Чтоб снова в руки мне попасть (1/2)

Тишина в башне старост была густой, звонкой, разрываемой лишь прерывистым дыханием. Рассветные лучи цеплялись за пылинки, танцующие в воздухе над разбросанной по полу одеждой – черным шелком слизеринского костюма Драко и золотистыми лоскутьями платья «Дракона». Мир сузился до пределов этой комнаты, до пространства между двумя телами, все еще помнящими жар прикосновений, и двумя умами, отчаянно пытающимися осмыслить произошедшее.

Гермиона лежала, уставившись в балки потолка, чувствуя, как реальность наваливается на нее тяжелым, неумолимым грузом. Боль была тупой, глубокой, но странно… чистой. Не та острая, унизительная боль, которую она представляла. Драко, вопреки всему, что она о нем знала, был… осторожен. Нетерпелив, да, пылок – но в его прикосновениях, в последнем сдавленном шепоте напротив ее шеи, была неожиданная бережность, которая сбивала с толку больше любой жестокости.

Он лежал на спине рядом, рука заброшена на лоб, закрывая глаза. Его профиль на рассвете казался высеченным из мрамора – резким и неприступным.

—Это ничего не меняет, Грейнджер, —прозвучал его голос, хриплый и лишенный интонаций. —Одно дело – перемирие. Другое – это. Это был срыв. Ошибка.

Его слова должны были ранить. Должны были вызвать ярость, унижение. Но вместо этого Гермиона почувствовала странное спокойствие. Она слишком хорошо знала этот тон. Тон малфоевской бравады, за которой скрывалась паника.

—Не лги,— тихо сказала она, не глядя на него. — Хотя бы сейчас. Хотя бы себе. Ты не был пьян. И я – тоже.

Он резко повернулся на бок, опершись на локоть. Его серебряные глаза, обычно холодные, горели внутренним огнем.

— И что, по-твоему, это значит? Что мы теперь будем встречаться? Прогуливаться за руки по Запретному лесу? Ты объявишь Поттеру и Уизли, что спишь со злобным слизеринским ублюдком, которого они ненавидят?

—Я не знаю, что это значит! – вырвалось у нее, и в голосе впервые прозвучала дрожь. – Я знаю, что мы враги. Знаю, что твоя семья будет служить тому, кто хочет меня убить. Знаю, что это безумие. Но я также знаю, что одну ночь назад ты был… другим. И я не хочу, чтобы это стало еще одной нашей тайной, еще одним позорным клеймом.

Молчание повисло между ними, напряженное и тяжелое. Драко отвернулся, его взгляд упал на ее перекошенное от боли лицо. Что-то в нем дрогнуло. Он резко встал, нашел на полу свою накидку и набросил на плечи.

—Ты права насчет одного, —пробормотал он, глядя в окно на розовеющее небо.— Это уже тайна. И она останется тайной. Ради твоей же безопасности. И ради… — он запнулся, — ради моего выживания. Если кто-то узнает…

Он не закончил. Не нужно было. Призрак Темного Лорда, поселившийся в его доме, витал в комнате незримой, леденящей тенью.

—Значит, мы делаем вид, что ничего не было? —спросила Гермиона, садясь и оборачиваясь простыней. – Возвращаемся к запискам и взглядам, полным ненависти? Заметь сегодня мы не поменялись телами, но наверняка по классике жанра это произойдет, может это случится когда ты будешь в Мэноре на собрании пожирателей, осознай одну вещь, Малфой. Ты никогда не сможешь меня защитить.

Драко обернулся. На его лице была странная, почти болезненная гримаса.

—Ненависти? – он усмехнулся беззвучно. – О, Грейнджер. Это будет куда сложнее, чем ненависть. Теперь ты будешь знать. Каждое мое колкое замечание, каждый холодный взгляд… ты будешь знать, что под этим скрывается. И я буду знать, что ты знаешь. Это наш новый ад. Гораздо более изощренный. Я найду способ разорвать эту связь.

Он подошел к двери, ведущей в его комнату, и остановился, не оборачиваясь.

—И, Грейнджер… если Нотт еще раз посмотрит на тебя так, как смотрел вчера, я не ограничусь парой колкостей.

—Ты эгоист, Драко.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, оставив Гермиону одну в комнате, пропитанной их общим грехом и невысказанными словами. Она закрыла глаза. Он был прав. Это был новый ад. Но в этом аду, впервые за все время их вынужденного обмена, она увидела в нем не просто врага, а человека. Запертого, отчаявшегося, испуганного. И это понимание было страшнее любой вражды. Если бы только они были более внимательны, то заметили бы что на их кольцах образовались трещины.

***

Следующие дни прошли в ледяной, отточенной формальности. Их обмен телами, к общему облегчению и разочарованию, не произошел. Казалось, магия отступила, давая им передышку, чтобы разобраться в последствиях своей земной, не магической связи.

На собраниях старост они общались еще более холодно, чем раньше, но теперь в их взглядах читалась не просто ненависть, а заряженное, опасное напряжение. Когда их пальцы случайно касались, передавая пергамент, по телу Гермионы пробегала молния. Когда Драко ловил ее взгляд, его глаза сужались, и он первым отводил свой.

Тео Нотт, с его проницательным умом, заметил перемену. За обедом он наклонился к Драко.

—Что-то случилось на том балу? Ты и Грейнджер… выглядите так, будто готовы либо убить друг друга, либо сорвать друг с друга одежду. А возможно, и то, и другое одновременно. Это чертовски интригующе.

—Заткнись, Тео, —буркнул Драко, яростно ковыряя вилкой пирог.— Ничего не случилось.

—О, случилось, – мягко пропел Тео, следя, как Гермиона смеется над шуткой Поттера за гриффиндорским столом. —И я почти уверен, что знаю что. Мой неудачный поцелуй был лишь спичкой. А ты, мой друг, оказался бочкой с порохом. Поздравляю. Или соболезную. Пока не решил.

***

Новый ад, как и обещал Драко, оказался выверенным и изощренным. Их общение свелось к трем видам, каждый из которых был минным полем.

1. Публичные записки: Бумажная война.

Записки, которые они передавали во время собраний старост или уроков через магических бумажных журавликов (изобретение Гермионы, чтобы избегать прямого контакта), были шедеврами пассивной агрессии и скрытого смысла.

От: М.

К: Г.

Спальни гриффиндорцев пятого этажа нарушают правило тишины после отбоя на 23 минуты. Учитывая твое фанатичное следование правилам, полагаю, это не твоя инициатива, а твоего шумного окружения. Прими меры. Или я приму свои.

*P.S. Пурпурный — ужасающий цвет для свитера. Даже для гриффиндорца.

От: Г.

К: М.

Шум обусловлен учебной группой по защите от темных искусств, которая, как я уверена, имеет твое одобрение. Каталог слизеринских нарушений прилагается (3 пергамента). Что касается свитера — он теплый. В отличие от каменных стен вашего подземелья, в нашей башне гуляют сквозняки. Может, стоит пожаловаться Флитвику на отопление?

P.S. Твой галстук сегодня завязан с отвратительной небрежностью. Потерял личного домового эльфа?

От: М.

К: Г.

Мой галстук отражает состояние моей души, Грейнджер — изящно расшатан. Насчет тепла — у меня есть более эффективные способы согреться. Но они, к сожалению, неприменимы в учебной обстановке.

Прими к сведению каталог. Я рассмотрю его, когда у меня будет свободное время между попытками не задушить Нотта за его неуместные комментарии о твоей… «академической одаренности».

От: Г.

К: М.

Угрозы в адрес однокурсников — прямое нарушение устава. Будь добр, «рассматривай» их тише. А свои варварские методы обогрева прибереги для камина в своей комнате. Он, должно быть, страдает от недостатка внимания.

*P.S. «Академическая одаренность» — это комплимент. Ты, кажется, путаешь его с чем-то другим. Или завидуешь? А может ревнуешь?

Каждая такая записка заканчивалась тем, что пергамент слегка дымился от магии отправителя. Гермиона сжимала челюсть, читая их, чувствуя, как жар поднимается к щекам. Драко, получая ответ, складывал бумагу с такой осторожностью, будто это была взрывная граната, и прятал ее во внутренний карман мантии, прямо над сердцем.

2. Частные стычки в башне

Их общая гостиная стала полем битвы на повышенных тонах, где каждый жест, каждое слово било не в бровь, а в глаз. Особенно после того как они заметили, что их кольца треснули и ровно после этого они перестали меняться телами, методом общения товарищи по несчастью поняли, что кольца появились у них одновременно, подарил их один и тот же человек (который кстати игнорирует их гневные письма) и что после того как они их надели, кольца стало не возможно снять и «весь пиздец в жизни начался с них» по словам Драко. Они тогда в первый за неделю работали сообща без препираний и обшарили всю библиотеку в поисках ответа и нашли его.

Однажды вечером Гермиона, пытаясь починить треснувшее кольцо с помощью тончайшего заклинания, сидела у камина. Драко вышел из своей комнаты, увидел это и замер.

— Что ты делаешь? — его голос был резким, как удар кинжала.

— То, что ты должен был сделать первым, — не глядя на него, ответила она. — Пытаюсь понять, что сломалось и почему. Или тебя устраивает мысль, что в следующий раз мы можем поменяться посреди ужина с Пожирателями?

— Брось это! — Он стремительно пересек комнату и схватил ее за запястье. Его прикосновение обожгло. — Ты не знаешь, с чем имеешь дело. Это темная магия, Грейнджер. Магия крови моей матери. Ты можешь только усугубить!

— А что предлагаешь ты?! — Она вырвала руку, вставая так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Ждать, пока трещины разойдутся и разорвут нас на части? Или что там может еще произойти?! А, может, ты нашел волшебную книгу «Как разорвать связь с надоедливой грязнокровкой за 10 простых шагов»?

— Может, и нашел! — выпалил он, его глаза метали молнии. — Но для этого требуется кое-что, чего у меня нет!

— Что? — прошипела она.

— Желания это делать! — крикнул он, и в следующую секунду его губы грубо прижались к ее губам.

Это был не поцелуй той ночи — неистовый, но с проблеском нежности. Это был поцелуй-ссора, поцелуй-укус, полный ярости, страха и того самого невыносимого влечения, которое сводило их с ума. Гермиона ответила с той же силой, впиваясь пальцами в его волосы, кусая его губу в отместку. Они боролись, как два дуэлянта, для которых единственным возможным исходом стало взаимное уничтожение.

Он оторвался, тяжело дыша, прижимая лоб к ее виску.

— Видишь? — его голос сорвался на хриплый шепот. — Вот оно, мое предложение. Взорвать все к чертям. Пока трещины не разорвали нас, мы можем сами это сделать. Это было бы… милосерднее.

— Ты трус, Малфой, — выдохнула она, чувствуя, как ее собственное дыхание сбивается. — Ты боишься не связи. Ты боишься того, что будет, когда она исчезнет.

Он отшатнулся, как от удара. На его лице мелькнула неподдельная боль, столь же стремительно замещенная ледяной маской.

— Прекрасный анализ, доктор Грейнджер, — скривился он. — А теперь, если не возражаешь, я пойду поищу то самое милосердие на дне бутылки слизеринского коньяка. Не жди.

Он исчез в своей комнате, хлопнув дверью. Гермиона опустилась в кресло, дрожащими пальцами касаясь губ. Они горели. Она ненавидела его. Ненавидела за то, что он прав. За то, что в его жестокости было больше честности, чем в любой ее попытке все рационализировать.

3. Ночные кошмары и эмпатическая утечка: Общий ад.

Они перестали меняться телами, но вместо этого стали иногда слышать мысли друг друга и видели сны другого.

Гермиона проснулась от собственного крика, застрявшего в горле. Во рту был вкус пепла и страха — не ее. Перед глазами плясали образы: длинный стол, маски, пронзительный, леденящий душу холод, исходящий от высокого, бесформенного существа во главе… и всепоглощающий стыд. Стыд сына, не оправдавшего ожиданий.

Она метнулась в гостиную. Дверь в комнату Драко была приоткрыта. Он стоял спиной к ней, у окна, опираясь ладонями о подоконник, плечи напряжены под тонкой шелковой пижамой. Он дрожал.

— Малфой? — тихо позвала она.

Он вздрогнул, но не обернулся.

— Уходи, Грейнджер.

— Это был сон. Твой сон.

— Я сказал, уходи! — его голос был надтреснутым. — Я не хочу, чтобы ты это видела. Чтобы ты это… чувствовала.

Она не ушла. Подошла ближе, остановившись в шаге.

— Это был он там? В Мэноре? Ты думаешь его уже возродили?

Драко кивнул, коротко, резко.

— Собрание. Отец… он представлял меня. Как свой «ценнейший актив». — Он горько усмехнулся. — Я стоял там и чувствовал, как трещина на кольце пульсирует. И думал только об одном: «Только не сейчас. Ради всех святых, только не поменяйся со мной сейчас». Ты итак все сама видела.

Он наконец повернулся. Его лицо при лунном свете было изможденным, глаза сияли лихорадочным блеском.

— Я не хотел, чтобы ты попала туда. В этот кошмар. Понимаешь? В этом и есть вся ирония. Самый темный час, и я, Драко Малфой, молюсь, чтобы какая-то грязнокровка была в безопасности. Даже если эта безопасность — всего лишь на другом конце этой проклятой связи.

Гермиона подошла еще ближе. Не для объятий. Не для поцелуя. Просто чтобы быть рядом.

— Я чувствовала твой страх. Но я также чувствовала… решимость. Ты не сломался.

— О, я сломался, — прошептал он, глядя на нее с такой бездонной тоской, что у нее перехватило дыхание. — Я сломался в ту ночь на балу, когда понял, что защитить тебя для меня важнее, чем защитить себя. Это и есть самое страшное крушение, Грейнджер. И я понятия не имею, как из-под этих обломков выбраться.

Она протянула руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулась его руки на подоконнике. Он вздрогнул, но не отдернул.

— Может, и не надо выбираться, — сказала она так тихо, что слова почти потонули в ночной тишине. — Может, надо просто строить что-то новое поверх.

Он перевернул руку и сжал ее пальцы. Его ладонь была холодной и влажной.

— Из обломков? — спросил он с горькой усмешкой.

— Из обломков, — подтвердила она.

Они простояли так несколько минут, молча, слушая, как их дыхание синхронизируется, а ледяной призрак кошмара медленно отступает под теплом редкого, хрупкого перемирия. Оба чувствовали легкую пульсацию в кольцах — не боль, а скорее странное, тревожное успокоение, как будто сама магия, связавшая их, вздохнула с облегчением.

На следующее утро на завтраке они снова обменялись ледяными взглядами через зал. Драко бросил ей очередную язвительную записку о недоделанном домашнем задании у второкурсников-гриффиндорцев. Гермиона ответила едким замечанием о состоянии слизеринского душа.

Но когда их взгляды встретились на секунду дольше положенного, в углу рта Драко дрогнул почти незаметный, истинно уставший мускул. А Гермиона, отводя глаза, прикусила губу, чтобы скрыть ответную тень чего-то, что было очень далеко от ненависти.