Глава 5. Призрачный Пёс (2/2)

Чёрт. Ну и ситуация.

Вроде бы не в первый раз — с Гоустом они уже давно в «этой всей теме», но теперь… теперь всё изменилось.

Одна вещь — трахаться с голосом в голове, который может взять под контроль твои руки. Другая — трахаться с этим… этим… человеком. Мужиком. Голым. Реальным. Горячим, как сам ад. С членом, который явно имел на Мактавиша серьёзные планы.

Соуп выругался сквозь зубы и уткнулся лбом в ладони. Грудь ходила ходуном. В теле кипело всё сразу: желание, стыд, растерянность, возбуждение, страх. Он чувствовал себя подростком, которого застали за чем-то очень интимным.

— Джонни, — раздалось за дверью.

— Дай мне минуту, — буркнул он.

— Открой дверь.

— Гоуст, подожди.

— Открой дверь, или я её сломаю.

Джон тяжело вздохнул, щёлкнул замком — и тут же оказался втиснут жопой в стиралку под огромным обнаженным телом. Саймон прижал его, заперев с обеих сторон руками — хрен вывернешься. Горячее дыхание обдало лицо.

— Сколько ещё ты будешь убегать? — прошипел он, почти касаясь губами губ Соупа.

Карие глаза в провалах маски потемнели.

— Я не… — начал было Мактавиш, но был самым беспардонным образом прерван ладонями Райли, лёгшими на его собственные бедра.

Это способствовало стремительному перераспределению крови в организме, в результате чего его и так обделенный мозг оказался полностью лишен питания. Соуп смог только простонать что-то невнятное.

— Ты сам поехал за мной, — выдохнул Саймон. — Ты сам хотел. Или теперь передумал?

Джон молчал. Горло пересохло. Сердце колотилось так, будто он бежал милю в полной выкладке. Да он и бежал — от этого момента, от себя, от той мысли, что хотел этого безумно, и также безумно боялся.

— Посмотри на меня, — приказал Райли.

Соуп посмотрел. Взгляд из-за черепа был почти нестерпим: прожигающий, внимательный.

— Я не изменился, Джонни, — сказал Саймон. — Всё тот же голос в твоей голове. Всё так же сильно хочу тебя.

Он надавил бёдрами. Мактавиш ахнул — не потому что испугался, а потому что тело вспыхнуло. Он не был готов к этому весу, к напору, к прямоте. К этому чертовски правильному ощущению чужого возбуждения, упирающегося в его собственное.

— Гоуст… — прошептал он едва слышно.

— Громче.

— Я… я хочу тебя.

Райли зарычал и впился своим горячим ртом в его губы, жадно подминая их. Его язык толкнулся внутрь, проламывая и без того хреновую оборону Мактавиша.

— Это тело — временное, — прохрипел он, вырывая себя из поцелуя и прижимаясь лбом ко лбу Соупа. — Через час оно исчезнет. Останется только голос в твоей тупой башке. Поэтому если ты не выйдешь, Джонни, я возьму тебя прямо здесь. На холодной стиралке. Без всякой подготовки. И тебе это понравится меньше, чем если бы ты просто позволил себе довериться.

— Ты угрожаешь мне? — хрипло спросил Мактавиш, растеряв уже последние сомнения и остатки контроля.

— Информирую, Джонни.

***

Саймон предупредил, что во время воплощения он не будет иметь возможности подключиться к телу Соупа. А это означало, что никаких плюшек от личного невролога Мактавиш не получит — ни купирования боли, ни веселенькой внутренней вибрации для обострения ощущений. Это означало, что сейчас ему придется пережить все радости первого анального секса — с огромным болтом сэра Саймона Райли — и вряд ли три дня подготовки с использованием лишь пальцев были достаточны для этого опыта.

— Встань на колени, — прошептал Гоуст, мягко, но тоном, от которого у Соупа внутри всё сжалось.

Он подчинился. Опираясь на локти и колени, встал на краю кровати, дыхание уже сбивалось. Он слышал, как Райли двигается сзади — плавно, уверенно, скользя ладонями вдоль его позвоночника, сжимая бедра.

Так, в этом положении, Мактавишу было проще представить, что ничего не изменилось. Он не видел Саймона — только чувствовал. Руки, которые гладят, давят, направляют, были до боли знакомыми. Почти такими же, какими он ощущал их все эти недели изнутри. Только… теперь тело под ними отзывалось по-настоящему. Не фантомными пульсациями, а реальной дрожью и жаром. И синяками, которые наверняка останутся после этой грубой ласки.

— Может быть больно, — предостерёг Гоуст, ладонью опираясь на его поясницу. — Потерпи для меня, Джонни.

Горячее тело прижалось к нему ближе. Соуп хрипло выдохнул в подушку, потом усмехнулся — коротко, нервно, возбуждённо.

— Давай уже сюда своё средневековое копьё, сэр Призрак.

Райли хмыкнул и вдруг наклонился и поцеловал Соупа между лопаток — неожиданно нежно. Сухая, горячая ладонь опустилась на ягодицы и развела их. Кожа горела от каждого касания.

— Иди ко мне, Джонни. Я покажу тебе, как это чувствуется — по-настоящему, — усмехнулся Гоуст, и толкнулся внутрь.

Соуп сдавленно вскрикнул. Ощущения были предельно острыми, без сглаживания, без защиты — просто член, входящий слишком быстро, слишком жёстко, и мышцы, стонущие от растяжения. Каждая вена, каждый миллиметр трения горели в его мозгу.

— Чёрт… — прошипел Мактавиш, вцепляясь в простыни.

Гоуст даже не стал ждать — задал темп с ходу, тяжёлый, требовательный. Каждый толчок отдавался острой пульсирующей болью в пояснице, в рёбрах, в горле, в черепе. Без скидок, без жалости. Джон чувствовал всё — до мельчайших микротрещин в собственной выдержке.

— Вот он ты, настоящий, — голос Райли стал хриплым. — Без всех этих наворотов. Только ты и я. Так даже лучше, разве нет? Ты же всё равно стонешь от одного моего прикосновения.

И он был прав. Всё ныло, тело пульсировало от перегрузки, но возбуждение только росло. Боль не проходила, она просто сливалась с чем-то новым, еще не познанным — с желанием, с отчаянием, с какой-то яркой, невыносимой необходимостью.

Гоуст продолжал вбиваться в него — ритмично, грубо, не давая передышки. Пальцы оставляли темные следы на бёдрах. Соуп бормотал что-то, обрывки слов — не то стоны, не то мольбы, чтобы тот не останавливался.

— Держись, сержант, — прохрипел Райли, сжимая его за талию. — Или хочешь, чтоб я пожалел тебя? Помедленнее? Поласковее?

— И не думай, — выдохнул Мактавиш сквозь зубы, дрожащим голосом. — Если уж ты здесь, делай это как следует.

Гоуст глухо рассмеялся. Его рука скользнула вниз, чуть сжала основание члена, и Соуп едва не потерял контроль.

— Прямо как я люблю, — пробормотал Саймон. — Послушный, податливый. Так и просишь: «разъеби меня, Райли». И ты даже не представляешь, как я этого хотел.

Он отпустил руку и снова рванулся в Соупа — глубже, сильнее. Тот сорвался на крик в дикой смеси ощущений — не то от боли, не то о того, как ему сейчас хорошо. Он уже охрип от стонов, от напряжения, от возбуждения, которое не отпускало ни на одну гребаную секундочку.

Джон хватался за простыни, мокрые от пота, скрежетал зубами и чувствовал, как в нем поднимается всё то, что раньше смазывали их «бонусы» — реальное возбуждение, изнанка страсти, без фильтров, без магии. Как будто всё это время он трахался через пелену, а сейчас… сейчас наконец видит.

Это все было так мучительно по-настоящему. Настоящая плоть, настоящая боль, настоящая любовь, если он осмелится это признать. Никакой ебаной телепатии. Только двое мужчин и их общая безумная одержимость.

Гоуст поменял угол — и Джон выгнулся дугой. Попал прямо в точку. Раз за разом. Удары становились все яростнее, бедра Саймона громко шлёпались о его зад, а пах пульсировал, собираясь взорваться.

— Скажи, что хочешь, чтобы я кончил в тебя, — прошептал Райли, тяжело дыша. — Скажи, блядь.

— Да, — вырвалось у Джонни, уже не голосом — шипением, — да, Гоуст, прошу. Давай. Давай в меня.

И Гоуст сделал это. Вбился до конца, замер, сдавленно рыча, впиваясь ногтями в кожу. Мактавиш почувствовал, как он дергается внутри, как тёплое семя растекается, как дрожит все тело от перенапряжения.

Он не выдержал — зажал руку на члене и кончил почти сразу, густо, на простыню, со звериным, неприличным стоном, как будто в первый раз.

Тишина навалилась глухо, нарушаемая только их тяжёлым рваным дыханием.

— Сэр рыцарь, — сипло протянул Соуп, не оборачиваясь, — это ты меня сейчас трахнул — или всё-таки пытался убить? Потому что я до сих пор не уверен.

— Я могу повторить, чтобы ты точно понял разницу, Джонни, — выдохнул Гоуст, медленно выскальзывая из него.

***

Они лежали молча. Соуп уставился в потолок, чувствуя, как по телу медленно расходится тепло — не только от близости, но и от тихого, едва уловимого счастья.

Черт тебя подери, Мактавиш, ты, похоже, втюрился.

— Слушай… — начал он негромко, не поднимая взгляда. — А сколько у тебя было носителей?

Секунду была тишина, а потом Райли коротко усмехнулся.

— Много, — сказал он. — Череп менял владельцев сотни раз. Его продавали, крали, прятали… Уж больно многим хотелось приручить дух войны.

Джонни тихо хмыкнул.

— Получалось?

— У некоторых. Большинство были слишком слабы, чтобы выдержать. Или слишком тупы, чтобы слушать. Последний… — он замолчал на миг. — Последний слетел с катушек, начал слышать меня, даже когда я молчал. Пришлось его прикончить самому, чтобы вернуться в череп.

Джонни сжал губы. Несколько долгих секунд он молчал, прежде чем выдавить:

— А… ты… ну…

Он скривился, но всё же закончил:

— …спал с кем-нибудь из них? Может, со всеми…

Наступила короткая тишина, которую разорвал глухой смех.

— Господи, Джонни.

— Ну а что, — буркнул Мактавиш. — Ты же был у них в голове. Мог управлять телом. Ты этим пользовался?

— Ты сейчас ревнуешь?

— Н-неважно, — отозвался он, закатив глаза. — Забудь.

— Нет. Это важно.

Саймон повернулся к нему всем телом, приподнялся на локте. Карие глаза за костяной маской смотрели прямо в душу.

— Ты первый, Джонни. Единственный, кого мне не захотелось делить. Единственный, кого я захотел только себе.

Он провел костяшками пальцев по щеке Мактавиша с неожиданной нежностью.

Джон фыркнул, но в груди у него стало как-то тепло и тесно одновременно.

***

Оставшиеся дни отпуска пролетели быстро. Чертовски быстро. И были окутаны дымкой — сладкой, пьянящей, совершенно невозможной.

Гоуст мог оставаться в теле всего час-полтора, а потом требовалось почти двенадцать часов «перезарядки». Так что они начали жить циклами. Полтора часа — взахлёб, на грани. В остальное время — привычный бархатистый голос в голове.

В первые дни, разумеется, никуда не выходили: успевали только дышать друг другом, трогать, целовать, трахаться так, как будто завтра мир рухнет.

Потом, насытившись хотя бы на самом базовом уровне, они начали выбираться наружу. Гуляли по набережной, пили пиво в соседнем пабе. На людях Саймон снимал костяную маску, но вместо неё натягивал чёрную балаклаву — выглядел всё равно, как террорист из дешёвого боевика, но хотя бы не вызывал детских истерик. Лицо под ней он не открыл даже Соупу.

— Да ладно тебе, — канючил тот. — Я же тебе всё уже показал. Даже больше, чем надо. Ты меня изнутри видел!

— Не сегодня, Джонни, — отрезал Гоуст. — Оставим немного тайн в этой лавстори.

Мактавиш пробурчал что-то, но спорить не стал.

Когда в один из вечеров Гоуст испарился прямо в пабе, потому что они не уследили за временем, Джон психанул, пошел в тату-салон и набил себе на предплечье череп. Мастер хмыкнул, спросил, «это из какого-то фильма?», на что Джонни ответил, что «из игры, мужик».

Когда пришло время возвращаться на службу, Соупу было… ну, грустно. Хотелось, конечно, взять череп с собой, засунуть под свою койку и пользоваться восхитительным телом Райли, когда припрёт. Но это было невозможно.

Саймон, который вообще дорвался до нормального секса впервые за сотни лет, тоже был несколько раздосадован тем, что их медовый месяц закончился. Так что они едва не поругались, как две подружки с ПМС.

Но трясясь с сумкой в автобусе, Мактавиш все же взял себя в руки. Гоуст никуда не делся — он был с ним, в его голове. И это было главное. А тело — могло подождать до увольнительной, до следующего отпуска, до отставки Джона, в конце концов.

Череп сэра Райли прекрасно разместился на полке над телеком, как будто там ему и место, и явно не собирался покидать его квартирку.

А Соуп возвращался на базу, везя с собой доказательства того, что все это было. Случилось. Произошло. Что это не сон и не шиза. Красные пятна засосов на шее, за которые ему еще предстояло ответить перед сослуживцами, и несколько селфи в телефоне с огромным мужиком в балаклаве.

С его мужиком.