Часть 1 (1/2)

От автора к благосклонному читателю

Любезный наш читатель!

Без сомнения, вы уж не раз слыхали ту презабавнейшую и поучительную историю, что случилась под самый канун Рождества в тихой диканьской слободе.

Передана она нам человеком уважаемым, зарекомендовавшим себя в обществе наилучшим образом — умом, талантом и благонадежностью. В честности его сомневаться — грех, и мы ни в коем случае вас к тому не склоняем.

Однако, как люди скромные, но дотошные, не можем не отметить, что сведения свои этот достойный муж получал, что называется, из вторых рук — от людей почтеннейших, богобоязненных и в высшей степени честных, но… как бы это сказать деликатнее… питающих, по недоразумению веков, к чертям некоторую предвзятость.

А нелюбовь, как известно, глаз замутняет похлеще дыму из доброй люльки, потому картина выходит хоть и блистательная, но — увы! — однобокая. В ней наш брат, то есть Чёрт, предстаёт исключительно как пакостник мелкий, злобный и недалёкий, лишённый всякой внутренней сложности, высоких порывов и изящных чувств.

Но если вы, милостивый государь или милостивая государыня, к рогатым тварям неприязни особой не испытываете и готовы дать шанс и другой стороне высказаться — а мы уверены, что вы именно таковы, ибо человек читающий по природе своей любопытен и справедлив — что ж, располагайтесь поудобнее.

Мы расскажем вам, как все было на самом деле. Со всеми подробностями, которые прежний рассказчик — по наивности или приличию — предпочёл опустить.

А уж судить, чья версия ближе к истине — того ли почтенного мужа, или же наша, нескромная, — предоставляем всецело вашему проницательному рассудку и щедрому сердцу.

Начинаем же.

А начиналось всё, как вы помните, в Диканьке, в ночь перед Рождеством…

***

Последний день перед праздником прошел. Зимняя, ясная ночь наступила. Глянули звезды. Месяц величаво поднялся на небо посветить добрым людям и всему миру, чтобы всем было весело колядовать и славить Христа.

К этому самому месяцу, вертя головой и оглядываясь по сторонам, потихоньку крался Чёрт. Последняя ночь ему оставалась, чтобы творить бесчинства на свете да людей добрых всякими непотребствами соблазнять, вот он и решил напакостить напоследок посолиднее.

Потянулся, ухватился за рогатый край — и тут же отдернул руку, шипя от боли. Зашел с другой стороны, вцепился в кромочку, дернул что есть сил — опять неудача. Ходил он так кругами — тянул, тряс, расшатывал светило небесное, и наконец месяц звякнул жалобно и оторвался.

Едва не перевернувшись кверху ногами и с трудом удержав приличное положение, рогатый поспешно засунул трофей в ладунку, висевшую у него при боку на перевязи.

Мир сразу погрузился в густую, непроглядную темень. Люди на земле заахали, заругались, некоторые даже перекрестились — вестимо, дьявол в такую ночь безобразит.

Любознательный читатель справедливо захочет узнать, зачем же творил Чёрт сие беззаконие. Сугубо ли из вредности, которой, как известно, только и движима нечистая сила, или были у него какие другие причины.

Задумал Чёрт пакость — маленькую по виду, изящную по исполнению и, как ему тогда казалось, весьма чувствительную по последствиям.

Ему было известно, что богатый козак Чуб приглашен к дьяку на кутью, где соберутся в эту праздничную ночь многие добрые люди, и будет еще варенуха, перегонная на шафран водка и много всякого съестного. Чуб был человек почтенный, но ленивый и к дальним хождениям не склонный. Дорога до дома дьяка предстояла неблизкая, а вечер как на беду выдался неспокойный, вьюжистый. Ежели в светлую погоду Чуб еще мог бы соблазниться варенухой да водкой, то уж в темноту он из хаты носа не высунет, рассудил Чёрт.

А коли Чуб дома останется, то и кузнец Вакула — силач и детина хоть куда, с Чубом в смертельной ссоре пребывающий, — не осмелится заявиться к дочери его, Оксане, которая слыла первой красавицей по всей Диканьке и окрест и по которой кузнец чах уже давно.

На Вакулу Чёрт был сильно обижен.

В свободное от молота да наковальни время кузнец занимался малеванием. И не абы каким — руку имел твёрдую, а взгляд острый. Посуду разрисовывал, сундуки, люльки, иконы для церкви писал. Но венцом его искусства стал один сюжетец крайне пасквильный и злонамеренный, намалёванный прямо на стене в правом притворе сельской церкви.

Изобразил он там святого Петра в день Страшного суда, изгонявшего из ада злого духа. Испуганный Чёрт метался во все стороны, предчувствуя погибель, а заключенные прежде грешники — весьма упитанные и довольные — били его кнутами, гоняли поленами и всем чем ни попало. Нелепая агитация и пропаганда.

Вакула наградил его, Чёрта, свиным курносым пятачком, жидкой козлиной бороденкой и тощими кривыми копытцами. А надо отметить, что хоть злые языки и клеветали, выставляя нечистого гадким чудищем, черты лица у него были вполне приличные, утонченные даже, если бы кто удосужился взглянуть без предубеждения. Глаза — выразительные. Улыбка — озорная. Рога — весьма аккуратные. Но кузнец так пылко вложил в эту похабную карикатуру свое умение, так живо мазнул кистью, что дивиться на нее сходилась вся Диканька, и каждый покатывался со смеху, тыча пальцем в его перекошенное от ужаса рыльце.

И Чёрт, существо душевно тонкое и почитавшее любое настоящее мастерство, чувствовал себя вдвойне оплеванным. Ведь в неприличном этом шарже ощущалась сила и нахальство настоящего таланта, который мог бы создавать вещи по-настоящему великие, но тратился на то, чтобы выставить его, Чёрта, посмешищем перед всем честным народом. Он, ценитель прекрасного, был этим самым прекрасным осмеян.

И вот за эту досаду, за эту рану по самолюбию он и решил отыграться самым изощрённым образом — испортив кузнецу любовное свидание.

Совершив свое черное дело, Чёрт с самодовольным сопением осмотрелся. Тьма вышла на загляденье, накрыла мир покрывалом таким плотным, что у козака Чуба всякое желание совать нос за порог должно было испариться. И в этой кромешной мгле он вдруг заметил недалеко движение.

Ведьма Солоха летела верхом на метле и деловито собирала с неба звезды — одну за другой складывала в рукав, словно яблоки в саду. Юбки ее развевались на ветру, щеки раскраснелись от трескучего мороза.

Ох, хороша баба Солоха! И видом статным, и нравом горячим, и на всякие хитрости мастерица. Известно, что ведьмы с дьяволом близко знаются, вот и Чёрт частенько к ней захаживал, но с оглядкой — только когда сына её, того самого, ненавистного кузнеца Вакулы, мастера по малеванию обидных картинок, в хате не было.

И сейчас рогатый, подъехавши к Солохе мелким бесом, закружил вокруг нее, подхватил под руку и немедля пустился нашептывать на ухо то самое, что обыкновенно нашептывают всему женскому роду.

— Эх, Солоха-голубушка! Да что ж ты нынче такая яркая, что даже звёзды рядом меркнут! — проворковал он, задорно подмигивая. — Не зябнут ли твои рученьки? Давай я тебе их погрею… или расцелую… что пожелаешь, ясочка моя светлая?

Солоха, нимало не смутившись, одарила его томным взглядом из-под густых ресниц и рассмеялась хрипловатым смешком.

— А ты, рогатый, откуда взялся? Месяц, часом, не ты прихватил? Уж больно темно вмиг стало.

— Для красоты твоей, несравненная Солоха, и месяц не нужен, — не моргнув глазом, зашептал ей на ухо Чёрт, обхватив за талию. — Ты одна полнеба затмеваешь, словно зоренька утренняя.

— Слаще мёда разливаешься, нечистый! — хохотнула ведьма звонко, не скрывая собственного удовольствия. — Иль, может, от холода разум отшибло?

А мороз тем временем и впрямь набрал силу — ветер разошелся не на шутку, завывал жалобно в вышине, стылый воздух аж звенел, хлестая по щекам до слез, и Чёрт, которому жара преисподней была милее любой декабрьской стужи, уже перепрыгивал с ноги на ногу да дул в кулак, тщась отогреть окоченевшие руки.

Видя жалкое сие зрелище, Солоха поманила его за собой, направила метлу свою вниз и, не сдвинувшись ни одним суставом, спустилась по воздуху, будто по ледяной покатой горе, и прямехонько в трубу своей хаты.

Чёрт устремился за ней, предвкушая продолжение вечера столь жаркое, что мигом позабыл о всяком морозе.

Однако ещё на подлёте, мельком глянув вниз на погружённую во мрак Диканьку, углядел он такое, что всю радость ему враз отшибло. Козак Чуб, об руку со своим кумом, таки выполз из теплой хаты и брел теперь, спотыкаясь и бранясь, по непроглядной темноте в сторону дома дьяка.

— Та що ж ты за человек, Чуб! — в сердцах взвыл Чёрт, разворачиваясь на лету.

Подлетев к незадачливым путникам, он перебежал им дорогу и начал разрывать со всех сторон замерзшие сугробы. Поднялась вьюга, снег заметался взад и вперед, залепляя глаза, рот и уши.

Удовлетворённо хмыкнув, Чёрт полетел обратно в трубу, уже не сомневаясь, что теперь-то промерзший и облепленный снегом Чуб непременно воротится, застанет у себя в хате кузнеца и уж отпочует его так, чтоб долго не мог малевать огорчительные карикатурки.

Он даже не заметил в суматохе, как из ладунки, нечаянно зацепившейся за что-то в трубе, выскользнул и, поблёскивая, умчался обратно на небосклон примятый, но уже понемногу расправляющийся месяц. Да и что взять с рогатого, коли мысли его всё вокруг ладной бабы вились. Тут бы свою голову на плечах удержать, не то что светило небесное.

Чёрт, потирая озябшие руки, лихо влетел в хату, едва не зацепив печную заслонку. Вывалился в горницу, встряхнулся, расправил кафтан — и прямиком направился к Солохе.

Та уж сбросила свой теплый кожух и развязала платок, и стояла теперь, кокетливо подбоченясь, будто и не ведьма вовсе, а первая красавица на ярмарке, в нетерпеливом ожидании.

Рогатый шагнул было вперёд — да тут же едва не растянулся во весь свой невеликий рост, споткнувшись о мешки, валявшиеся прямо посреди хаты.

— Это что еще за богатство? — пробурчал он, обходя их по широкой дуге и косо поглядывая.

— А, это Вакула притащил, — небрежно отмахнулась Солоха. — Сам пусть и убирает.

Вакула, Вакула… Уважал бы мать — не разбрасывал бы хлам свой посередь хаты. И чего он туда напихал?

Любопытная натура нечистого уже было потянулась к мешкам, но Солоха нарочито вздохнула — со значением, какое только женщина и может во вздох вложить — и Черт сию же минуту забыл про тюки эти бесполезные напрочь.

Подскочил к Солохе, обхватил ее за гибкий стан, обтянутый полотняной сорочкой, и притянул к себе. Она податливо приникла, подставила уста свои для поцелуя — и рогатый издал довольное урчание, точь-в-точь большой кот, уткнувшийся мордой в кувшин с парным молоком. Впившись в теплые, мягкие губы ведьмы, Чёрт провел ладонями по ее бокам — и ниже, подхватил подол цепкими пальцами и потянул его вверх. Ткань зашуршала, Солоха тихо рассмеялась, нимало не смущаясь.

— Торопишься, искуситель? — выдохнула она, не имея, впрочем, против сей спешки ни малейшего возражения и сама чувства Чёрта усердно подогревая, выгибаясь и прижимаясь к нему теснее всей своей пышной ладной фигурой.

— Еще как, — пробормотал рогатый, разворачивая ее спиной к себе — лицом к тяжелому дубовому столу, на который она тут же и оперлась локтями, прогнув спину.

Ох, Солоха, баба горячая! Румяная, статная да сочная — не можем мы, признаться, Чёрта винить, что голову свою терял рядом с нею раз за разом. Хоть и дух он проказливый, однако же мужчина, да к тому же мужчина страстный. Вот и теперь, лобзая нежную, белую шейку, пахнущую полынью и горелым сахаром, задрал он окончательно ее цветастую понёву и обхватил ладонями мягкие и упругие полукружия под ней, как вдруг…

тук-тук-тук!

— Чёрт побери! — выругался незадачливый любовник по профессиональной привычке.

Заметался, забегал — да и нырнул проворно в ближайший мешок, прямо головой вниз. Внутри оказались какие-то инструменты кузнецовы — железяки жесткие и колючие. Поворчал Чёрт, устраиваясь поудобнее, поджав ноги, и затаился.

Сквозь дырочку в холстине, к которой он припал глазом, всё было видно как на ладони.

Солоха оправила спешно юбки, побежала отворить дверь, и в хату ввалился дюжий голова — местный начальник и первейшая шишка. Стряхнув с своих капелюх снег и выпивши из рук хозяйки скоро поднесенную чарку водки, он зарычал глухо, точно выползший по весне из берлоги медведь, и тут же потянулся руками, ухватывая ее за талию.

— Прекрасная Солоха, — прогудел он басовито, утыкаясь носом в пышные ведьминские груди. — Шел я, понимаешь, к дьяку на кутью, да изрядная вьюга закружила, темень такая — хоть глаз коли. Гляжу — окошечко твое светится. Ну, думаю, загляну… проверю, всё ли тут в порядке, не надобно ли чего.

Чёрт за этой сценой наблюдал с живейшим участием и не без удовольствия.

Занятное всё же это ремесло — начальствование. Непростое, спору нет: брюхо полагается носить солидное, голос иметь зычный и вид непременно суровый — чтобы всякий заранее соглашался. Но за хлопоты эти и преференции положены. Коли по службе, так и грех уже не грех, а должностная необходимость, дело почтенное, можно даже сказать, благопристойное.

Не успел пан голова навести порядок своей начальственной рукой, как в дверь снова послышался робкий стук и подвывающий голос дьяка.

Голова переполошился, зашептал торопливо и испуганно:

— Спрячь меня, голубушка, куда-нибудь. Не хочется мне нынче с дьяком встретиться.

Солоха окинула хату придирчивым взором — куда бы определить такого плотного гостя. Выбрала самый большой мешок, что с углем оказался, высыпала уголь в кадку — и внушительный голова влез туда целиком, с усами и капелюхами, под сдавленное хихиканье Чёрта.

Дьяк вошел, покряхтывая и потирая замерзшие руки, и рассказал, что никто к нему на кутью так и не пожаловал, хоть была у него еще и варенуха, и перегонная на шафран водка и много всякого съестного. И что он сердечно рад этому случаю погулять немного у Солохи — и даже метели не убоялся, такой уж он удалец.

Чёрт любопытственно прильнул к дырочке поближе. Соседний с ним мешок завозился — видать, пан голова тоже заинтересовался.

Солоха смиренно опустила глаза в пол, прикидываясь добродетельной прихожанкой.

”Ох, уж эти веселые вдовушки, — подумал Чёрт со зловредной ухмылочкой, — мастерицы перевоплощения”.

Дьяк пугливо подошел к ней ближе, кашлянул, крякнул, усмехнулся и дотронулся своими длинными стыдливо трепещущими пальцами до ее обнаженной полной руки.

— А что это у вас, великолепная Солоха? — и сказавши это, отскочил сразу назад.

— Как что? Рука, Осип Никифорович! — с притворным изумлением отвечала Солоха.

— Гм! Рука! Хе! Хе! Хе! — обрадовался сердечно довольный своим началом дьяк и прошелся по комнате.

— А это что у вас, дражайшая Солоха? — произнес он с таким же видом, приступив к ней снова, схватив ее слегка рукою за шею, и таким же порядком отскочив назад.

— Будто не видите, Осип Никифорович! — игриво отвечала Солоха. — Шея, а на шее монисто.

— Гм! На шее монисто! Хе! Хе! Хе! — и дьяк снова прошелся по комнате, потирая руки.

«Ишь как скачет, — смеялся про себя Чёрт. — Греха до смерти боится, а все туда же. Вот она, премудрость богобоязненная: тронь — да отскочи, приласкай — да перекрестись мысленно. И всем хорошо: и плоти угодил, и душу не замарал. И грех, и смех!»

— А это что у вас, несравненная Солоха?.. — дьяк снова потянул свои длинные пальцы.

Чёрт аж дыхание затаил: «А теперь-то… теперь-то куда же?»

Но выяснить это ему не удалось — в дверь вдруг снова застучали. Мешок, в котором сидел голова, недовольно цыкнул и сердито дернулся.

— Ах, боже мой, стороннее лицо! — испуганно возопил дьяк. — Что теперь, если застанут особу моего звания?.. Дойдет до отца Кондрата!..

Дьяк несколько лукавил — истинные его опасения были другого рода. Не отца Кондрата он боялся, а собственной дражайшей половины, известной по всему околотку крепостью своей руки и суровостью нрава.

— Ради бога, добродетельная Солоха, — запричитал он, дрожа всем своим тощим, как щепка, телом. — Ваша доброта, как говорит писание Луки глава трина… трин… Стучатся, ей-богу, стучатся! Ох, спрячьте меня куда-нибудь!

Добродетельная Солоха, не мудрствуя лукаво, прибегла к методу уже отработанному и свою надежность доказавшему — высыпала в кадку уголь из другого мешка, и не слишком объемистый телом дьяк ловко юркнул внутрь и сел на самое дно, так что сверх его можно было насыпать еще с полмешка.

Ох, и потеха же, любезный наш читатель!

Полна горница мешков у Солохи — один другого краше. А кто же это опять пришел? Быть может, еще один ценный экземпляр в сию диковинную коллекцию?

И верно, в хату ввалился славный козак Чуб, пунцовый от стужи, с ног до головы заметенный снегом.

Увидев его — не сидящего мирно дома, вопреки ожиданиям, а расхаживающего по скучающим вдовушкам — Чёрт едва не взвыл от огорчения. Все напрасно, все его хитроумные пакости сегодняшние — псу под хвост. Как пить дать, Вакула, злейший обидчик его, сейчас с Оксаной милуется, а сам он сидит в мешке, как дурак.

Чуб тем временем расселся как хозяин.

— Здравствуй, Солоха! — сказал он, весело подмигивая. — Ты, может быть, не ожидала меня, а? Может быть, я помешал? Может быть, вы тут забавлялись с кем-нибудь?.. Может быть, ты кого-нибудь спрятала уже, а?

И, восхищенный таким своим остроумным замечанием, Чуб засмеялся, внутренно торжествуя, что он один только пользуется благосклонностью Солохи.

Ах, если бы он только знал, в каком почётном обществе сейчас находился!

Впрочем, нашлась в том, как ни удивительно, и капля правды. Чуб был вдов, богат, хозяйство имел обширное — и Солоха не лишним находила присоединить его к собственному, а потому была со старым Чубом вдвойне приветлива и услужлива.

А чтобы каким-нибудь образом сын ее Вакула не подъехал к его дочери и не успел прибрать всего себе, она прибегнула к обыкновенному средству всех сорокалетних кумушек — ссорить как можно чаще Чуба с кузнецом.

Но не случилось ей сегодня к своей заветной цели приблизиться.

— Отвори! — раздался на улице голос, сопровождаемый мощным толчком в дверь.

— Стучит кто-то, — проницательно заметил Чуб.

— Отвори, мать! — закричали сильнее прежнего.

— Это кузнец! — ахнул, схватясь за капелюхи, Чуб. — Слышишь, Солоха, куда хочешь девай меня! Ни за что на свете не хочу показаться этому выродку проклятому, дьявольскому сыну!

Солоха и сама перепугалась, заметалась как угорелая и, позабывшись, дала знак ему лезть в тот самый мешок, в котором обретался уже дьяк. Бедняга даже не посмел изъявить кашлем и кряхтением своего неудобства, когда сел ему почти на голову славный козак Чуб.

Солоха затянула веревку и бросилась к двери, а Чёрт в своем индивидуальном мешке, почти забыв про свою обиду на кузнеца, едва не лопался от беззвучного смеха.

Кузнец вошел в горницу молча и, не снимая шапки, повалился на лавку. Даже через дырочку в мешке было заметно, что он весьма не в духе, в чернейшей даже хандре — и этот факт не мог изрядно не порадовать Чёрта.

Пока Солоха закрывала за сыном дверь, снова кто-то постучался, и она выскочила на улицу.

Ай да баба! Пол-Диканьки к ней ходит, мешков на всех не напасешься!

Оставшись в одиночестве — что было не совсем правдой, но Вакула об том не ведал — кузнец уронил голову в ладони.

— Оксана, — забормотал он. — Оксана проклятая! Глаза, что звёзды… а сердце — лёд да камень.

Чёрт сразу же навострил уши.

— Никак эта девка негодная из ума моего не выбьется. Против воли в голову лезет, — пожаловался Вакула в пустоту и с досадой ударил огромным кулачищем по колену.

«Ага! — возликовал враг рода человеческого из темноты мешка. — Рассорились все-таки, поругались. Ходил к своей красавице — а она его, поди, и прогнала, как собаку!»

Пакость его с месяцем провалилась, однако ж, результат оказался даже лучше, чем он смел надеяться. Сердце гордого кузнеца было ранено, разум помрачён обидой. Прекрасно! Замечательно! Изумительно!

Вакула тем временем рассеянно оглядел горницу.

— И зачем тут эти мешки? Их давно бы пора убрать отсюда. Завтра праздник, а в хате до сих пор лежит всякая дрянь.

Он вскочил яростным порывом и подхватил сразу два мешка, в коих Солохины поклонники прятались. Крякнул от тяжести, но закинул-таки за спину.

Чёрт едва не присвистнул. Вот это силища у кузнеца — трех мужиков за раз поднял да потащил. Он невольно загляделся. Плечи у того были широченные, руки могучие, грудь что мельничное колесо. Богатырь, не иначе. И вроде бы все в мышцы ушло, ан нет же, и талантом Господь не обделил — еще бы не переводил он его так оскорбительно.

Созерцание его было прервано самым неприличным образом. Свободной рукой Вакула подхватил и тот мешок, где сидел Чёрт, от чего нечистый потерял равновесие и перевернулся внутри вниз головой, с трудом удержав визг. Тонкая душевная организация его протестовала против подобного грубого обращения, но возразить он не мог — оставалось только терпеть.

Так и вышел кузнец в хрустальную рождественскую ночь, насвистывая «Менi с жiнкой не возиться» и согбенный под неподъемной тяжестью трех мешков. В них безмолвно томились и претерпевали мучения власть духовная, власть светская, богатство мирское — и сам Чёрт в придачу, который вовсе не так планировал провести вечер перед Рождеством.

А пришлось ему, тем не менее, болтаться в мешке вниз головой, ударяясь то и дело об железяки да ежась от стужи, что пробиралась сквозь грубую ткань ледяными иглами.

Через дырочку в холстине он углядел яркий серебристый свет, озаряющий припорошенные снегом крыши да кривые заборы. Мир снова обрел свои очертания.

«А месяц-то… месяц-то вернулся!» — досадливо сообразил Чёрт и даже прикусил язык от досады.

Должно быть, выскользнул из ладунки, когда он к Солохе в трубу нырял — впопыхах, в предвкушении совсем иных радостей.

Вакула между тем шагал не останавливаясь, и с каждым его шагом всё шумнее и гуще становилось вокруг. Казалось, вся слобода высыпала на улицу. Парубки шалили и бесились вволю, девушки звонко визжали от их проказ. Часто между колядками слышалась какая-нибудь веселая песня, которую тут же успел сложить кто-нибудь из молодых козаков. То вдруг один из толпы вместо колядки отпускал щедровку и ревел во все горло:

Щедрик, ведрик!

Дайте вареник,

Грудочку кашки,

Кiльце ковбаски!

И все дружно хохотали.

Вдруг Вакула остановился как вкопанный, да так резко, что Чёрт в своем узилище больно стукнулся головой о какой-то твердый инструмент.

— А, это ты, кузнец! — заливисто рассмеялся девичий голос, в котором рогатый без малейшего сомнения определил Оксану, Чубову дочь. — Ну, много наколядовал? Ах, какие огромные мешки! А черевики, которые носит царица, достал?

«Что еще за черевики?» — подумал Чёрт, отчаянно силясь разглядеть хоть что-нибудь в свою дырочку.

— У нее, сказывают, черевики из парчи золотой, с каменьями самоцветными! — продолжала дразнить красавица. — Достань мне такие, ей-богу, за тебя замуж пойду! Слово даю, вот пусть все парубки и дивчата в свидетелях будут!

Вокруг раздался развеселый гул — гуляющие ахали, подначивали, хохотали. Довольная собою, Оксана снова залилась звонким смехом.

«Что за девка странная? — подумал Чёрт с неподдельным изумлением. — Вздор какой-то несусветный! Первый молодец на всю округу за ней увивается. Силач, руки золотые — и коня подкует, и хату новую срубит, и картину намалюет. Да за кого ж еще такой идти-то, коли не за него? А она — черевики царицыны… На кой ей ляд те черевики, если он и так душу к ее ногам положит?»

Обидно стало нечистому, что красота такая пустой оказалась — ни искры огня живого внутри. Задумался даже, что стоило ему не портить кузнецу свидание, а, напротив, поспособствовать связи этой укрепиться — вот было бы для обидчика достойное, изощренное наказание: обречь его талант и яростную силу на вечное служение этой прекрасной, но совершенно бессмысленной иконе.

Он ожидал уже, что кузнец сейчас, фыркнув с презрением, развернется и зашагает прочь от этого смеха и глупых блестящих глаз.

Но Вакула не зашагал. Вместо того он издал странный звук — не то стон, не то хриплый выдох, бросил тяжелые мешки — кроме самого маленького, того, что с Чёртом был — на снег и решительным шагом пошел вперед. Поравнялся с Оксаною и сказал твердым голосом:

— Прощай, Оксана! Ищи себе какого хочешь жениха, дурачь кого хочешь; а меня не увидишь уже больше на этом свете.

И проговоривши это, закинул мешок на спину и бросился бежать — подальше от огней, песен и звонкого издевательского смеха.

Бежал он стремительно, и Чёрта за его спиной швыряло и подбрасывало ежесекундно, ударяя то об колючие инструменты, то о твердую, словно дуб, спину кузнеца.

«Да куда же это он несется, ошалевший?» — только и успевал причитать бедняга, тщетно цепляясь за мешковину.

Вакула между тем, пробежавши несколько улиц, остановился перевесть дух.

— Не могу, нет моих сил больше, — зашептал он сам себе. — Отчего она так чертовски хороша? Ее взгляд, и речи, и все, ну вот так и жжет, так и жжет… Нет, невмочь уже пересилить себя! Пора положить конец всему: пропадай душа, пойду утоплюсь в проруби, и поминай как звали!

Чёрт от услышанного остолбенел прямо в мешке. Не сразу в голове уложилась вся чудовищная нелепость сего намерения.

«То-пи-ться? — мысленно протянул он, слова по складам расставляя. — Из-за этой… этой девки сладкоголосой? Да ты с ума ли спятил, кузнец?!»

Тут, вероятно, внимательный наш читатель в недоумение придет — отчего же не ликует Чёрт? Ведь самоубийство — грех смертный, душа прямехонько в его ведомство идет, без проволочек и излишней бюрократии. Не для того ли силы нечистые на бренную землю посланы, чтобы к такому вот безобразию и склонять слабых и отчаявшихся людей, заманивая их в свои сети?

Так-то оно так, да только не в каждом грехе черти виноваты — и без них люди управляются прекрасно. А черти, между тем, отнюдь не дураки — наукой логической изрядно владеют и связи причинно-следственные наблюдать и ценить могут. Каждое дело, равно как и всякий грех, должно смыслом обладать — в том его внутренняя красота и изящество, а бессмысленные дела даже бесам радости не приносят, одно возмущение да непонимание.

Каков был, спрашивается, смысл Вакуле — кузнецу с золотыми руками, малевальщику с живым талантом, богатырю с могучими плечами — бултыхаться в прорубь из-за девки, у которой в голове одни лишь бантики да черевички? Никакого смысла — одно безвкусное, обидное расточительство! Оскорбление самого понятия искушения, коему должно быть присуще изящество, дерзость и масштаб.

Не для того созданы были эти плечи, чтобы сгибаться под ярмом капризов и прихотей пустоголовой девицы. Им бы быть расправленными, свободными, небесный свод на себе нести.

Потому вместо радости бушевало теперь в Чёрте сплошное, кипящее негодование.

— Да что я в самом деле, — встряхнул головой кузнец. — Как будто уже все пропало. Попробую еще средство: пойду к запорожцу Пузатому Пацюку. Он, говорят, всех чертей наперечет знает и все сделает, что захочет. Пойду, все равно душе пропадать!

Вот тут-то всё внутри у Чёрта мгновенно перевернулось. Гнев испарился. Негодование сменилось ликующим восторгом. Он даже запрыгал от радости, но кузнец, подумав, что он как-нибудь зацепил мешок рукою и произвел сам это движение, ударил по нему дюжим кулаком и, встряхнув его на плечах, отправился к Пузатому Пацюку.

«Пацюк? — мысленно прошептал Чёрт, и на лице его расплылась широчайшая, торжествующая ухмылка. — Знахарь? Так ты, милый мой Вакула, сам, своими же ногами прямо ко мне в объятия идёшь! О, наивность! О, благословенная глупость людская! О, дивный рождественский подарок!»

Все обиды, все досадные неудачи вечера — пропавший месяц, сорвавшееся свидание, унизительное болтание в мешке вниз головой — мгновенно померкли перед этими ослепительными перспективами. Осторожно потер искуситель бесовские свои ладони, уже составляя в уме текст договора. За такую-то душу — сильную, гордую, талантливую — он многое готов был кузнецу предложить.

Черевички? Легко!

Оксану? Пожалуйста!

Всё будет его, кузнецово. А цена… О, цена будет достойна ценности — полное и вечное владение этим сокровищем.

Всё шло просто изумительно.

Проницательный наш читатель, без сомнения, уже смекнул, что сей Пузатый Пацюк был персонажем не простым, а особливым, недаром же отчаявшийся кузнец направил стопы свои именно в его сторону. Но для полноты картины, а также для должного уважения к столь колоритной фигуре, позволим себе сказать о нём несколько слов — дабы не осталось никакого недомыслия касательно сего прелюбопытнейшего диканьского жителя.

Был он, без всякого сомнения, когда-то настоящим запорожцем: это видно было и по широченным, как Черное море, шароварам, и по оселедцу, что свисал с бритой головы жидкой седой прядью, и по манере говорить отрывисто, басовито, рубя фразы, будто саблей, словно все еще команды в степи раздавал. Как очутился он в Диканьке — то ли выгнали его из Сечи за нрав несдержанный, то ли по своему желанию, наскучивши буйством, покинул вольницу, — этого доподлинно не знал никто, да, кажется, и сам Пацюк давно уж позабыл. Только вот уже лет десять, а то и все пятнадцать, как обосновался он в Диканьке, поселившись в покосившейся хатёнке на отшибе.

Жил Пацюк, как подобает истинному запорожцу: в трудах праведных отродясь не замечен был, спал добрых три четверти суток, ел за шестерых косарей, а выпивал за один присест почти по целому ведру варенухи. Впрочем, было где всему этому поместиться, ибо Пацюк, при росте не слишком выдающемся, в ширину был весьма и весьма увесист и славно распространялся в бока, отчего и получил своё звучное прозвище.

Слыл он, однако, не только обжорой и лежебокой, но и знахарем. Бывал ли кто болен чем — хоть зубом, хоть животом, хоть горячкой — тотчас слал за Пацюком. А тому стоило лишь пошептать несколько неразборчивых слов, поплевать, покряхтеть для виду да строго зыркнуть исподлобья — и болезнь, глядишь, как рукой снимало. Какие это были слова, никто не знал, но поговаривали, что не христианские, и что знается Пацюк с силами нечистыми и поганскими, и что оттого-то и лечит так ловко — не Божьей милостью, а дьявольской помощью. Впрочем, покуда помогало, народ в тонкости богословские и метафизические особо не вдавался — грех, мол, не свой, а Пацюков, а здоровье-то своё.

В последнее же время Пацюк всё реже показывался на людях. Быть может, причиной этому было то, что протискиваться в двери делалось для него с каждым годом затруднительнее. А быть может, просто обленился окончательно и решил, что если кому чего надо, пусть сами и приходят. Посему теперь страждущим мирянам надлежало самим отправляться в его хату, если имели они в его тёмном искусстве нужду.

Вот к такому-то затворнику и спешил теперь Вакула, таща за спиной мешок с самым заинтересованным в этой встрече пассажиром.

Хата у Пузатого Пацюка была темна, тесна и пропахла решительно всем на свете: салом, чесноком, едким дымом, старой овчиной и чем-то ещё — таким, что нос честного христианина определить бы не взялся. Чёрт же, чьё обоняние было куда опытнее, без малейшего удивления узнал в этом букете запахи сушеных кореньев, горькой полыни и иных составов, более пригодных для зельеварения, нежели для трапезы благочестивой.

Он по-прежнему висел в мешке за спиной кузнеца, потому хозяина видеть не мог — слышал только, как громко тот сопит и причмокивает, с аппетитом поглощая какие-то яства.

— Я к твоей милости пришел, пане Пацюк! — сказал Вакула, низко кланяясь в сторону хлюпающих и чавкающих звуков. — Дай Боже тебе всего, добра всякого в довольствии, хлеба в пропорции. Ты, говорят, не во гнев будь сказано… приходишься немного сродни чёрту.

Знахарь не отвечал, и кузнец, постояв в неловком молчании, продолжил уже менее уверенно:

— Пропадать приходится мне, грешному! Ничто не помогает на свете! Что будет, то будет, а остается лишь просить помощи у сил нечистых. Посоветуй, как мне быть?

— Когда нужно чёрта, то и ступай к чёрту! — лениво брякнул Пацюк, оторвавшись от еды на одно только мгновение.

«Верно говоришь, верно», — закивал упомянутый персонаж из мешка.

— Для того-то я и пришел к тебе, пане, — отвечал Вакула, отвешивая очередной поклон, — кроме тебя, думаю, никто на свете не знает к нему дороги. Сделай милость, человек добрый, не откажи! — наступал он, пуская в ход последний аргумент. — Свинины ли, колбас, муки гречневой, ну, полотна, пшена или иного прочего, в случае потребности… как обыкновенно между добрыми людьми водится… не поскупимся. Расскажи хоть, как, примерно сказать, попасть к нему на дорогу?

— Тому не нужно далеко ходить, у кого черт за плечами, — обронил равнодушно Пацюк.

И в следующую секунду хрипло и раскатисто захохотал.

— Господи помилуй! — испуганно пробормотал Вакула, судорожно крестясь, и опрометью выбежал из хаты, будто за ним гналась вся преисподняя разом — али за плечами настоящий Чёрт сидел.

Едва лишь кузнец остановился, чтобы перевесть дух, и опустил на снег злополучный мешок — в ту же секунду Чёрт проворно оттуда выскочил и одним прыжком вскарабкался ему на спину.

Вакула вскрикнул, споткнулся, замахал руками, пытаясь сбросить нежданного седока. Завертелся волчком на месте, хватаясь за собственные плечи, но Чёрт вцепился в него крепко, прилип как репейник, обхватив ногами и руками.