Часть 2 (1/2)

От автора, вторично и с особым усердием

Приятно видеть, почтеннейший читатель, что интерес ваш все еще не удовлетворен и душа зудит от любопытства — а что же было дальше? Что же сталось с нашими очаровательными героями в далекой Франции?

Что ж, автор не из тех, кто отказывает любознательному своему читателю. Тем более что в нашем распоряжении оказался документ весьма примечательный — фрагмент дневника некоего мсье Леруа, парижского домовладельца, содержателя меблированных комнат близ Лувра.

Документ сей, по всем признакам, к печати не предназначался, посему предупреждаем заранее: нижеизложенное предлагается исключительно тем, кто сам того желает и готов принять на себя всю меру ответственности.

Мсье автор дневника был человеком вольных взглядов, к морали относился снисходительно, а к чужой частной жизни — и того менее строго. В выражениях он не всегда сдержан, в наблюдениях чересчур пристален, а в признаниях своих порою до неприличия откровенен.

С другой стороны, документ сей есть свидетельство частное, живое и, как ни странно, в своей нескромности правдивое. А потому имеет он право быть прочитанным — хотя бы как зеркало, в котором каждый увидит ровно столько, сколько готов увидеть.

Итак, если вы, читатель, предпочитаете сохранить в памяти целомудренный образ кузнеца, устремлённого к искусству, и Чёрта, ставшего ветром вдохновения, — смело закрывайте книгу здесь. Ничего существенного вы не потеряете.

А если же рука ваша тянется перевернуть страницу — что ж. Мы вас предупредили.

***15 марта

Вчера сдал, наконец, две комнаты на втором этаже двум прелюбопытнейшим господам. Один из них — русский, именующий себя Вакула (имя варварское, но произносить его — странное, почти непристойное удовольствие, словно перекатываешь во рту что-то запретное). Заявляет, что художник. Приехал учиться в Академию.

Mon Dieu, какой мужчина!

Широкоплеч, как грузчик с набережной, но движется с неожиданной для такого сложения грацией — как большой опасный зверь.

Руки огромные, покрытые мозолями и шрамами — руки кузнеца, ремесленника, человека, который всю жизнь работал. Пальцы толстые, сильные, и когда он расплачивался, я не мог оторвать взгляда от того, как они сжимают монеты. О, как хотел бы я ощутить прикосновение этих грубых рук к своей коже! Как они сжали бы мои бёдра, оставили бы синяки…

Лицо его — грубоватое, славянское. Скулы высокие, резкие, нос с лёгкой горбинкой (быть может, ломали в драке — о, какие истории скрываются за этим носом!). Щетина тёмная, густая, пробивается уже к вечеру. Губы полные, чувственные, нижняя чуть оттопырена — рот, созданный для поцелуев. Или для других, более непристойных занятий, о которых я стыжусь даже думать. Впрочем, стыжусь, но думаю.

Но главное — глаза. Тёмные, почти чёрные, глубокие, как колодцы. И такой жар в них, такая страсть, что я, старый грешник, мгновенно покраснел, будто неопытная девица на первом балу.

Говорит по-французски с чудовищным акцентом, коверкает все артикли самым прелестным образом, путает род — но Боже, как это очаровательно! Голос низкий, грудной, с хрипотцой. Когда он сказал «merci, monsieur», я почувствовал, как у меня подкосились колени.

Тело его… О, тело! Под дорогой рубашкой угадываются мощные плечи, широкая грудь, крепкий живот. Не аристократическая худоба, а настоящая, сильная, налитая мускулами плоть. Бёдра и ягодицы упругие (я заметил, когда он поднимался по лестнице впереди меня — да простит меня Господь за этот взгляд). И походка — уверенная, чуть вразвалку, походка мужчины, который знает себе цену.

Как он прекрасен в своей неотесанной мощи!

Я влюблён. Безнадёжно, постыдно, восхитительно влюблён.

С ним — спутник. Назвался мсье Корн (какое странное имя — «Рог»? Неужели это фамилия?). Совершеннейший контраст с моим прекрасным варваром. Тонкий, почти хрупкий на вид, изящный, как статуэтка. Весь в чёрном — чёрный сюртук, чёрные перчатки, чёрная шляпа с широкими полями, которую он не снимает даже в помещении. Что, конечно, très étrange, но я не стал расспрашивать — у каждого свои причуды, а я не из тех, кто лезет в чужие дела. По крайней мере, открыто.

Лицо его — то, что видно из-под шляпы — тонкое, аристократическое. Кожа бледная, почти прозрачная. Губы пухлые, изящно очерченные. Глаза… странные глаза. Светлые, почти жёлтые, с каким-то внутренним свечением. Взгляд острый, насмешливый, и кажется, он читает все мои самые нескромные мысли с первого же мгновения.

Говорит по-французски безупречно, даже слишком, с лёгким акцентом, который я не могу определить. То ли итальянская сладость, то ли испанская гортанность.

Весь вечер они пили вино и чему-то смеялись, говорили по-русски.

Я лёг спать с твёрдым членом и мыслями о грубых руках, сжимающих мои бёдра.

***23 марта

Мои худшие подозрения оправдались, и сердце моё разбито вдребезги! Мой русский варвар, мой титан — безнадёжно занят!

Я наивно полагал сначала, что мсье Корн — в некотором роде спонсор, меценат, покровитель, оплачивающий учебу и жизнь этого северного самородка. Но теперь вижу ясно: отношения их носят характер отнюдь не деловой, а самый что ни на есть романтический, страстный и, я подозреваю, грешный до глубины.

Они живут как супруги в одной комнате, обставив её с поразительной для двух мужчин нежностью. А вторую, более светлую, целиком отдали под мастерскую моего русского — и там уже царит божественный хаос, запах скипидара и льняного масла и какие-то ослепительные эскизы на стенах.

Мсье Корн, со своей вечной шляпой и пронзительным взглядом, безраздельно владеет вниманием моего варвара. Между ними — связь электрическая, сам воздух трещит от напряжения, когда они рядом. Вакула не может пройти мимо своего спутника, не коснувшись его — то плечом заденет, то рукой по спине проведёт, то пальцы сцепит с его пальцами на мгновение. А тот отвечает взглядами — долгими, тяжёлыми, полными жарких обещаний.

Вчера я поднимался к ним с бельём (да, я сам ношу бельё, хотя мог бы послать служанку — но разве откажешься от возможности увидеть его?). Дверь мастерской была приоткрыта. Мой русский медведь стоял у мольберта, весь в краске, рубаха расстёгнута, волосы растрепаны. Писал что-то яростно, самозабвенно, кисть летала по холсту.

А мсье Корн сидел у окна в кресле и просто смотрел на него. Смотрел так, как смотрят на чудо. На икону. На возлюбленного. И в этом взгляде было столько нежности, столько тихой радости, что у меня сжалось сердце.