Часть 2 (2/2)

Потом он подошел, обхватил Вакулу сзади — небрежно, по-хозяйски, не испугавшись даже испачкать свой безупречный чёрный костюм этой божественной грязью — и они поцеловались. Просто так, мимоходом, легко — я сразу понял, что они делают это постоянно. Сотни раз на дню.

Я тихо отступил, прежде чем они заметили меня.

Вернулся к себе, лёг на кровать и взял себя в руки — в самом прямом смысле. Кончил быстро, стыдно быстро, представляя, как эти большие грубые руки сжимают меня, как этот рот целует мою шею, как это мощное тело прижимает меня к стене…

Я очень-очень страдаю! О, злая судьба, зачем ты послала этого скифа в мой дом!

Видеть такое сокровище, так близко, и знать, что оно принадлежит другому — это пытка для сердца эстета. Но, как ни странно, пытка сладкая. Я словно живу рядом с произведением искусства, которое не могу потрогать, но могу наблюдать. И это наблюдение — страдание и наслаждение одновременно.

Сегодня утром встретил Вакулу на лестнице. Он спускался, я поднимался. Пришлось прижаться к стене, чтобы пропустить его — лестница узкая. Он прошёл так близко, что я почувствовал запах его тела — пот, краска, густой мускусный аромат. Голова закружилась.

— Bonjour, monsieur, — сказал он, и улыбнулся мне — дружелюбно, открыто, совершенно не подозревая, какие мысли роятся в моей голове.

— Bonjour, — выдохнул я, и, кажется, голос мой прозвучал слишком высоко.

Он прошёл мимо, и я остался стоять, прижавшись к стене, с бешено бьющимся сердцем и твердеющим членом.

Вечером слышал звуки из их комнаты. Смех, голоса, потом — тишина. Потом — скрип кровати. Ритмичный, настойчивый скрип.

Я лежал в своей постели этажом ниже, слушал и медленно ласкал себя, растягивая удовольствие, представляя…

Придётся, видимо, поднять им арендную плату. Чтобы оплачивать вино, которым я мог бы запивать своё горе.

Да, я страдаю. Но, кажется, мне это нравится.

***3 апреля

Не выдержал. Просто не мог больше выдержать. Этот скрип, этот смех, эта вибрация в стенах… Моё любопытство (и иные части тела) требовали сатисфакции. Я стал вором, шпионом, подлецом — и, о Боже, как это восхитительно!

Вечером до меня донеслись звуки — не просто смех или скрип кровати, а тихие, прерывистые стоны, смешанные с глухими, ласковыми словами на их варварском языке. Они словно звали меня, дразнили. Сердце забилось как птица в клетке. Я отложил книгу, погасил лампу и, как вор, пошёл по тёмной лестнице.

На площадке второго этажа было тихо, но из-под двери их комнаты лился тёплый, дрожащий свет свечей. И — о удача! — дверь была притворена не до конца. Роковая, божественная щель шириной в палец манила меня, как врата рая. Я замер, прислушался, и, не слыша ничего, кроме собственного стучащего в висках сердца, припал глазом к дереву.

И увидел. Увидел то, ради чего, кажется, и создан был мир, — и это навсегда теперь останется в моей памяти.

Комната была залита светом свечей — их было множество, расставленных повсюду, на столе, на подоконнике, на полу. Золотое, дрожащее сияние превращало всё в картину старых мастеров — Караваджо, пожалуй, с его любовью к контрастам света и тени.

Мой русский варвар, мой титан, стоял на коленях посреди кровати, застеленной смятым бельем. Он был обнажён, и свет лился по его спине, как расплавленный мёд, ложился на выпуклости могучих мышц, подчёркивал мощный изгиб позвоночника, твёрдые округлости ягодиц. Он был подобен статуе какого-то древнего бога плодородия — грубый, прекрасный, совершенный в своей животной силе.

А под ним, раскинувшись на простынях, как на жертвенном алтаре, лежал мсье Корн. И наконец — о, наконец! — без своей вечной шляпы. Его тонкие ноги были обвиты вокруг бёдер Вакулы, пятки впивались в его мощные ягодицы. Бледное тело почти светилось в полумраке, как мрамор. Но не это заставило меня задохнуться.

На голове у него, в густых тёмных волосах, растут рожки! Не уродливые, не страшные, а удивительно аккуратные, изящные, словно выточенные из чёрного полированного дерева или камня. Маленькие, загнутые назад, совершенно прелестнейшие. Я сначала подумал, что это игра света, обман зрения. Но нет. Они настоящие. И в этот миг всё встало на свои места с ясностью математической формулы. Корн. Cornu. Рог. Какая потрясающая, какая дерзкая ирония! Он и не скрывал. Он просто носил это имя, как вызов, как намёк, как самую изысканную шутку.

Я понял всё. Он не просто любовник. Он — муза. Существо иного порядка, призванное вдохновлять, будоражить, направлять безумную энергию гения. Какое же это счастье для художника — иметь такую натуру! Не абстрактную богиню, а живого, страстного, настоящего демона, который отдаёт ему своё тело, свой дух, свою древнюю, порочную мудрость.

Вакула двигался — неистово, но с какой-то поразительной сосредоточенностью. Каждый толчок его бёдер был полон не только страсти, но и силы, утверждения, владения. А мсье Корн… он откинул голову, обнажив длинную белую шею, и губы его были приоткрыты в беззвучном стоне. Его пальцы впились в спину Вакулы, оставляя на коже красные полосы. И тогда мой русский наклонился вперёд, замедлив движение, и… приник губами к основанию одного из тех прелестных, дьявольских рожек, и провёл по нему языком — нежно, благоговейно, как целуют святыню, и развратно, как стягивают чулок с ножки чужой супруги. А затем — к другому. Это был жест такой нежности, такого полного, абсолютного приятия, что у меня в горле встал ком.

Я не мог больше этого выносить. Да и не хотел. Рука моя сама собой потянулась вниз, развязала шнурки панталон. Я стоял, прижавшись лбом к прохладной двери, глядя в щель одним глазом, и ласкал себя в такт их движениям, глядя, как этот бог из плоти и мускулов владеет своим демоном, а демон отдаётся ему с абсолютным, восторженным доверием. Это было безумие. Это было святотатство. Это было прекрасно.

Я кончил тихо, судорожно, закусив губу, чтобы не издать ни звука, глядя, как закатываются жёлтые глаза мсье Корна в сладострастном экстазе, а могучая спина моего варвара напрягается в последнем, яростном рывке.

Потом я осторожно, как тень, отступил и спустился вниз. Не испытывая ни стыда, ни угрызений совести. Лишь лёгкую, приятную слабость в ногах и странное, умиротворённое восхищение в душе.

Я лёг в постель и уснул сном младенца. Больше я не страдаю. Я — счастливый свидетель.

Я видел тайну. Видел миф, воплотившийся в плоть в стенах моего скромного пансиона. Видел, как искусство рождается не только из красок и холста, но и из такой вот, тёплой, влажной, грешной и святой одновременно, близости.

Завтра я непременно подниму им арендную плату. Они того стоят. Они — живое произведение искусства. А за искусство, как известно, надо платить.

P.S. Утром мсье Корн, поправляя у зеркала свой безупречный галстук и вновь надвинув на лоб ту самую шляпу, бросил мне на прощанье многозначительный взгляд и улыбку, в которой читалось: «Видел? Молчи. И наслаждайся искусством, которое это породит». Что я, собственно, и намерен делать.