Часть 1 (2/2)
— Ловлю на слове, — улыбнулась Гермиона.
Джинни послала ей воздушный поцелуй и вихрем вылетела из кофейни. Колокольчик над дверью еще долго раскачивался, а Гермиона осталась сидеть одна у окна, глядя на пустую чашку и тяжелый сверток на соседнем стуле. В душе смешались предвкушение праздника и странное, щемящее чувство, что этот Новый год станет для неё точкой невозврата.
Слова Джинни подействовали на Гермиону как инъекция чистого оптимизма. Стоило подруге скрыться за дверью, как меланхолия окончательно испарилась, уступив место лихорадочному, детскому нетерпению. Она больше не хотела сидеть в кофейне, какой бы уютной та ни была. Весь смысл этого вечера теперь сосредоточился в одной точке — там, где за закрытой дверью их квартиры ждал Рон.
Гермиона быстро расплатилась, подхватила свой тяжелый сверток и выскочила на улицу. Холодный воздух больше не казался враждебным — он бодрил, покалывая щеки.
— До переулка Роз, пожалуйста, — выдохнула она, запрыгивая в припарковавшееся такси, которое заказала через приложение буквально за минуту.
В салоне было тихо и тепло, пахло старой кожей и мятными леденцами. Гермиона прижала подарок к груди, чувствуя через крафтовую бумагу твердые углы коробки из красного дерева. Она закрыла глаза и позволила воображению нарисовать идеальный сценарий вечера.
Вот она открывает дверь. Рон, услышав щелчок замка, не просто бросит дежурное ”привет”, а обернется, искренне удивленный её раннему возвращению. Она увидит, как в его глазах вспыхнет тот самый огонек, который она так любила.
— Посмотри, что я принесла, — скажет она, и они вместе развяжут ленту. Она уже видела, как его пальцы касаются тяжелых, идеально отполированных фигур. Как он замирает, пораженный деталями. Они расставят их на доске, и первый ход — пешка Е2 на Е4 — станет началом их нового диалога. Без обид, без недомолвок.
А потом они вместе пойдут на кухню. Она видела это так ясно: запотевшие окна, шипение масла на сковороде, запах розмарина и чеснока. Рон будет неуклюже нарезать овощи, она — поддразнивать его, и они будут смеяться, сталкиваясь плечами в узком пространстве кухни. А позже, когда за окном совсем потемнеет, они разведут огонь. Настоящий, живой огонь в камине, у которого они будут сидеть на ковре, укрывшись одним пледом на двоих, и тишина между ними будет не пустой и холодной, а бархатистой и полной нежности.
— Приехали, леди. — голос таксиста вырвал её из грез.
Гермиона спохватилась, поблагодарила водителя и почти выбежала из машины. Подъезд встретил её привычным запахом чистоты и тепла. Поднимаясь по лестнице, она чувствовала, как сердце колотится о ребра — гулко и часто.
— Спокойно, Гермиона, — уговаривала она себя, доставая ключи. — Всё будет хорошо. Просто будь собой.
Она осторожно вставила ключ в замочную скважину, стараясь не шуметь. Ей хотелось сделать этот момент особенным, войти тихо, как сюрприз, который вот-вот раскроется. Дверь мягко поддалась, открывая путь в прихожую.
В квартире было темно, только из гостиной лился неяркий свет. Но вместо шума футбольного матча там царила странная, напряженная тишина, прерываемая лишь приглушенным, быстрым шепотом Рона.
Гермиона замерла на пороге, затаив дыхание. Подарок в её руках вдруг показался очень тяжелым.
Весь тот хрупкий, сказочный замок из надежд и предвкушений, который Гермиона так бережно строила в такси, рухнул в одно мгновение. Звук падения тяжелой коробки из красного дерева об пол прозвучал в тишине квартиры как пушечный выстрел. Глухой стук дорогого дерева о паркет и тишина, ставшая в ту же секунду невыносимо острой.
Гермиона замерла в дверном проеме гостиной. Свет торшера, который она всегда считала уютным, теперь казался безжалостным прожектором, выхватывающим из темноты сцену, достойную самого грязного кошмара.
Рон был на диване. Его рубашка валялась на полу, брюки были небрежно расстегнуты, а на его коленях, обхватив его за шею, сидела женщина. От резкого звука падения они оба вздрогнули и синхронно обернулись.
Мир Гермионы качнулся. Перед глазами поплыли черные пятна, а к горлу подкатил тяжелый, горький ком тошноты. Девушка, чьи растрепанные локоны только что касались лица Рона, медленно выпрямилась, ничуть не спеша прикрыться. Это была Лаванда Браун. Та самая Лаванда из её отдела, которая каждое утро мило улыбалась Гермионе у кофемашины и спрашивала, как дела.
— Рон... — Голос Гермионы был едва слышным шепотом, сорвавшимся с сухих губ. В этом одном слове было всё: крушение веры, вырванное с корнем сердце и невыносимая пустота, которой она так боялась.
Рон замер, его лицо, секунду назад горевшее возбуждением, теперь стало мертвенно-бледным, почти серым. Он смотрел на Гермиону широко открытыми, пустыми глазами, и в этом взгляде не было ничего, кроме животного страха пойманного на месте преступления.
— Гермиона? Ты... ты же должна была вернуться поздно, — выдавил он. Его голос был хриплым. Он попытался отстранить Лаванду, но движения были нелепыми и дергаными.
Лаванда, напротив, сохраняла ледяное спокойствие. Она медленно поправила сползшую лямку бюстгалтера и посмотрела на Гермиону с каким-то странным, сочувствующим высокомерием.
— Оу, — протянула Лаванда, и в её голосе не было ни капли раскаяния. — Кажется, сюрприз не задался. Ронни, ты же говорил, что она завалена отчетами до полуночи.
— Заткнись, Лаванда! — сорвался на крик Рон, наконец-то соскочив с дивана. Он стоял перед Гермионой полураздетый, жалкий в своей наготе и предательстве. — Гермиона, послушай, это не то... это всё не так, как кажется... я... мы просто...
— Не то? — Гермиона наконец нашла в себе силы перевести взгляд на пол. Из треснувшей при падении коробки выкатилась одна фигура — черный ферзь, изящно вырезанный из дорогого дерева. Он лежал на боку, напоминая поверженного короля на поле битвы. — Ты хочешь сказать, что мне это кажется? Эти звонки... телефон, который ты не выпускал из рук...
Она вдруг всё поняла. Вся та ”секретность”, которую Джинни приняла за подготовку к предложению, была лишь трусливым шифрованием интрижки. Каждое собеседование, каждый холодный взгляд — всё это были кирпичи в стене, которую он строил, чтобы скрыть свою ложь.
— Ты спал с моей коллегой в нашей кровати? — её голос вдруг окреп, приобретя пугающую, звенящую четкость. — Пока я откладывала деньги на твой подарок, пока я мечтала о том, как мы будем сидеть у камина... ты обсуждал с ней, во сколько я вернусь?
— Миона, пожалуйста... — Рон сделал шаг к ней, протягивая руку, но Гермиона отшатнулась, словно от прикосновения раскаленного железа.
— Не смей. Не подходи ко мне. И никогда больше не называй меня так.
Она посмотрела на Лаванду, которая уже вальяжно натягивала свой жакет, и почувствовала лишь бесконечную, выжигающую всё внутри брезгливость.
— Убирайтесь, — сказала Гермиона, и этот холодный приказ прозвучал финальным аккордом их трехлетней истории. — Оба. Сейчас же.
Маска виноватого щенка сползла с лица Рона мгновенно, обнажая что-то злое, мелкое и ядовитое. Видимо, осознание собственной низости было настолько невыносимым, что единственным способом выжить для него стало нападение. Он выпрямился, и в его глазах, еще минуту назад пустых, вспыхнула агрессия неудачника, пойманного за руку.
— Ну и пошла ты! — выплюнул он, и это было похоже на удар хлыстом. — Достала! Слышишь? Вечно ты со своей работой, со своими графиками, со своим правильным миром! Ты вообще себя видела? Ты же ходячая таблица Excel, Гермиона! А я? Ты хоть раз подумала, что я — живой человек? Что я молодой мужчина и мне, черт возьми, нужна ласка, а не твой вечный пересказ рабочих сплетен?!
Гермиона пошатнулась, словно от физического удара. Воздух в комнате стал густым, как клей. Она смотрела на него и не узнавала. Человек, с которым она делила постель и мечты, исчез, оставив вместо себя это озлобленное существо.
— Ласка? — её голос сорвался на высокой ноте, в которой смешались истерический смех и рыдания. — Рон, ты серьезно? Ты не работаешь уже полгода! Ты сидишь в этой квартире, которую оплачиваю я, ешь еду, которую покупаю я, и смотришь футбол по телевизору, на который я заработала, беря ночные смены! Я брала больше работы не потому, что я люблю отчеты, а потому что нам нужно было на что-то жить, пока ты искал себя! И я всегда, слышишь, всегда была нежна с тобой, даже когда валилась с ног от усталости!
— Нежна?! — Рон перешел на крик, размахивая руками. Лаванда за его спиной скрестила руки на груди, наблюдая за сценой с ленивым любопытством зрителя в первом ряду. — У тебя вечно болит голова! Или у тебя чертовы отчеты! Ты превратила нашу жизнь в библиотеку! А по поводу работы — могла бы и не ныть, великая мученица! Тебе же нравится быть главной, правда? Тебе нравится меня попрекать! И, между прочим, ты всё еще ходишь с телефоном, который я тебе подарил!
Он ткнул коротким, дрожащим от ярости пальцем в смартфон, который Гермиона сжимала в онемевшей руке.
— Мой подарок! Но ты об этом не вспоминаешь, когда читаешь мне нотации, да?
Это стало последней каплей. Внутри Гермионы что-то окончательно оборвалось — с тонким, хрустальным звоном. Вся её любовь, вся преданность, всё терпение превратились в чистую, обжигающую ярость.
— Твой подарок? — прошипела она, и её глаза сузились. — Ты купил его на деньги, которые ”занял” у меня якобы на ремонт машины!
Она замахнулась и со всей силы швырнула смартфон в Рона. Он, привыкший к стремительным подачам в футболе, рефлекторно пригнулся. Телефон пролетел в паре сантиметров от его уха и с оглушительным треском врезался в стену, а затем упал на пол. Экран разлетелся паутиной трещин, а корпус жалобно хрустнул.
В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Рона и тихим, торжествующим смешком Лаванды.
Гермиона посмотрела на разбитый гаджет, затем на Рона. Гнев ушел, оставив после себя лишь выжженную пустыню и бесконечную, ледяную ясность.
— Забирай, — спокойно сказала она, указывая на обломки. — Забирай свой телефон, свою любовницу и убирайся из моей жизни. У тебя есть пять минут, чтобы исчезнуть, пока я не вызвала полицию и не вышвырнула тебя отсюда за нарушение границ частной собственности.
Когда за Роном и Лавандой с тяжелым, окончательным грохотом захлопнулась входная дверь, тишина в квартире не стала мирной. Она стала мертвой, вакуумной, сдавливающей виски. Гермиона стояла посреди гостиной еще несколько секунд, глядя в пустоту коридора, а потом ноги просто отказались её держать.
Она медленно, словно во сне, опустилась на пол прямо там, где стояла, и привалилась спиной к дивану — тому самому, который еще пять минут назад был осквернен их присутствием. Холодный паркет холодил бедра, но внутри неё полыхал пожар. Её била мелкая, неуправляемая дрожь, зубы выстукивали неритмичную дробь, а руки казались чужими, ледяными.
Первая слеза — горячая, соленая — сорвалась с ресниц и оставила влажный след на щеке. А за ней хлынул целый поток.
— Какая же я дура... — прошептала она в пустоту комнаты, и её собственный голос показался ей надтреснутым и чужим. — Боже, какая же я слепая дура!
Жгучие слезы душили, перехватывали горло, мешая дышать. Перед глазами, словно в замедленной съемке, проносились последние месяцы: его вечно выключенный звук на телефоне, его внезапные вспышки раздражения, то, как он отводил взгляд, когда она пыталась его обнять. Все эти детали, такие очевидные сейчас, раньше казались ей просто усталостью, кризисом, поиска себя. Она, лучшая ученица курса, гениальный аналитик, не смогла разглядеть элементарную ложь под собственным носом. Она оправдывала его, защищала перед друзьями, работала на износ, чтобы он ни в чем не нуждался.
Её взгляд упал на перевернутого черного ферзя, лежащего неподалеку. Подарок. Её символ любви и надежды теперь выглядел как мусор.
Вспомнив о телефоне, Гермиона судорожно, всхлипывая, потянулась к разбитому гаджету. Она взяла его в руки — паутина трещин на экране неприятно колола подушечки пальцев. Этот кусок металла и стекла был последней ниточкой, связывавшей её с Роном, его единственным подарком, за который он так цеплялся в своей жалкой попытке защититься.
Она нажала на кнопку включения. Один раз, второй, третий. Она зажала её, надеясь увидеть хотя бы тусклое свечение логотипа, почувствовать короткую вибрацию жизни. Но смартфон оставался мертв. Экран был черным и непроницаемым, как и её будущее в эту минуту.
Гермиона уронила руки с телефоном на колени и зарыдала в голос, уткнувшись лицом в сгибы локтей. Она была одна в квартире, которую считала домом, с разбитым сердцем и разбитым телефоном в руках.
Время в пустой квартире тянулось, как густой, горький сироп. Гермиона сидела на полу, пока в гостиной не сгустились сумерки, а потом и вовсе не воцарилась глухая темнота. Она плакала долго, надрывно, пока слезы не кончились, оставив после себя лишь жгучую пустоту в груди и пульсирующую боль в висках.
В какой-то момент она подняла голову и посмотрела на свое отражение в темном стекле балконной двери. Опухшие веки, растрепанные волосы, пятна туши на щеках.
— Хватит, — прошептала она, и её голос, хоть и охрипший, прозвучал неожиданно твердо. — Ты — Гермиона Грейнджер. Ты с отличием закончила университет, ты построила карьеру, ты не позволишь этому жалкому предательству раздавить тебя.
Она поднялась, чувствуя, как затекли ноги. Зашла в ванную, плеснула в лицо ледяной водой, смывая следы позора и слабости. Взгляд стал холодным и ясным, как декабрьское небо. Она не собиралась ждать утра. Ей нужно было действовать здесь и сейчас.
Гермиона накинула пальто, даже не взглянув в сторону шахмат, всё еще сиротливо лежавших на полу, и вышла в подъезд. Холодный декабрьский воздух ударил в лицо наотмашь, едва она толкнула входную дверь. Метель разыгралась не на шутку: снег летел колючими иглами, ветер завывал между домами, стараясь пробраться под воротник. Но Гермионе это было на руку. Холод отрезвлял. Он заставлял кожу гореть, а мозг — работать четко.
Она шла по заснеженному тротуару, мимо сверкающих витрин и счастливых пар, не чувствуя ни зависти, ни боли. Только решимость. Ближайший салон связи встретил её неоновым светом и запахом нового пластика.
Стеклянная дверь салона связи захлопнулась за спиной Гермионы, отсекая завывание метели и гул проезжающих машин. Внутри воцарилась странная, почти вакуумная тишина. Яркие люминесцентные лампы заливали помещение ровным белым светом, отражаясь от глянцевого пола, но, к удивлению, Гермионы, в зале не было ни души. Ни очередей, ни консультантов в ярких жилетах, ни привычного шума рекламных роликов на экранах. Только ряды витрин и запах озона, словно перед грозой.
Гермиона прошла к центральному прилавку, её шаги гулко отдавались под высоким потолком. Она собиралась уже позвать кого-нибудь, как вдруг воздух у стойки дрогнул. Из густой тени за стеллажом, словно соткавшись из самого света, бесшумно вышла женщина.
Она ни капли не походила на обычного работника салона. На ней не было форменной одежды — лишь длинное, тяжелое пальто цвета ночного неба и кашемировый шарф, а её седые, идеально уложенные волосы отливали серебром. Она смотрела на Гермиону не с дежурной улыбкой продавца, а с глубоким, пронизывающим спокойствием человека, который знает о вас гораздо больше, чем положено незнакомцу.
— Добрый вечер, мне нужен телефон, — голос Гермионы прозвучал в этой тишине резко. — И новая сим-карта.
Женщина не шелохнулась. Она медленно окинула Гермиону взглядом — задержалась на покрасневших от слез глазах, на замерзших руках, на гордо поднятом подбородке. В её глазах не было жалости, только молчаливое, глубокое понимание. Она едва заметно кивнула, словно подтверждая какие-то свои мысли.
— Вы вовремя, — негромко произнесла она. Голос её был похож на шелест старых страниц. — Именно сегодня у нас есть то, что вам нужно.
Она протянула руку и достала из-под прилавка коробку. Она была абсолютно черной, без единого логотипа или надписи, матовой и приятной на ощупь.
— К этому смартфону идет новая сим-карта и особенный пакет услуг, — женщина положила на коробку тонкий золотистый конверт. — Тариф «Новогодний».
Гермиона нахмурилась, подозрительно глядя на незнакомку. — Я не слышала о таком тарифе. Какие там условия? Лимиты на звонки? Интернет?
Женщина чуть заметно улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лукавые морщинки. Она хитро прищурилась, и Гермионе на мгновение показалось, что в зрачках собеседницы пляшут крошечные искры бенгальских огней.
— О, здесь нет лимитов, — прошептала она, подаваясь чуть вперед. — У него лишь одно свойство: этот тариф исполнит все ваши мечты. Но будьте осторожны, мисс Грейнджер... Мечты имеют свойство сбываться именно так, как вы их формулируете. В новогоднюю ночь связь будет особенно сильной.
Гермиона замерла. Откуда эта женщина знает её фамилию? И что это за странный маркетинговый ход? Но усталость была слишком велика, а желание перемен — слишком острым. Она чувствовала, как от этой черной коробки исходит едва уловимое тепло.
— Сколько это стоит? — спросила Гермиона, уже доставая банковскую карту.
— Сегодня – нисколько, — ответила женщина, пододвигая коробку ближе к ней. — Считайте это авансом от самой судьбы. Просто активируйте его, когда будете готовы оставить прошлое позади.
Гермиона взяла коробку. Она была неожиданно тяжелой и будто вибрировала в руках, словно внутри билось маленькое сердце.
Девушка замерла, её пальцы крепче сжали край прилавка. В её мире, выстроенном на логике, годовых отчетах и горьком опыте последних лет, ничего не давалось даром. Бесплатный телефон от странной женщины, появившейся из ниоткуда, пах либо дешевым мошенничеством, либо каким-то изощренным издевательством, на которое у неё сегодня просто не было сил.
— Я не могу просто взять телефон, — отрезала она, нахмурившись. Её голос прозвучал жестко, с той самой сталью, которую так боялись её подчиненные. — В этом мире за всё нужно платить, и я не собираюсь быть кому-то должна.
Женщина не обиделась. Она склонила голову набок, и её серебристые волосы качнулись в такт движению. Взгляд её оставался невозмутимым, как поверхность замерзшего озера.
— Вы не верите в новогодние чудеса, мисс Грейнджер? — тихо спросила она, и в этом вопросе не было насмешки, лишь легкая, едва уловимая печаль.
— Нет, — Гермиона выпрямилась, одергивая пальто. — Чудеса – это статистическая погрешность или результат чьего-то тяжкого труда. Поэтому, пожалуйста, дайте терминал, и я оплачу свою покупку. По полной стоимости.
Женщина на мгновение замолчала, словно прислушиваясь к чему-то, чего Гермиона не могла слышать. Затем она едва заметно пожала плечами, и это движение было исполнено странной грации.
— Как скажете, — произнесла она, доставая из-под прилавка терминал. Его экран вспыхнул холодным синим светом, разрезая полумрак салона. — Ваше право — выбирать, как именно входить в новую жизнь.
Гермиона крепко сжала банковскую карту. Пластик казался ледяным. Она приложила карту к терминалу. В звенящей тишине салона раздался характерный, сухой писк — подтверждение транзакции. На экране высветилась сумма, но Гермиона даже не взглянула на цифры. Ей было всё равно, сколько это стоит. Она покупала не гаджет, она покупала себе право больше никогда не слышать голос Рона из разбитого динамика старого телефона.
— Спасибо. До свидания, — буркнула девушка, поспешно убирая карту и подхватывая черную коробку.
Она чувствовала себя неловко. Ей хотелось поскорее уйти от этого пронзительного взгляда, от этого странного запаха озона и недосказанности, который заполнял помещение.
— С наступающим, Гермиона, — мягко улыбнулась женщина вслед. — Помните: тариф активируется с первым искренним желанием. Не пропустите этот момент.
Гермиона не обернулась. Она толкнула тяжелую стеклянную дверь и снова оказалась во власти метели. Снег тут же залепил ей ресницы, а ледяной ветер попытался вырвать коробку из рук. Но она лишь крепче прижала её к себе.
Внутри неё всё еще клокотала обида на Рона, но теперь к ней примешалось странное, щекочущее чувство любопытства. Она шла к дому, ощущая, как в кармане пальто вибрирует — нет, не телефон, а сама возможность того, что завтрашний день не будет похож на сегодняшний.
Подойдя к своему подъезду, она на секунду остановилась и посмотрела на темные окна своей квартиры. Там, в темноте, лежали осколки её прошлого. Но в руках у неё был ключ к чему-то новому.