывается за переплетом обложки хулиганки.
Тоне кажется, что там очень тонкая и нежная натура, но доказать она не может, а хочется знать до мурашек. Так сильно въедается в мысли эта идея, что иногда самой страшно и неуютно, но в то же время так сладко предвкушение от возможной правоты. От того, что возможно будет сжать Розу в своих объятиях, успокоить ласковым и надежным словечком, чтобы та улыбнулась и поверила, а еще–
Тоня шлепает себя обеими руками по предательски вспыхнувшим щекам, отгоняя странные, практические срамные мысли. Ей сейчас не до собственного разбушевавшегося океана чувств – все потому что Пятифанова приходит без настроения. С красными от недосыпа глазами и ужасно уставшим, разочарованным в чем-то взглядом.
Тоня, периодически съеживаясь от ворчания и ругани Розки, пытается узнать весь день, что не так.
Вчера все было хорошо, смеялись и улыбались в компании Бяши и Польки, а еще – друг другу.
Сегодня Пятифанова молчит, не саботирует урок переписками на листах, не провоцирует Лилию Павловну ни на одно замечание, не подкалывает подружек и не гаркается с парнями из параллельного класса на переменах.
Роза молчит или говорит, что все нормально, что никаких проблем, что она просто не выспалась. Тоня знает, что из этого всего правдой является лишь недосып. Оставляет попытки пробиться где-то после третьего урока, давая ей небольшой перерыв от беспокойства и опеки, но это лишь затишье перед бурей; потому что их дружба – у Тони в груди резко неприятно все сжимается от этого слова – это поле битвы, и она не планирует отступать. Роза это прекрасно знает.
После школы, когда доходят все вместе до перекрестка, где обычно расходятся; когда Бяша уходит в направлении своего дома, Тоня хватает Розу за руку, чтобы та потеряла последний шанс смыться куда подальше от настойчивой подруги.
– Проведешь меня сегодня? – спрашивает Петрова.
Видит, как Розка изгибает бровь в немом «ты, блять, сейчас серьезно?»; как в глазах отражается сопротивление этой идее. Только вместо того, чтобы послать подругу, Роза вырывает руку, сует их в карманы куртки и тяжело вздыхает – даже не наигранно в этот раз, а по-настоящему.
– Ой, блять, Тоха, заебала, – отвечает она. Достает пачку сигарет и зажигалку из кармана, чтобы закурить. Всегда так делает, когда что-то или кто-то нервирует. Лицо ее окрашивается в красивый, нежный румянец – под гнетом мороза, видимо. – Пошли.
Она делает затяжку и шагает вперед в сторону дома Петровой. Тоня за ее спиной улыбается, но победе радоваться рано – им еще предстоит допрос с пристрастием и ругань Пятифановой.
Роза соглашается провести, хотя знает, что Тоня будет ее раскалывать, как грецкий орех на перекус, долбить молотом тяжелых вопросов, от которых увиливать под напористым взгляд Розке становится с каждым разом все сложнее. И все же – соглашается.
Петрова скачет вокруг нее, то с одной стороны, то с другой; выжидает, когда они зайдут в лес, где никого нет; когда они будут наедине. Лишь тогда появится небольшой шанс на то, что она выбьет из Пятифановой откровение.
Тоня подкрадывается к ней осторожно, сокращая дистанцию, и цепляется ей под руку, отмечая, как Розка от этого шарахается, но не отталкивает ее.
Это удивляет – Роза ни разу от этого раньше не вздрагивала. Хмурится, продлевая тишину на несколько минут, вкладывая очередную деталь о Розе в воображаемую папку с личным делом в голове, словно улику. С ней пока непонятно что делать, но нутро подсказывает, что нужно запомнить.
Роза тяжело вздыхает, первая прерывает тишину:
– Ну, че тебе? Сейчас же котелок взорвется от того, как хочешь спросить.
Тоня теряется и молчит некоторое время. В конце концов, набирается смелости и говорит. Продолжает то, что не давало покоя в школе.
– Роз, ты знаешь, что я хочу тебя спросить.
Та отворачивается, смотрит куда-то вдаль, выдыхая дым сигареты. Цокает языком.
– Знаю.
Это как будто не облегчает все, а усложняет. Тоня уже чувствует иголки вокруг подруги, и стоит лишь прикоснуться – уколется. Предвкушение вызывает вместе с тяжестью странный трепет.
– Ну? Так что, может быть, расскажешь? Ты же знаешь, я никому не скажу. Да и лишних глаз и ушей сейчас нет.
– Бля, Тох, ответ все тот же. Нормально все.
У Тони все в какой-то странный клубок внутри собирается. Роза продолжает ей нагло врать в лицо. Она хорошо помнит лицо подруги перед началом занятий – разбитое и не выспавшееся. Такое, словно случилось что-то страшное. Привычный яркий, пылкий взгляд был настолько потухшим, что Петровой стало жутко и тревожно.
Такое лицо у Розы было тогда, когда Ира пропала несколько лет назад в начале их дружбы, когда по поселку маньяк шастал. Тоне утром стало страшно, что с общей подругой снова что-то произошло, но Бяша, словно хотела опровергнуть накатывающие неприятные мысли, в класс влетела с привычной солнечной улыбкой. У Тони как будто камень с плеч упал, а Розка все такой же осталась.
Тоня набирает в грудь воздуха и шумно выдыхает. Собирает мысли в кучу, немного отстраняется, но при этом дистанция между ними остается не слишком далекой – чтобы Пятифанову в любой момент схватить и не отпустить, пока не расколется.
– Твое нормально не такое. Я же вижу, что что-то случилось. Дома? – последнее слово звучит тихо и осторожно, и Роза кривит лицо в болезненной ухмылке.
– С мамой все нормально, мы не ругались, – сразу же отвечает та.
Тоня хмурится. Идей нет никаких больше, потому что Роза, если дело не касается и семьи или друзей, особо не парится ни о чем. Даже за оценки, если иногда все же переживает, когда учителя ее за двойки совсем прижмут, никогда не тревожится так.
Понимание, что за переживаниями Пятифановой скрывается нечто совершенно новое, заставляет впиться ногтями в ладони. Роза сейчас для нее вновь как книга, а в ней – закладка на одной из страниц, нужно лишь слегка поддернуть пальцем нужную страницу и раскрыть, но сделать это осторожно, аккуратно, чтобы не повредить мягкий переплет.
Это уже не просто интерес, это – настоящая одержимость, и прямо сейчас Тоню это в себе не пугает, лишь подталкивает в пучину искушающего неизведанного.
– А что тогда, Роз?
Петрова прыгает вперед и становится на пути, смотрит прямо на подругу, не сводит уверенный горящий взгляд. Такой, который дает Пятифановой понять, что она не отвертится.
– Да какая нахуй разница, – тараторит подруга агрессивно и громко, в чью речь просачиваются маты, выдавая волнение. Роза делает очередную затяжку, сжимая сигарету сильнее, чем нужно, и снова отводит взгляд, словно ее это поможет. – Надо будет, расскажу. Пошли уже.
Роза делает шаг в сторону, чтобы обойти, но Тоня, словно отражение в зеркале, делает шаг влево, перекрывая ей дорогу. Пятифанова не теряется, повторяет все то же самое, но теперь в другую сторону, впрочем, как и Петрова, которая тоже не намерена отступать; они обе, как малые дети, пытаются не уступить друг другу.
Наблюдая за тем, как выражение лица Розки все больше теряет запасенную на подругу терпеливость, она продолжает стоять на своем, а на уголках ее губ появляется предательская ухмылка, когда Роза дергает руками, чтобы поднять, замахнуться да как дать леща ей, но в итоге опускает и сжимает кулаки.
Тоне кажется, что она сейчас играет с диким зверем, но есть одна загвоздка – зверь был давно приручен.
Роза на нее в жизни руку не подымет; ее потряхивает от бессилия перед Тоней.
Родной язык грубости здесь не работает.
– Охуеть как по-взрослому, Тонь, – привычное, игривое и такое пятифановское Тоха заменяет ласковое прозвище, в которое вложено все бессилие и усталость от этой всей ситуации. А дальше – вновь раздражение по нарастающей. – Тебе не ясно? Тебе, блять, так сложно оставить меня в покое?
Петрова зависает на секунду, не веря своим ушам. Пораженная очередной волной защиты, она пытается найти какие-нибудь мирные слова, но все это безуспешно, поскольку ее настойчивость перерастает в негодование, которое выплескивается из нее ядовитой обидой.
Почему Роза не может просто рассказать ей что-нибудь важное? Разве Тоня не сделала достаточно, чтобы заслужить доверие? Разве она не рассказала ей еще что-нибудь важное о себе раньше? В чем разница сейчас?
– Да, сложно, – Петрова решает прикрикнуть на подругу и одарить ее самым пронзительным взглядом зеленых глаз, в которых скрывается обида. – Потому что мне, блять, не все равно!
Потому что Тоне хочется, чтобы их доверие и готовность открыться работали в обе стороны. Она признавалась Розе во стольких волнующих ее вещах. Она ведь рассказала Розе о своем положении и таблетках. Тоне это далось нелегко, спору нет, в этом она Пятифанову сейчас понимает. И все же, она это рассказала, потому что доверяет Розе.
А Роза ей, видимо, нет. И от этого так горько и противно на душе, а к горлу подкатывается ком из противоречивых эмоций. Ледник Пятифановой не пробить, если она сама не захочет его расколоть, – вот суровая правда, в которую Петрова верить не хотела.
Да разве это честно?
Розка все так же отмалчивается на ее искренность, не решается дать внятный ответ. Лишь докуривает сигарету и готовит вторую. Она практически никогда не курит две сразу.
Тоня горько усмехается – понимает, что Розе действительно тяжело. Но стоит ли это ее упрямство сейчас перед ней, если так внутри что-то дерет, нарушая душевное равновесие?
Тоня кусает верхнюю губу и думает. На ее пути – две дороги; одна ведет к продолжению спора, результатом которого может стать полная ругань и прекращение общения на неопределенный срок, пока обе не остынут; вторая же – исполнять роль зайчихи, дать заднюю и молчать, отпустить ситуацию и… забыть это обреченное выражение лица Розки?