Часть 5 (1/2)

Ровно неделю прошла с пропажи Ксюши. Оптимист во мне кричит, что она еще жива, но реалист понимает: выжить неделю в лесу без еды и воды, при холоде в -25, шестилетней девочке попросту нереально.

В школе я не был уже неделю, да и не хочу я туда возвращаться, хреново становится только от одной мысли, что я буду ходить туда один и возвращаться тоже.

Люди говорят, что время лечит. Пиздеж. Время - это садист, который медленно, слой за слоем, снимает с тебя кожу. Каждый час без новостей - это удар хлыстом. Каждый телефонный звонок - надежда на хорошие новости или хотя бы какие-нибудь, которая тут же оборачивается петлей на шее.

Наша квартира превратилась в склеп. Тишину разрывали только часы, это тиканье просто убивало. Казалось, что с каждым тиком одна нервная клетка в моем мозгу умирала.

Мама больше не плакала. У неё просто кончились слезы. Она просто молча готовила есть, иногда всхлипывая. Мама постарела на десять лет за одну неделю. Её лицо стало серым, похожим на старую статую…

Отец… Отец сломался по-своему. Первые дни вместе с участковым и поисковыми группами он прочесывал лес. Но все было без толку, они не находили ничего: ни следов, ни останков, вообще ничего. Складывалось такое впечатление, что и не было никогда Ксюши. Он постоянно кому-то звонил, часто срывался на крик, после таких разговоров он шел курить, курил он неадекватно много. А со вчерашнего дня он начал пить. Благо он знает меру, но надолго ли его хватит?

Милиция? Лейтенант Тихонов, этот вечно потеющий, суетливый мужичок, приходил дважды. Мял в руках фуражку и отводил глаза.

- Ищем, Паша, ищем… Лес прочесываем, ориентировки разослали… Может, убежала? Дети, они такие…

- Она не убежала, - рычал я, сжимая кулаки так, что белели костяшки. - Её забрали. В лесу. Я видел следы!

- Следы… - Тихонов вздыхал. - Там звери ходят, Павел. Волки, рыси и медведи даже. Не надо тебе туда ходить. Сам сгинешь, я не хочу видеть еще и твое лицо на доске пропавших.

Они мне не верили. Никто не верил… Складывалось такое впечатление, что ментам вообще нет до этого дела. Но глубоко в душе я понимал, что они ничего не могут сделать: наводок нет вообще, а свидетелей не было. Возможно, будь я на его месте, то отвечал бы так же.

Последние пару дней я не спал. Вообще. Стоило закрыть глаза, и я видел ту картонную заячью морду из кошмара. Видел этот рогатый силуэт, слышал хруст шеи. Я бродил по квартире как призрак. Возвращался в нашу тесную комнату, садился на кровать Ксюши напротив моей и часами смотрел на пустой стол. Маски там больше не было. Она исчезла вместе с ней. Я проклинал себя за то, что не порвал эту картонную дрянь еще утром, когда увидел её на столе. Хотя, помогло бы это? Это же обычная маска, в ней нет ничего такого, просто старая, побитая жизнью маска.

На восьмую ночь, когда за окном выла вьюга, швыряя снег в стекло, я понял: я слаб. Я ничтожен. Я не смог защитить её тогда, я не могу найти её сейчас. Я просто человек, а не супергерой. Я ничего не смог сделать, не сдержал обещание, что дал Ксюше. Я всегда клялся ей, что её никто не обидит, пока я дышу, а в конечном итоге она пропала…

Время тянулось ужасно медленно, я бесцельно осматривал комнату. Вот наш с Ксюшей стол, я сидел слева, а она справа. В былые, хорошие дни я помогал ей с домашкой. Она всегда просила ей помочь, а эти её щенячьи глаза только придавали веса её просьбам. На углу стола стояла её кружка, та, что я ей подарил. В дальнем углу стояла наша с ней общая полка, где мы хранили разные безделушки, книги и тетрадки.

Взгляд упал на кованый сундучок на полке. Дед. Он умер полгода назад. Суровый был мужик, нелюдимый. Всю жизнь прожил лесником, знал тайгу как свои пять пальцев. Перед смертью он позвал меня. Говорил он тогда с трудом: «Пашка… придет час… когда надежды не будет… Открой. Но помни: назад дороги нет».

Тогда я подумал, что это бред умирающего старика, у которого потекла крыша на фоне скорой смерти. Может, сейчас именно тот «Час»? Я взял ключ, что лежал рядом, и засунул его в скважину.

Щелкнул замок. Крышка со скрипом поднялась, внутри пахло старой кожей, старостью и чем-то металлическим, похожим на запах крови.

Внутри не было золота. Там лежала лишь старая, черная и квадратная, странная на вид конфета в выцветшей обертке и маска. Маска зверька, по-моему это росомаха, видел в книжке по Биологии. Она была такая же картонная, как у Ксюши, только очень старая. Пожелтевшее от времени папье-маше, местами потертая краска. Нарисованная хищная морда с оскалом и черными кругами вокруг глазниц. На вид - обычная детская поделка, но почему-то от неё веяло могильным холодом.

Я вспомнил рассказы деда, которыми он пугал меня в детстве, когда мы ходили проверять капканы и ловушки. Про зверей, что не боятся пуль. Про Хозяина Леса. И про того, кто может их остановить.

- «Росомаха. Маленький зверек, но с характером царя. Палач, можно сказать. Единственный, кто не боится Лес и его хозяина. Он нагло жрет их еду. Он пьет их воду. Без страха нападает на других хищников, и даже убивает тех, кто больше его в 5 раз. Он одиночка, упертый одиночка, способен без отдыха преследовать цель пять километров».

Я посмотрел на конфету. Развернул шуршащую бумагу. Внутри лежало… нечто. Ну, чисто визуально это была обычная ириска, но она была черной как смола. Пахла старостью и сыростью. Нормальный человек бы выбросил к чертям эту хрень. Но я был в отчаянии, я был готов поверить в любую паранормальную хрень, лишь бы помогло найти сестру.

- «Пути назад нет», - промелькнули у меня слова Деда.

- Похуй, если это поможет… - прошептал я в тишину комнаты. - Я готов даже душу дьяволу продать.

Я вспомнил Ксюшу. Её улыбку. Её дурацкий рюкзак. То, как она просила завязать шнурки. И ту тварь в маске лисы, Алису, что увела её.

Я сжал кулак. Взял черную ириску. Она была липкой и мерзкой. Закрыв глаза, я запихнул её в рот и проглотил. Мой желудок сжался в спазме, протестуя против этого противного угощения.

Вкус был ужасен. Горькая желчь, грязь, тухлая кровь. Меня чуть не вырвало, но я заставил себя проглотить.

Секунду ничего не происходило. А потом моя голова едва не взорвалась. В виски ударило так, будто кто-то вбил туда раскаленные гвозди. Боль была не в животе, она была внутри черепа. Острая, пульсирующая и невыносимая боль пронзила мой мозг. Я упал на колени, обхватив голову руками, пытаясь удержать её на плечах, потому что казалось, что череп сейчас расколется надвое.

Перед глазами потемнело. Мир покачнулся и перевернулся. В ушах нарастал гул. Тысячи голосов, сливающихся в один дикий, первобытный рык.