Часть 6. Тризна (1/2)

Тризна — то, от чего эдайн высоких родов отказались после Первой Эпохи.

Лотириэль сидела рядом с отцом, одетая в цвета Дол-Амрота и увенчанная драгоценной диадемой, скреплявшей длинные косы. Она никак не могла перестроиться на праздник, мысленно все еще оставаясь среди зеленых курганов, осыпанных цветами. Плач превратился в смех, и она знала, что король Теоден покинул мир в пору старости, гордый и не утерявший доблести и твердого рассудка, так, как, наверное, рохиррим желали каждый для себя.

Широкий зал Медусельда освещал двойной ряд факелов и разожженный очаг. Латгард сказала ей, что во времена ее бабушки во время праздников мясо жарили прямо на нем, но выросший в Гондоре король Тенгель отказался от этого обычая. Сидеть с едой над костром в центре королевского дворца словно в лесу — это было странно. С другой стороны, Лотириэль могла это объяснить холодными местными зимами, и, раз уж Медусельд все равно необходимо прогревать, отчего бы не сэкономить топливо.

Куда как страннее было ловить себя на мыслях об этом, когда сами эти мысли прогуливаются среди высоких зеленых курганов, по свежему дерну, там, где нашли покой павшие королеи, ни одного из которых Лотириэль не знала. Тяжелое платье и торжественно-холодное выражение были притворством, прятавшим смятение.

Воины пили стоя, высоко поднимая наполненные до краев кубки. Роханская брага таяла на языке словно терпкая сладость, и Лотириэль отнеслась к ней с настороженностью.

Тут вперед — прямо перед троном — выступил юноша, безбородый и тонкий словно древко копья. Голос, уже знавший ломку, но отдававший журчанием светлого ручья Эдораса, завел звонкую песню на рохиррике, и звуки ее уносились ввысь. Изрисованная лютня молчала, только плавное касание струн задавало первые доли. Медусельд умолк, только слабым эхом отвечал юному певцу. Голос был окрашен молодостью и свободой, так пели молодые парни, поступавшие на службу на «Армин» — лебединый корабль, подаренный принцем Имрахилем своей жене. Чувство удовольствия зародилось в груди, и Лотириэль взглядом блуждала среди высокого свода пиршественного чертога, краски которого в свете факелов казались живыми. Медусельд не знал подвесных люстр, и Лотириэль видела, как тянущийся к небу дымок вился среди красных и желтых балок, прячась в тенях у самого потолка.

И все-таки это не морская песня, не куплеты команды «Армин». Слишком много в ней алого и зеленого, как в летних лугах берегов Энтавы. Это песня для Ваны, а не для Уинен.

Песни рохиррим не походили на эльфийские ни манерой исполнения, ни гармонией музыки, ни оставленными ощущениями.

Песня о королях Рохана, что сложил старый бард Глеовин, что днем пели воины, круг за кругом проходя вдоль тропы курганов, была не плачем, а сказанием о том, как один за другим короли Рохана — Марки, так говорили рохиррим — со своими эоредами находили пристанище среди своих предков.

Песня же молодого барда была совсем неровной в плане ритма, словно ей в нем было тесно. Это тоже было сказание — но не о ратных подвигах.

Принц Имрахиль сидел подле короля Элессара, Лотириэль рядом с ним. По другую же руку от нее расположился лорд Эркенбранд, и глаза его были закрыты. Лотириэль повернула голову к королю Элессару — и королеве Арвен. Та словно почувствовала ее взгляд и повернулась к ней. В неровном свете было тяжело говорить наверняка, но Лотириэль показалось, что глаза ее влажны.

Над песнями и историями Лотириэль никогда не плакала, и сентиментальность такого рода была чужда ей.

Эркенбранд коснулся ее руки, и Лотириэль едва удержала себя от того, чтобы не дрогнуть.

— Он повествует о широких лугах и табунах, которые теперь принадлежат молодому королю, — тихо сказал он, кивком указывая на юношу.

Голос барда потонул в криках зала, когда рохиррим воздали троекратным пожеланием здравствования Эомеру.

Но этот вечер окрасился не только восхвалениями и воспоминаниями о жизни павших в Войне Кольца, но и объявлением знатной помолвки.

Рохиррим вряд ли были громче моряков, что перекрикивали шторма бурного моря, но Лотириэль была не на открытой палубе, а заперта в стенах Медусельда, и потому грохот пожеланий, последовавших после слов короля Элессара, чуть ее не оглушил. Вперед выступил огромный — крупнее даже Эомера — седовласый мужчина с длинной будто раздвоенной бородой и с глубоким уродливым шрамом, который пересекал его правый глаз. Передвигался он медленно, с трудом передвигая одну ногу, но от помощи своих оруженосцев отказался резким взмахом руки.

— Поздравляю тебя, воительница Марки! — низким грудным голосом провозгласил он. — Желаю тебе многих лет процветания!

Эовин наклонилась вперед, целуя этого старого великана.

— Благодарю, Альдор Этельхард! — весело сказала она.

— Не каждый день в Марке празднуют такое событие, — поклонился уже Фарамиру старый воин. — Я прибыл сюда с Севера Марки, дабы засвидетельствовать свое почтение.

— Мы признательны тебе, Всадник с Севера, — ответила Эовин.

— Пусть будет во благо нашим землям это решение. — Он повернулся к королю Эомеру. — Теперь ты последний из тех, кто претендует на королевское наследие Эорла, молодой Эомер, тебе я желаю крепкой хватки и хладнокровия.

— Я рад слышать это из твоих уст лично, — ответил Эомер.

С этими словами старик еще раз поклонился королевскому столу и медленно развернулся, направляясь к своему месту.

Принц Имрахиль обернулся к Эркенбранду.

— Кто это? — тихо спросила он.

— Альдор, сын Айкена. — Эркенбранд чуть прищурился. — Он содержит большой отряд воинов, что охраняют наши северные равнины от дикарей, переправляющихся через отмели Андуина. Вся жизнь его прошла в битвах, его слово многое значит для эорлингов. И внуки его, что живут с ним в северо-восточном Волде, станут наследниками обширных владений — сейчас полупустых.

Имрахиль медленно кивнул, вглядываясь в лица высшей роханской знати.

Лотириэль надкусила местное яблочное лакомство, похожее на свежий рыхлый хлеб с чудесным кислым привкусом.

— Внуки? — тихо переспросила она.

— Этельхардом — благородным — Альдора прозвали за преданность королям Марки и военную доблесть. Его сыновья участвовали в походе на Изенгард и в Пеленнорской битве. — Эркенбранд умолк на мгновение. — Ни один не вернулся.

Лотириэль внимательно посмотрела на пившего брагу старика, что по-молодецки утирал бороду широкой ладонью. Ярко-зеленый стяг был растянут над высоким столом. Широкие стежки изображали голые сосны и дикую гриву.

— Он в родстве с королем Эомером? — спросила Лотириэль. С геральдикой роханских домов она была знакома довольно поверхностно.

— Он был братом королеве Эльфхильде — жене короля Теодена. Она родом из низин Волда, где дуют суровые ветры, а большую часть времени люди проводят в седле.

Лотириэль ухмыльнулась про себя, раздумывая, не кажется ли она хорнбугскому маршалу до смешного изящной и манерной, словно фарфоровая куколка, расписанная индиго и басмой и затерявшаяся среди оружия и доспехов погребальных сокровищ.

Принц Имрахиль поднялся, и Лотириэль встала следом за ним. Отец отодвинул высокий стул, помогая ей выйти из стола. Герион Морин немедленно оказался рядом с ней, подавая из рук в руки тонкий футляр из лебетрона. Чувство скряжничества Лотириэль было не свойственно, но леди Эовин была человеком посторонним, и для морской принцессы было чудно щедро одаривать не дол-амротскую, а роханскую деву. Она обошла стол, привлекая внимание всех в зале, и остановилась там же, где до нее стоял Альдор Этельхард. Лотириэль встретилась взглядами с Фарамиром, который, сохраняя сдержанный вид, улыбнулся ей. Король Эомер поднял руку, призывая своих людей к тишине, когда Лотириэль сделала еще шаг вперед, оказываясь напротив леди Эовин.

— Леди Эовин, — звонко сказал Лотириэль, и, словно льняное платье, сбросила с себя неприличествующую моменту скованность. Она тоже улыбнулась, позволяя звенящей по ее венам силе эльфийского обаяния растаять в лицах окружающих. Ее учили публичным речам с ранней юности, и ощущение тщеславного волнения отдавалось жаром в теле.

Эовин, повинуясь незаметному жесту Фарамира, тоже встала. Лицо ее сияло, и она была красива, как героиня древних сказок.

— Так как здесь нет ни моей тети леди Ивриниэль, ни леди Фаротвен Миримэ, этот дар я вручаю вам из собственных рук. Синие камни — знак рода Дол-Амрота и дочери принца Адрахиля леди Финдуилас. Пусть с вами будет благословение женщин Дол-Амрота и пусть оно принесет вам радость и счастье в браке с Наместником Фарамиром.

Лотириэль в тишине звонко повторила свое благословение на древнем наречии квенья, призывая в свидетели покровителей морских владык, и протянула Эовин драгоценный дар.

В тишине та откинула крышку футляра, затаив дыхание глядя на сапфировый пояс, тлеющим огнем сверкавший на черно-эбеновом бархате.

— Согласно легенде, камни, из которых сделаны звенья пояса, добыли на землях, что долгие годы ограждали мир Средиземья от зла Ангмара. — Лотириэль пожала плечами. — Теперь уже никто доподлинно не знает, правда ли это, но, думается, что лучшей владелицы им нечего желать.

Эовин бросила на нее дерзкий взгляд, вспоминая прежний упрек Лотириэль, а потом смущенно опустила взгляд, рассматривая камни. Лотириэль повернулась к Эомеру.

— И тебе мои пожелания, молодой король Марки, — медленно сказала он, и роханское слово на ее языке прозвучало музыкой.

Эомер медленно кивнул, благодаря ее.

Фарамир выступил чуть вперед, и Лотириэль поцеловала его в щеку. Дар для него тоже был поясом — но уже тканым, из драгоценных нитей, разве что узлы перевязи сделаны из кожи, и широким, словно кушак моряков, ценным не столько золотом — его хватало, — сколько самоличной работой дочери принца Имрахиля.

Лотириэль ждала еще какой-нибудь песни от молодого барда, но один из воинов вскочил и завел веселую песню на рохиррике, вызвавшую улыбки на лицах роханских вождей, короля Элессара и даже Митрандира — тех, кто понимал этот язык. Напев был веселый, песню подхватили множество голосов, а потом зал взорвался от хохота. Эовин чуть покраснела, смущенно о чем-то говоря Фарамиру, Эомер же не скрывал ухмылки. Лотириэль прекрасно могла понять о чем песня и без перевода. В Дол-Амроте о горячих ночах и пылких объятиях любили петь не меньше.

Под крики и улюлюканье двое мужчин выкатили огромную бочку, с трудом сняли с нее обручи и, наконец откинув крышку, почерпнули темной густой жидкости. Один поднес широкий кубок конунгу. Эомер взял его двумя руками и единым махом выпил до дна. С громким придыханием Эомер утер рот тыльной стороной ладони и засмеялся.

— Угощай всех, сенешаль Этла! Пусть ни один не выйдет из палат твердой поступью!

Рохиррим встретили эту фразу громким одобрением. Этла — полноватый мужчина в длинной алой рубахе со связкой ключей на поясе — подтолкнул молодого парня к бочонку, властной рукой отгоняя желающих без очереди попробовать сладкий напиток. Парень только и успевал, что наполнять кубки. Выдержанная брага и мед источали терпко-сладкий аромат, крики становились все громче и громче.

— Помню, помню как бывало конунг Теоден заговорит о том, чтобы открыть запасы, так лишь силой удержать можно было его!

— А говорят, что когда Медусельд был построен, то Брего приказал каждому из своей дружины дать столько браги, сколько тот захочет. А один так и вовсе в такую вот бочку прыгнул — да и захлебнулся!

— А я слышал, что бочки эти заложили еще во времена Хельма Молоторукого! И когда дунландцы взяли Эдорас, то никто не смог открыть их!

Имрахиль опрокинул в себя кубок единым движением. Выдержанный не один десяток лет напиток вполне мог свалить его с ног. Лотириэль со смехом шелковым платком утерла подбородок отца.

Проворный Этла хлопнул в ладоши, и над Медусельдом пронесся пронзительный вскрик флейты.

А потом заиграла музыка — больше ритмичная, чем напевная, мало похожая на широкие песни рохиррим, но в центр зала немедленно выпорхнула стайка девушек, со смехом вытаскивающая со скамей мужчин.

Начались танцы, и Лотириэль горящими глазами глядела на деревенские притоптывания и прыжки. Она могла сколько угодно то упрекать, то одаривать леди Эовин, но зато теперь почувствовала шевелящуюся внутри зависть от того, как задорно роханская принцесса отзывалась на веселье музыкантов.

Эльфхельм, чьи идеи, как она думала — как она знала, — были в некотором роде отправной точкой ее присутствия в Медусельде, посчитал со своей стороны недопустимым дать ей томиться.

— Разве госпоже с Запада не хочется танцевать? — спросил он, вырастая над столом и весело ухмыляясь не только Эркенбранду, но даже принцу Имрахилю.

Лотириэль посмотрела на танцующих.

— Но я не умею, — ответила она.

Эльфхельм посмотрел на нее словно на идиотку. Она не стала скрывать совершенно взаимный взгляд.

— Я не знаю роханских танцев, — объяснила она.

Эльфхельм рассмеялся, но в его случае это был не вежливый смешок, а басовитый хохот, отдавшийся в другом конце стола.

— Так мой сын сочтет за честь научить настоящую нуменорскую принцессу придворным танцам Эдораса, если она не откажет, — то ли издеваясь, то ли говоря серьезно ответил он.

Предложение Эльфхельма не подразумевало отказа — и Лотириэль посмотрела сначала на него, а потом на отсалютовавшего ей кубком молодого мужчину с нескрываемым выражением недоверия.

Король Элессар перегнулся через принца Имрахиля и похлопал Лотириэль по руке.

— Они смеются, госпожа, это не так сложно. Танцы здесь не имеют ничего общего со сложными фигурами Минас-Тирита.

— Я бы очень хотела, однако…

Лотириэль посмотрела на отца. Она, признаться честно, не могла представить закованного в броню роханского короля веселящимся, но хорошим тоном было бы сначала отдать танец Эомеру, хозяину дома, и только потом кому-то из его людей.

— Здесь не придерживаются принятого в древних домах Гондора церемониала, — пояснил Элессар. Отец пожал плечами, и, прежде чем он пришел ей на помощь, король Элессар движением руки позвал сына Эльфхельма.

Тот подошел к ней, низко кланяясь и выглядя далеко не таким смелым в непосредственной к ней близости.

— Мое имя Эльфбанд, госпожа, — тихо сказал он. Он смущался одновременно и ее, и ее окружения.

Лотириэль с подозрением опустила свою ладонь в широкую лапищу Эльфбанда, едва подавляя легкий вскрик, когда он порывистым движением утащил ее с возвышения в зал. Тут он был гораздо смелее.

Это и вправду оказалось совсем не сложно. Главное — поймать такт музыки и поглядывать по сторонам, повторяя разномастные движения.

И напоминало танцы Дол-Амрота. Только не придворные.

Когда музыка остановилась, Эльфбанд не отпустил ее, передав из рук в руки Сигвульфу, а потом Лотириэль танцевала с Эльфхельмом, который не упустил возможности ухватить ее за талию, кружа в воздухе.

Потом ее перехватил благословенный Анаронд. Его было куда проще утащить к Морину и людям Имрахиля, которые окружили одну из бочек с элем. Лотириэль они со смехом подали наполненный до краев кубок, благодаря рохиррим за щедрое угощение. Лотириэль взяла и второй кубок — но не для себя.

Амротоса она нашла в тени за высокими столбами.

— Самая вкусная дичь, что я пробовала, — звонко начала Лотириэль. — Но рыбы считай что и нет. Зато есть вот это, — заметила она, протягивая ему кубок. — Не могу сказать, что принц Имрахиль очень рад тому, что его люди спаивают его же дочь, по крайней мере, без соблюдений правил старшинства.

Амротос улыбнулся.

— Сладкий роханский эль и местный мед им нравится. — Он с удовольствием принял напиток из ее рук.

Лотириэль засмеялась.

— Наивный. Дол-амротцы давно смешали его с ромом. — Она села рядом с братом. — Так почему бы тебе не пойти ко всем?

Амротос поморщился.

— Я там не у места.

Лотириэль пожала плечами.

— Вполне логично, ведь они тебя не знают. Или ты не собираешься возвращаться в Дол-Амрот?

— Король Элессар хочет, чтобы я вернулся на побережье. Он сказал, что не может причислить меня к Королевской Гвардии. Конечно, если Фарамир согласится принять меня в Итилиэне, он не возразит, но…

Лотириэль вздохнула.

— В Дол-Амроте совсем не обязательно сидеть в форте или Затопленном городе. Езжай к Эрхириону, севернее, к устью Рингло. Там рядом Анфалас и земли лорда Голасгиля. Эрхирион его хорошо знает. Отец желает наладить торговые пути с севером в обход Андуина и столицы, тебе найдется много работы.

— А ты?

— Зиму я проведу, конечно же, с Фаротвен в форте Дол-Амрота, а следующим летом тоже поеду к Эрхириону, поближе к гаваням Эделлонда. Твое семейство планирует там возводить новые верфи. Раз мы теперь торгуем с Умбаром, нам нужны корабли.

Амротос задумался, будто пробовал на вкус ее слова.

— Разве не пираты Умбара пожгли наши караваны?

Лотириэль молча разглядывала осунувшееся лицо брата.

— Какого ответа ты от меня ждешь? — тихо и со всей серьезностью наконец спросила она.

Амротос открыл было рот, но промолчал.

Лотириэль поцеловала его в щеку.

— Пойдем к Морину. Ты сын принца Имрахиля и не должен отталкивать его людей.

Амротос скорчил гримасу.

— А если я не хочу?

— Тогда тебе не стоит надеяться, что они отдадут за тебя свои жизни, — серьезно ответила Лотириэль.

Амротос снова хотел что-то ей возразить и снова осекся.

Лотириэль удержала себя от того, чтобы коснуться его лица.

— Я так и не извинилась за свою выходку, когда ранила тебя в глаз. Это было недопустимо. Прости меня.

Амотос покачал головой.

— Ерунда. Я наговорил всякого.

— Нет, не ерунда. Я не могу отвечать за тебя и за твои слова или действия, но отвечать за себя — это меньшее, что от меня требуется. — Тут Лотириэль нахмурилась. — У тебя есть уязвимое место, и я воспользовалась этим. На глазах посторонних.

Амротос ухватил ее за руку.

— Ради Дол-Амрота, неугомонная! Не хватало, чтобы ты собралась устраивать публичные извинения перед королем Рохана! — В глазах — глазу — брата блеснул ужас. И некоторая доля удивления, причину которого искать Лотириэль не стала.

Она потянула руку назад, чувствуя, как ей непроизвольной болью отдается крепкая хватка брата.

— Ты был полон намерений оскорбить Эльфира и Фаротвен, я не стерпела. Я прошу прощения не за то, что заткнула тебя, дорогой братец, а за то, каким способом это сделала.

— Ты потрясающе извиняешься, сестра, — медленно ответил Амротос. — Тебе стоит меньше общаться с нашей тетушкой Ивриниэль.