Часть 2 (1/2)

Квартира встретила её оглушительной тишиной. Гермиона не стала зажигать верхний свет — ей не хотелось видеть разбросанные вещи Рона или ту злосчастную шахматную фигуру на полу. В полумраке она прошла к камину. Дрожащими руками сложила поленья, чиркнула спичкой, и вскоре золотистые языки пламени начали облизывать сухое дерево. Треск огня немного разбавил тишину, но не согрел ту ледяную корку, что сковала её изнутри.

Она прошла на кухню и замерла у столешницы. Взгляд упал на холодильник, забитый продуктами: там лежали стейки, которые так любил Рон, дорогая спаржа, бутылка вина, которую они хранили для особого случая.

— Может, стоит приготовить ужин? — пронеслась в голове привычная, выработанная годами заботы мысль.

Гермиона открыла дверцу шкафчика, достала разделочную доску, но рука так и застыла в воздухе. Она прислушалась к себе, пытаясь отыскать внутри хоть крупицу того праздничного задора, о котором щебетала Джинни, или хотя бы простого аппетита. Но внутри было выжженное поле.

Праздник? Какой может быть праздник, когда фундамент, на котором ты строила свою жизнь, оказался гнилым? Каждое движение казалось бессмысленным. Зачем резать салат? Для кого сервировать стол? Для своего одиночества?

— В моей душе нет праздника, — негромко произнесла она, и это признание прозвучало как окончательный диагноз. — Там только пепел.

Она медленно убрала доску обратно. На кухне пахло медью и холодом. Гермиона поняла, что не хочет ничего «праздничного». Ей не нужны были деликатесы, не нужно было вино. Она налила себе стакан ледяной воды и, прислонившись к холодному кафелю стены, медленно его выпила.

Ей вдруг стало невыносимо находиться среди этих вещей. Каждый предмет здесь имел свою историю, и теперь каждая из этих историй была отравлена. Она посмотрела на черную коробку с новым телефоном, которую оставила на кухонном столе.

«Тариф, исполняющий мечты», — всплыли в памяти слова странной женщины.

Гермиона горько усмехнулась. Прямо сейчас её единственной мечтой было просто исчезнуть отсюда. Оказаться там, где никто не знает её имени, где нет запаха его одеколона и где не нужно делать вид, что у тебя «всё под контролем».

Она взяла коробку, вернулась в гостиную и села в кресло перед камином. Огонь уже разгорелся, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены. Гермиона начала медленно вскрывать упаковку. Ей нужно было за что-то зацепиться, чтобы не провалиться в эту черную дыру окончательно.

— Ладно, — прошептала она, доставая матово-черный аппарат. — Давай посмотрим, какая «связь» у нас будет теперь.

Гермиона плеснула в широкий бокал красного вина — оно было терпким, тяжелым и пахло вишневой косточкой. Ей нужно было это лекарство, чтобы унять дрожь, которая всё еще набегала волнами, когда она вспоминала издевательский смешок Лаванды. Сев в глубокое кресло, она поставила бокал на кофейный столик рядом с черной коробкой.

Она достала телефон. В свете камина он выглядел почти инородно. Совершенно гладкий, без единого логотипа на задней панели. Он напоминал обточенный морем кусок обсидиана — глубокого черного цвета, поглощающего свет. Никаких надкушенных яблок, никаких корейских брендов. Просто монолит, холодный и весомый.

— Странно, — прошептала Гермиона, вертя его в руках. — И на что я потратила деньги?

Она взяла конверт. Плотная бумага, на ощупь напоминающая пергамент, хрустнула под её пальцами. Внутри не было рекламных буклетов или инструкций на двадцати языках — только крошечная золотистая сим-карта, прикрепленная к карточке, на которой каллиграфическим почерком было выведено: «Тариф: Новогодний. Абонент: Г. Г.»

Гермиона нахмурилась. Она не помнила, чтобы называла свое имя в салоне, но шок и ярость могли стереть этот момент из памяти. Она подцепила сим-карту, ловким, привычным движением вставила её в слот и, затаив дыхание, зажала кнопку включения.

Секунду ничего не происходило. Гермиона уже успела подумать, что её обманули, продав дорогой кусок пластика, но вдруг экран ожил.

Это не было похоже на обычную загрузку операционной системы. По экрану не побежали полоски. Вместо этого из центра, словно капля чернил в воде, начала расплываться мягкая золотистая пульсация. Свет становился всё ярче, пока на дисплее не проявилась одна-единственная надпись, мерцающая, как далекая звезда:

«С чего начнем менять вашу реальность?»

Гермиона сделала большой глоток вина, чувствуя, как тепло алкоголя встречается с ледяным спокойствием, исходящим от экрана. Никаких иконок приложений, никакого меню настроек. Только эта строчка.

Она прикоснулась пальцем к экрану, и под её кожей пробежал легкий электрический разряд — не больно, но ощутимо, словно телефон узнал её.

Гермиона смотрела на мерцающий экран, где не было привычных иконок соцсетей. Чистота. Абсолютная, стерильная пустота, которая пугала и манила одновременно.

Она сделала глубокий глоток вина, чувствуя, как оно обжигает горло. Пальцы привычно заплясали по сенсору. В мире было лишь два номера, которые она знала назубок, которые отпечатались в подкорке мозга так крепко, что их не стерла бы даже амнезия. Номер Рона она мысленно похоронила в ледяных сугробах за окном. Оставался только один.

Медленно, цифра за цифрой, она ввела номер Джинни.

«Создать контакт: Джинни».

Палец завис над зеленой кнопкой вызова. Сердце Гермионы сжалось от невыносимого желания услышать бодрый, полный жизни голос подруги. Ей хотелось закричать в трубку, разрыдаться, рассказать про Лаванду, про разбитый телефон, про ту пустоту, что сейчас гулким эхом отдавалась в ее ребрах. Ей до боли нужно было, чтобы кто-то сказал: «Миона, я сейчас приеду, мы всё решим».

Но она замерла.

В голове всплыл сияющий образ Джинни в кофейне. «Мы улетаем во Вьетнам... Пэнси такая романтичная...». Сейчас они, должно быть, уже сидели в самолете или только что приземлились в мире, где пахнет соленым океаном и свободой. У Джинни начиналась её сказка. У неё было то, что Гермиона только что потеряла — искренность и счастье.

— Нет, — прошептала Гермиона, опуская телефон на колени. — Не сегодня.

Она не могла стать тем грозовым облаком, которое накроет чужой праздник. Она слишком любила Джинни, чтобы вывалить на неё этот ворох грязного белья и предательства в самый разгар её долгожданного отпуска. Гермиона Грейнджер всегда справлялась сама. И в этот раз она не станет исключением.

Девушка заблокировала телефон. Экран погас, превратившись в безжизненный черный прямоугольник. Она отложила его на кофейный столик, рядом с недопитым вином.

Она осталась один на один с тишиной. В камине тихо треснуло полено, выбросив сноп искр, и снова стало тихо. Гермиона подтянула колени к подбородку и обхватила их руками. В этой огромной квартире, где каждый угол напоминал о трех годах совместной жизни, она внезапно почувствовала себя крошечной и потерянной.

Её взгляд упал на перевернутую шахматную фигуру на полу. Черный ферзь. Одинокий, гордый и свергнутый.

— Значит, так, — прошептала она в пустоту, и её голос прозвучал на удивление твердо.

Она встала, подошла к фигуре, подняла её и бережно поставила на каминную полку. Это был дорогой подарок, заработанный её трудом. И она не собиралась его выбрасывать только потому, что тот, кому он предназначался, оказался ничтожеством.

Гермиона подошла к окну. Метель за стеклом не утихала. Весь мир казался заваленным снегом, холодным и недоступным. Она не знала, что будет завтра. Но одно она знала точно: она не станет звонить и плакаться. Она переживет эту ночь сама.

Вино в бокале казалось густым и темным, как венозная кровь. Гермиона сделала еще один глубокий глоток, чувствуя, как приятное онемение медленно ползет по телу, притупляя острые углы реальности. Она подошла к камину, подняла тяжелую шахматную доску из красного дерева — ту самую, которую забирала из лавки с такой любовью, и с глухим стуком поставила её на стол в центре гостиной.

Она начала расставлять фигуры. Тихий, сухой стук дерева о камень был единственным звуком в квартире. Белые против черных. Идеальный строй, четкие правила, понятная логика — всё то, чего так катастрофически не хватало её собственной жизни.

Закончив, Гермиона села напротив доски и снова наполнила бокал. Свет камина играл на лакированных боках королей и пешек, отбрасывая длинные, причудливые тени. Она была одна. Впервые за три года это одиночество не было тихим отдыхом от суеты — оно было плотным, осязаемым, как стена.

— Ну что, поиграем? — горько усмехнулась она, обращаясь к пустому стулу напротив.

Она передвинула белую пешку Е2 на Е4. Классика.

Рон всегда любил рискованные, сумбурные гамбиты, он играл на интуиции, часто нарушая логику ради азарта. И в жизни он поступил так же — поставил на кон всё ради мимолетной искры с Лавандой, даже не подумав о последствиях.

Гермиона подперла голову рукой, глядя, как блики вина танцуют на скатерти. Перед глазами невольно всплывали картины из прошлого, но не с Роном. Она вспоминала, как это — когда тебя действительно слышат. Не просто слушают, кивая головой в такт, пока в телевизоре идет матч, а слышат каждое твое сомнение, каждую невысказанную тревогу.

— Где же ты, этот «надежный человек»? — тихо прошептала она, обращаясь к пустоте. — Существуешь ли ты вообще, или я просто выдумала тебя, может ты есть только в моих книгах?

Ей до боли, до физической ломоты в груди захотелось почувствовать рядом не просто мужчину, а опору. Того, кто не убежит от её сильного характера, кто не станет соревноваться с ней в успехах, а просто обнимет со спины, когда она в сотый раз засидится над отчетами, и скажет: «Иди спать, я уже всё приготовил». Человека, которому можно доверить свою уязвимость, зная, что он не использует её как оружие при первой же ссоре.

Гермиона сделала ход за черных, защищаясь.

— Ты бы сидел здесь сейчас, — продолжала она свой диалог с воображаемым спутником. — Мы бы пили это вино вдвоем. И я бы не чувствовала себя так, будто я — лишняя деталь в этом доме. Ты бы не прятал телефон, когда я вхожу. Тебе бы не пришлось лгать.

Слеза скатилась по щеке и упала прямо на доску, рядом с белым ферзем. Гермиона быстро смахнула её тыльной стороной ладони. Она не хотела больше плакать. Она хотела ясности.

Вино понемногу делало свое дело: мир стал чуть мягче, чуть расплывчатее. Гермиона смотрела на шахматы и вдруг поняла, что эта игра — единственное, что у неё осталось целого и настоящего в этот вечер. Каждая фигура была на своем месте. Каждая знала свою цену.

Она снова передвинула фигуру, и в тишине комнаты этот звук показался ей судьбоносным. Внезапно её взгляд упал на новый телефон, лежащий рядом. Он всё еще был темным и молчаливым.

Бутылка вина опустела, оставив на дне лишь несколько темных капель, похожих на застывшие слезы. Сознание Гермионы стало вязким и тяжелым, как мокрый снег за окном. Огонь в камине уже не пылал, а лишь лениво тлел, отбрасывая на стены тусклые, багровые отблески, которые пульсировали в такт её участившемуся сердцебиению.

Она поднялась со стула, пошатнувшись. Шахматная доска с застывшими в середине партии фигурами осталась на столе — немой свидетель её одинокого поражения. У неё не было сил на ритуалы. Идея пойти в спальню, снимать одежду, расстилать постель, на которой еще утром спал человек, предавший её, казалась невыносимой пыткой. Та комната теперь была отравлена, каждый сантиметр простыней пропитался ложью.

Гермиона сделала пару не твердых шагов к дивану и просто рухнула на него, даже не сняв кардиган. Она не укрылась пледом, не поправила подушку. Она просто уткнулась лицом в холодную обивку, чувствуя, как мир вокруг начинает медленно вращаться и уходить в темноту.

— Всё... — сорвалось с её губ едва слышное, надтреснутое слово.

Сон накрыл её мгновенно, но это не было мягкое забытье. Это был тяжелый, лихорадочный провал в темноту, где всё еще слышался голос Рона и издевательский смех Лаванды. Во сне она всё еще бежала по заснеженному Лондону, прижимая к себе подарок, который теперь лежал разбитым у её ног.

Она спала в неудобной позе, поджав ноги к животу, словно пытаясь защитить себя от ударов, которые уже были нанесены. В тусклом свете догорающих углей её лицо казалось бледным, будто мраморным, а на щеке застыла дорожка от последней, самой горькой слезы.

Новый телефон, брошенный на журнальном столике рядом с пустым бокалом, внезапно коротко мигнул. Экран на мгновение осветил комнату холодным синим сиянием, выхватив из темноты её хрупкий силуэт на диване, и снова погас. В квартире воцарилась абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием остывающего камина и тяжелым, прерывистым дыханием девушки, чья жизнь этим вечером разлетелась на тысячи мелких осколков.

Зима за окном продолжала свой безмолвный танец, укрывая город белым саваном, словно пытаясь спрятать под ним всё горе, всю боль и всю надежду, которые кипели за закрытыми дверями.

Серый, промозглый рассвет едва просачивался сквозь щели плотных штор, когда резкий, настойчивый стук в дверь ворвался в тяжелый сон Гермионы. Она подскочила на диване, вскрикнув от неожиданности. Голова отозвалась тупой, пульсирующей болью — расплата за выпитое накануне вино и часы рыданий. Сначала она не поняла, где находится: затекшая шея, сбившийся кардиган, горький привкус во рту и застывшие шахматные фигуры на столе, похожие на обломки кораблекрушения.

Стук повторился, на этот раз громче и тревожнее.

Гермиона, едва попадая ногами в тапочки и лихорадочно поправляя растрепанные волосы, дошла до прихожей. В голове крутилась только одна мысль: «Рон забыл ключи? Решил вернуться? Хочет продолжить скандал?» Она рванула дверь на себя, готовая выплеснуть остатки своей ярости, но за порогом стоял совсем другой человек.

Это была миссис Хадсон — их соседка снизу, пожилая женщина с вечно добрым лицом, которая сейчас выглядела бледной и крайне взволнованной. Она стояла в домашнем халате, наброшенном поверх ночной рубашки, и нервно заламывала руки, перебирая пальцами край кружевного воротника.

— Гермиона, деточка, — пролепетала она, едва завидев девушку. — Прости, бога ради, что так рано, что без предупреждения... я сама места себе не нахожу.

— Миссис Хадсон? Что случилось? — Гермиона прислонилась к дверному косяку, чувствуя, как от недосыпа и стресса мир перед глазами начинает слегка плыть.

— Мне звонила сестра твоего мужа... Джинни, верно? — Соседка нервно оглянулась на лестничную клетку, словно проверяя, не подслушивает ли кто. — Она звонила мне на домашний! Представляешь? Видимо, нашла мой номер в старом справочнике или у кого-то спросила. Она была просто вне себя от волнения. Сказала, что не может до тебя дозвониться со вчерашнего вечера, что твой телефон отключен. Она... она просила меня проверить, всё ли с тобой в порядке, и умоляла, чтобы ты ей немедленно набрала.

Гермиона замерла. Холодный сквозняк из подъезда коснулся её голых лодыжек, окончательно приводя в чувство. Джинни. Конечно. Она ведь наверняка звонила ей и поняла что телефон Гермионы «умер». Для Джинни, которая привыкла к пунктуальности подруги, это был сигнал тревоги.

— О боже... — выдохнула Гермиона, закрывая лицо ладонями. Она совсем забыла, что для внешнего мира она просто «исчезла».

— Оу, да, да, конечно! Миссис Хадсон, простите, что напугала вас. У меня... у меня просто сломался телефон вчера, старый аппарат окончательно вышел из строя.

Соседка с сомнением посмотрела на осунувшееся лицо Гермионы, на её красные глаза и общую помятость, явно понимая, что дело не только в технике, но из врожденной деликатности не стала расспрашивать.

— Главное, что ты жива-здорова, милая. Джинни звучала так, будто готова была сойти с самолета и бежать сюда пешком. Позвони ей, пожалуйста, успокой девочку.

— Да, я обязательно ей наберу прямо сейчас. Спасибо вам огромное, и еще раз простите за беспокойство, — быстро проговорила Гермиона.

Когда дверь закрылась, она бессильно прислонилась к ней затылком. Взгляд упал на новый, матовый черный смартфон, лежащий на кофейном столике. Он был её единственным окном в мир. Но как объяснить Джинни, почему она звонит с незнакомого номера в семь утра? И главное — как скрыть дрожь в голосе, когда придется врать, что всё «нормально»?

Гермиона глубоко вздохнула, выпрямилась и подошла к столу. Настало время активировать свой «Новогодний тариф», даже если она всё еще не верила в чудеса.

Гермиона вернулась в гостиную, где воздух всё еще казался тяжелым от вчерашней драмы и запаха остывшей золы. Она опустилась на диван, чувствуя, как новый телефон — холодный, почти невесомый — едва заметно вибрирует в ладони. Она нажала на контакт «Джинни». Гудки не успели прозвучать и двух раз.

— Алло?! — Голос на том конце провода был надрывным, быстрым и таким громким, что Гермионе пришлось чуть отодвинуть трубку от уха. Она буквально физически почувствовала тревогу, летящую через тысячи километров.

— Привет, Джинн, — мягко, почти шепотом сказала Гермиона, прикрывая глаза. От звука этого родного голоса к горлу снова подступил комок, но она заставила себя держаться.

— Боже, Гермиона! Я чуть с ума не сошла! — Джинни сорвалась на крик, в котором смешались облегчение и ярость. — Этот идиот... этот никчемный придурок вернулся домой к маме в пять утра! Весь всклокоченный, злой, наговорил какой-то чепухи про твой «невыносимый характер» и заперся в своей старой комнате. Мама в истерике, отец ничего не понимает... Я как только узнала от мамы, решила сразу набрать тебе, а ты недоступна! Один час, второй, третий! Я уже хотела Пэнси обратно в аэропорт разворачивать! А это что за номер? Чей это телефон?

Гермиона тяжело выдохнула, глядя на шахматного ферзя, одиноко стоящего на каминной полке. Пора было произнести это вслух.

— Что ж... могу сказать, что мой сюрприз определенно не задался, — её голос дрогнул, но не сломался. — Когда я пришла домой, он был здесь не один. С Лавандой Браун, моей коллегой... Прямо в нашей гостиной, Джинн.

На другом конце провода повисла такая тяжелая тишина, что Гермионе показалось, будто связь прервалась. А потом Джинни выдала такую тираду, от которой, казалось, должны были завянуть пальмы во Вьетнаме.

— Мерзавец! — наконец отчетливо выкрикнула Джинни, и в её голосе было столько ярости, что Гермионе стало страшно за Рона.

— Паршивый, трусливый мерзавец! Как он мог? После всего, что ты для него сделала? После того, как ты тянула его на себе все эти месяцы? Я лично вытрясу из него всю душу, когда вернусь!

— А телефон... — Гермиона горько усмехнулась, глядя на разбитый экран старого аппарата, валяющийся на полу. — Телефон я разбила, швырнув в него. Это был последний аргумент в нашем споре о «ласке» и «работе».

— О-о-о! — в голосе Джинни послышалось кровожадное одобрение. — Надеюсь, ты попала по его лицу? Скажи мне, что у него теперь красуется синяк в форме твоего смартфона!

— Сожалею, но нет, — Гермиона невесело хмыкнула, чувствуя, как напряжение в плечах начинает понемногу отпускать. — Я промахнулась. Пострадала только стена и мой бюджет. Этот номер — мой новый телефон. Решила начать всё с чистого листа, не дожидаясь боя курантов.

— Правильно сделала, — уже спокойнее, но всё еще твердо сказала Джинни. — Послушай меня, Миона. Я сейчас же найду рейс обратно. К черту этот Вьетнам, я не оставлю тебя одну в этой пустой квартире разгребать его мусор.

— Нет! — Гермиона почти вскрикнула. — Джинни, даже не думай. Ты заслужила этот отдых. Пэнси заслужила его. Если ты прилетишь, я буду чувствовать себя еще хуже, понимаешь? Мне нужно... мне нужно просто побыть одной. Переболеть этим. У меня есть новый телефон, есть работа и, в конце концов, есть целая коробка отличных шахмат. Я справлюсь. Пообещай мне, что ты останешься там и выпьешь за моё освобождение самый дорогой коктейль в баре.

Джинни долго молчала, тяжело дыша в трубку.

— Ты уверена? — тихо спросила она.

— Абсолютно. Я позвоню, если мне станет совсем невмоготу. Обещаю.

Гермиона слушала далёкий шум аэропорта в трубке — объявление рейсов, гул голосов, свист турбин и этот контраст с её мёртвой квартирой казался почти осязаемым.

— Гермиона, послушай меня внимательно, — голос Джинни вдруг стал низким и очень серьёзным, в нём исчезла привычная весёлость, уступив место глубокой, искренней нежности. — Ты мне как сестра. Я тебя очень люблю. И мне… мне жутко, невыносимо стыдно за моего паршивца брата. Я не знаю, в какой момент он стал таким идиотом, но это не твоя вина. Слышишь? Ни на миг.

Гермиона прикусила губу, чувствуя, как в носу снова начинает щипать. Обида на Рона была острой, но поддержка Джинни была тем самым бинтом, который не давал ране кровоточить слишком сильно.

— И я люблю тебя, Джинн, — слабо улыбнулась Гермиона, глядя на то, как утреннее солнце робко касается пыли на кофейном столике. — Правда. Спасибо, что позвонила.

— Так, а теперь перейдём к делу, — тон Джинни мгновенно сменился на требовательный, командный. — Пообещай мне. Нет, поклянись! Что ты приготовишь себе хотя бы небольшой ужин. Никаких «перебьюсь тостом с чаем». И ты не будешь спать в новогоднюю ночь, уткнувшись в подушку. Я знаю тебя, Миона. Знаю, что ты сейчас решишь никуда не ехать, особенно к родителям, чтобы не расстраивать их плохими новостями раньше времени, и закроешься в четырёх стенах. Так что обещай.

Гермиона тяжело выдохнула. Она действительно собиралась именно так и поступить: заварить крепкий чай, зарыться в одеяло и проспать момент, когда один паршивый год сменится другим. Но напор Джинни был непреодолим.

— Обещаю, — наконец произнесла она, чувствуя, как на душе становится чуть светлее от этой маленькой ответственности перед подругой.

— Смотри мне! — пригрозила Джинни, и Гермиона почти увидела, как та вскинула палец в предостерегающем жесте. — Я позвоню по видео ровно в двенадцать по лондонскому времени. И не дай бог я увижу тебя в пижаме или с кислым лицом! Я проверю наличие праздничной еды и бокала в твоей руке, ясно?

— Хорошо, Джин. Я поняла. Буду во всеоружии, — Гермиона невольно тихо рассмеялась.

— Вот это другое дело! Ладно, мне пора бежать, Пэнси уже машет мне и делает страшные глаза, мы опаздываем на экскурсию. Целую тебя! Держись там!

— Хорошего отдыха, Джинн. Пусть это будет лучший отпуск в твоей жизни, — искренне пожелала Гермиона и нажала кнопку отбоя.

Тишина снова сомкнулась вокруг неё, но теперь она не была такой удушающей. В руке всё ещё ощущалось тепло нового телефона. «Тариф Новогодний», — вспомнила она слова странной женщины. Впереди был целый день до праздника. День, который ей предстояло провести в одиночестве, но с чётким обещанием не сдаваться.

Гермиона поднялась с дивана, подошла к окну и решительно раздёрнула шторы. Комнату залил холодный, ослепительно-белый свет декабрьского утра.

— Значит, ужин, — пробормотала она себе под нос, глядя на заснеженные крыши. — Ну что ж, Грейнджер. Пора наводить порядок. И не только в холодильнике.

Гермиона поплелась на кухню, стараясь не смотреть на пустой бокал в гостиной. Организм требовал топлива, но мозг напрочь отказывался воспринимать идею готовки. Она достала из шкафа коробку с хлопьями, насыпала их в глубокую миску и залила холодным молоком. Хруст сухих колечек в тишине пустой кухни казался неестественно громким. Она ела механически, глядя в окно, где редкие снежинки лениво опускались на подоконник. Сил на обещанный Джинни «праздничный ужин» в душе всё еще не было, но завтрак немного привел её в чувство.

— Так, Грейнджер, — прошептала она, ставя пустую миску в раковину. — План «Спасение утопающих» объявляется открытым.

Первым пунктом в этом плане значилась горячая ванна. Гермионе казалось, что если она не смоет с себя этот липкий слой вчерашнего унижения, она просто задохнется. Она зашла в ванную, включила воду и вылила в струю добрую половину флакона с лавандовой пеной. Белые пушистые шапки быстро заполнили пространство, источая успокаивающий, густой аромат.

Сбросив одежду, которая всё еще пахла дымом камина и застоявшимся вином, Гермиона погрузилась в обжигающую воду. Кожу покалывало, но это была приятная, живая боль. Она закрыла глаза и откинула голову на холодный бортик.

Здесь, в коконе из пара и пены, мысли наконец замедлились. Она вдруг поймала себя на горьком осознании: последние два года она жила исключительно интересами Рона. Она знала, какой сорт эля он предпочитает, какую тактику выбирает его любимая команда в футболе, и даже какая марка носков ему не натирает. Она выкраивала бюджет на его хотелки, на ремонт его развалюхи, на этот проклятый телефон...

— А чего хотела я? — спросила она у кафельной стены.

Она так долго пыталась быть «удобной», «поддерживающей» и «понимающей», что её собственные желания атрофировались, как нерабочая мышца. Гермиона попыталась вспомнить: когда она в последний раз покупала себе что-то не потому, что это нужно для дома или работы, а просто ради каприза? Просто потому что она хочет.