Глава 4. Теперь ты боттом, Джонни (1/2)

Сержант Мактавиш.

Мой Джонни.

Лучший вариант, чтобы застрять.

Профессионал.

Способен быстро принимать сложные решения.

Необходимо держать и не отпускать.

***

Месяц спустя

— Да, вот так… Чёрт, сделай ещё раз… — выдохнул Соуп, запрокидывая голову на подушку и выгибаясь в койке. — Да, мать твою, запомни это движение, божественное вообще.

Тело било мелкой дрожью, как будто его подключили к генератору удовольствия, и каждый новый виток запускал по позвоночнику волну — от копчика до самого затылка. Низ живота невыносимо кипел, как перегретый мотор, и Соуп был почти уверен, что там внутри уже всё расплавилось к херам.

— Стонешь как звезда ОнлиФанс в премиум-подписке, Джонни, — хрипло усмехнулся Гоуст.

Рука на члене двигалась уверенно, профессионально, словно он всю жизнь только этим и занимался. А может так и было — хрен его знает, что там этот чертов призрак делал в свободное от одержимости время. Прикосновения шли изнутри тела — Гоуст щёлкал по мышцам, нервам, рецепторам в нужной, охуенно правильной последовательности, как будто нажимал комбинацию на сейфе. Только этот сейф был у сержанта Мактавиша между ног.

— Какая, блядь, у тебя специализация? — прохрипел он — Тактическая дрочка?

— Диверсионный онанизм, сержант, — лениво отозвался Гоуст. — Сначала захожу с фланга, потом беру в кольцо. Дальше — только капитуляция.

Джонни всхлипнул, засмеялся — и тут же задрал подбородок, выгибаясь: по внутренней стороне бедер пробежал ток, резанул по основанию члена и бросился вверх, к животу, будто кто-то замкнул цепь.

— Ох, бля… — прошептал он, сминая простыню в кулаке.

— Тебе нравится, Джонни?

— Мне… ох… уительно…

— Никто не сделает тебе так хорошо, как я, — мурлыкнул Гоуст. — Одно движение — и ты весь дрожишь. Хочешь, нажму тут? Или тут?.. Нет? А может, сразу —

— Да, да, господи, — выдохнул Соуп. — Делай, что хочешь.

— Опасное предложение, Джонни, — проурчал голос в голове. — Потому что я хочу всё.

Рука снова сжалась, палец провел по головке, ощущения ударили в позвоночник, и по хребту побежали мурашки.

— Гоуст… чёрт, Гоуст… — Соуп почти захлебнулся воздухом. — Ещё, пожалуйста, ещё…

— Так охуенно стонешь моё имя, Джонни. Не устаю слушать. Скажи, кому ты принадлежишь.

— Тебе… ёб твою мать, тебе… — выдохнул он.

— Вот так, — прохрипел голос. - Хороший мальчик.

Он дёрнул в последний раз, и оргазм прошёл по телу, как взрывная волна: скрутило, вывернуло, сбило дыхание нахрен. Соуп завалился обратно на подушку, выдохнул, медленно и глубоко, и просто лежал, полностью выжатый во всех грёбаных смыслах.

— Эй, Гоуст, — пробормотал он несколько тягучих минут спустя. — А тебе-то это вообще зачем?

— Конкретнее, Джонни. Уточни объект твоего замешательства.

— Ну, ты понял. Твоё щедрое метафизическое обслуживание, — буркнул Соуп, — Ты ж не получаешь от этого… ну, кайфа? Не кончаешь там в своей эфирной пижамке?

— Не всё сводится к кайфу, Джонни, — сухо ответил голос. — Но ты не совсем прав. Вся твоя телеметрия на мне, так что кое-что я чувствую. И ты даже не представляешь, как приятно трогать тебя изнутри.

Соупа передёрнуло. Отчасти потому, что звучало это крипово. Отчасти — потому что от этого у него снова дёрнулся член.

— Но я предпочитаю смотреть, — продолжил Гоуст. — Как ты выгибаешься от удовольствия подо мной. И слушать. Как ты стонешь от того, что я с тобой делаю.

— Это звучит почти романтично, дружище, — усмехнулся Соуп.

— Не преувеличивай. Я всё ещё голос в твоей голове, а не твой грёбаный Валентин.

Соуп вздохнул, закрыв глаза.

— Всё равно получается нечестно. Ты меня лапаешь, как хочешь, а я… только могу мурлыкать в потолок, пока ты там вибрируешь внутри. Я бы тоже хотел… ну, обнять тебя, что ли. Увидеть. Потрогать. Сделать хорошо.

— Отсосать?

— Иди в жопу, — фыркнул Мактавиш. — Я серьезно. Мне тяжело без… ну, настоящего контакта.

Гоуст помолчал немного.

— Я не могу выйти из тебя, Джонни, — сказал он наконец. - Без моего черепа мне не к чему привязаться, так что я застрял внутри. Смирись, контакт у нас односторонний. Я буду тебя лапать, а ты — благодарно принимать это.

— Звучит как обычная армейская дружба, — пробормотал Соуп, поворачиваясь на бок и утыкаясь в подушку.

Засыпая, он подумал, что койка у него, в общем-то, достаточно широкая. Два взрослых мужика поместились бы. Впритирку, конечно.

***

Если бы месяц назад кто-то сказал Мактавишу, что он добровольно сдаст своё сексуальное удовлетворение на аутсорс какому-то ебанутому гиперконтролирующему призраку — он бы посмеялся и пошел трахаться с кем-нибудь, кого можно хоть нормально потрогать.

После второго инцидента в душе — их стало слишком много на квадратный метр одного Соупа — он чувствовал себя… смятым. Внутри кипел хаос, в котором он не мог разобраться — гремучая смесь злости, стыда, страха. Было там ещё кое-что, что звучало как «мне понравилось», но Соуп старательно избегал мыслей об этом ингредиенте. Кто бы мог подумать, что его заводит удушение.

Гоуст сорвался. Снова трахнул Джона его же собственной рукой, вот только на этот раз это было пиздец как стремно.

После душа он долго сидел на кафеле, мокрый и сгорбленный. В голове не было ни одной связной мысли — только гул, как после взрыва. Руки дрожали. Сердце всё ещё билось в бешеном, зверином ритме, хотя всё уже закончилось, и он снова был один в своём теле.

Проблема в том, что тело не знало, что всё закончилось. Мышцы гудели, под ложечкой пульсировало, член всё ещё подёргивался в постыдной посмертной судороге. Как будто ему понравилось. Как будто мозг с воплями «что за хрень, он нас чуть не придушил!» остался в одном углу комнаты, а тело — в другом, уютно устроилось, облизывая свои порочные воспоминания.

Он чувствовал себя выжатым досуха. Смятым. Грязным.

И не мог перестать вспоминать, как Гоуст шипел ему в ухо: «Ты принадлежишь мне».

Соуп выдохнул, коротко, с надрывом, уткнулся лбом в прохладную стену.

— Блядь, — прошептал он. И повторил, глухо: — Блядь. Блядь, блядь.

Он не мог разобраться, что именно его так ломает. Страх? Конечно. Его, чёрт подери, заставили — лишили контроля, перехватили тело, использовали как куклу, как игрушку. Это было насилие, без всяких «но».

Но ещё — это был Гоуст. Чёртов голос, который не уходил из головы уже почти месяц. Который Соуп уже научился немного понимать. И Гоуст был в ярости. В бешенстве. Вышел из себя. Превратился в ебаного зверя, разозлённого, жёсткого…

Но за всей этой злостью торчала одна вещь, которая всё объясняла.

Гоуст испугался.

Это не был какой-то трогательный страх за любимого человека. Ни хрена. Это был страх потерять «своё». Жестокий, тошнотворный, животный ужас, который захватывает тебя, когда кто-то покушается на то, что ты пометил как собственность.

Соуп был его. И Гоуст не собирался отдавать его пулям, врагам, командованию или даже благородным порывам самого Джона.

Он просто не мог.

И потому взвыл. Потому сжался в яростный комок внутри его головы. Потому вырвался наружу, когда всё закончилось, когда стало ясно, что Джон выжил — и тогда уже не сдерживал себя.

Он мог остановить его — и это было особенно невыносимо. Мог вырубить его тело прямо там, на подходе. Но он не стал.

Он, блядь, позволил Джону полезть в пекло. Потому что в тот момент поверил в него. Потому что уважал его решение. Потому что считал, что Джон делает правильное.

И теперь это его же самого разрывало. Потому что он хотел контролировать, сдерживать, удерживать — а позволил Джону быть собой.

И теперь боялся, что в следующий раз тот просто не вернётся. Что его больше не будет. Что он опять останется один, в пустоте, там, где не на что кричать.

И потому теперь — с опозданием, с яростью, с бессилием — он отрабатывал этот страх насилием. Пытался вернуть контроль, хоть так. Через ломку. Через унижение. Через удушение.

Потому что только так умел.

И Соуп это знал. Он это чувствовал.

Даже когда трясся под струями душа, даже когда не мог понять, кому сейчас больше противно — ему или телу, которое всё это, мать его, пережило и даже успело кончить.

Это не была любовь.

Это была привязанность, патологическая.

Собственничество, запредельное.

Контроль, извращённый.

Но всё равно — это был страх.

Страх потерять.

Страх остаться.

Страх быть никем, если Джон вдруг исчезнет.

И как бы Соуп ни хотел отгородиться от этого — он не мог не понять.

И с этим нужно было что-то делать. Это нельзя было оставлять вот так. Делать вид, что все нормально, и Гоуст просто немного перегнул.

Это уже не про единичный инцидент. Это не эмоциональный всплеск. Это трещина. В системе. Внутри них.

То, что произошло, вышло за все возможные пределы. За рамки того, что можно оправдать страхом, злостью, привязанностью.

Слишком далеко.

И дело было не только в том, что Гоуст использовал его тело. Не только в том, что это было грубо, болезненно, унизительно.

А в том, что он мог — и сделал.

Без спроса. Без предупреждения. Без пощады.

Соуп не мог убежать от него. Не мог выйти, хлопнуть дверью, исчезнуть, заблокировать. Гоуст жил у него в голове.

Его нельзя было вычеркнуть. Нельзя было игнорировать.

И, кажется, они были обречены на эту связь до самой смерти.

Поэтому нужно было что-то делать.

Что-то настоящее. Что-то, что изменит правила.

Потому что иначе — он не продержится. Иначе либо Гоуст его сломает. Либо он сам сгорит от всего, что внутри копится, нарастает, давит, не отпускает.

Нужно было поговорить, договориться, или пойти до конца.

***

Гоуст молчал. Заткнулся, едва Соуп сполз на мокрый кафель, и с тех пор не произнес ни слова.

Даже утром — не разбудил его, не погнал на пробежку, не отчитал за медлительность.

Но Соуп сам встал раньше будильника, натянул кроссовки, вышел на улицу и побежал. Потому что это уже вбилось в мозг — «вперёд, Мактавиш, поднимай жопу, ты не умрёшь от нагрузки».

Гоуст молча смотрел. Или не смотрел вовсе. Кто знает. Может, свернулся где-то глубоко в подсознании. Может, затаился, как зверь.

Весь день Соуп прожил на автопилоте. Жевал паёк, как бумагу, ни черта не чувствуя. Говорил по делу, отмахивался от шуток, и всё время прислушивался.

И к вечеру тишина начала звенеть в ушах. Сжимала виски, словно внутри нарастало давление, как перед бурей.

Соуп переоделся, почистил зубы, лег — и не смог.

Невыносимо было ложиться в это молчание. В это «ничего не произошло».

Он сел на кровати, сжал кулаки и глубоко вдохнул.

— Гоуст, — позвал нерешительно.

— Я здесь, — сразу же отозвался ровный голос, как будто сидел там, в его башке, затаившись, и ждал.

Повисла неловкая пауза. Мактавиш пытался подобрать слова, но ничего не находилось, поэтому он просто ляпнул, как есть.

— Ты вчера меня… — он покрутил запястьем в воздухе, изображая что-то между «взбаламутил» и «вывернул наизнанку». — Напугал, чувак.

— Да, — тихо сказал Гоуст. — Я знаю.

Соуп кивнул.

— Ты не можешь так делать, Гоуст. Просто брать и вселяться, когда тебе прижало. Это… это моё тело. Я тебе не кукла.

Гоуст ответил не сразу, пауза затянулась.

— Я сорвался, — признал он наконец. — Мне жаль.

Соуп сглотнул. Честно говоря, он не ожидал, что этот призрачный ублюдок так быстро сдастся.

— Ты… не будешь так делать? — осторожно спросил он.

— Если будет угроза, я вмешаюсь, — спокойно сказал Гоуст. — Потом будем разбираться. Но без причины — нет. Не буду.

— Хорошо, — кивнул Мактавиш. — Спасибо…

Пара секунд паузы.

— Могу я взять контроль сейчас?

Соуп чуть с кровати не упал.

— Гоуст!

— Я спросил.

— Давай пока… без этого, ладно? Мне нужно немного времени… ну, разобраться во всём этом. Это было странно. И немного горячо. Но в первую очередь — странно, понял?

— Понял.

— Для начала… давай просто полежим. Кино посмотрим. Как нормальные люди, да?

— Хорошо, — согласился Гоуст. — Только я выбираю.

Соуп достал ноутбук, устроился на кровати, подпихнув подушку под спину.

— Дай угадаю, — сказал он. — Чужой? Веном? Фредди Крюгер? Только не Привидение, пожалуйста.

— Поющие под дождём.

Соуп замер. Моргнул пару раз.

— …Ты шутишь?