Как сильно я тебя люблю (1/2)

Пустой класс Древних Ру́нов. Момент после ухода Джинни.

Тишина после захлопнувшейся двери была ещё более гулкой. Гарри стоял, всё ещё касаясь щеки, когда из-под длинного учительского стола в центре класса послышался лёгкий шорох, а затем появилась Пэнси Паркинсон.

Она вышла оттуда с такой же холодной, безупречной грацией, как если бы выходила из бального зала, а не из-под пыльного стола. На её тёмной мантии не было ни пылинки. В руках она держала пару старинных свитков, которые, судя по всему, и уронила под стол. Её лицо было каменной маской, но в глазах, острых и наблюдательных, читалось всё: понимание, неприязнь и… странная, неохотная ясность.

Гарри вздрогнул, увидев её, и на мгновение застыл, как оленёнок в свете фар. Шок, стыд и гнев промелькнули на его лице. Его рука упала от щеки, сжавшись в кулак.

— Ты… ты подслушивала?! — вырвалось у него хриплым шёпотом.

Пэнси не смутилась. Она лишь подняла подбородок.

— Я выполняла поручение профессора Баббл. Эти свитки нужно было отнести сюда. Я уронила один, и в тот момент, когда я наклонялась, чтобы его поднять, вы двое ворвались сюда, не замечая никого вокруг. У меня не было ни малейшего желания становиться свидетелем этой… мелодрамы. Но и прерывать её, вылезая из-под стола, показалось мне не лучшей идеей. Это было бы неловко для всех.

Она говорила ровно, без извинений. Её взгляд скользнул по его лицу, по следам слёз (его собственных, которые он не успел стереть), по всей картине сокрушительного горя, в которой он стоял.

Гарри, сражённый её спокойствием и собственным унижением, просто поник. Вся ярость вышла из него. Он молча отступил от двери, дав ей пройти, и тяжело опустился на ближайшую ученическую скамью, уронив голову на руки.

Он ожидал, что Пэнси пройдёт мимо с презрительным фырканьем. Но она этого не сделала.

Вместо этого она осторожно подошла к нему и остановилась в шаге. Девушка просто стояла, глядя на его согнутую спину.

— Теперь мне всё стало понятно, — произнесла она, и её голос звучал не язвительно, а… устало. — Зачем ты спрашивал тогда, на башне. О том, что чувствует тот, кого бросили, чтобы «защитить».

Гарри не ответил. Он лишь глубже вжал голову в ладони.

— Я разочарована в тебе, Поттер, — продолжила Пэнси, и в её словах не было злорадства. Была горечь признания. — Потому что я думала, что ты, по крайней мере, умнее. Что ты не будешь повторять те же идиотские, эгоистичные ошибки, что совершают все, кто считает себя вправе распоряжаться чужими чувствами ради «высшего блага».

Она сделала паузу, давая словам осесть.

— Но… я также понимаю.

Гарри медленно поднял голову, уставившись на неё своими глазами.

Она встретила его взгляд, и в её холодных глазах было что-то похожее на отражение его собственной боли.

— Потому что со временем, когда боль от того, что с тобой так поступили, притупляется… ты с ужасом осознаёшь, что на месте этого человека, загнанного в угол страхом и долгом, ты, возможно, поступил бы точно так же. — Она отвернулась, глядя в пыльное окно. — Это не оправдание. Это… диагноз. Болезнь геройства. Или мазохизма. Неважно. Ты болен ею. Как и Малфой в прошлом году. Как и многие другие.

Она снова посмотрела на него.

— И Джинни… она тоже тебя поймёт. Рано или поздно. Когда её собственная боль утихнет. Она будет злиться, будет ненавидеть тебя за это ещё долго, но однажды она взглянет на всё это со стороны и увидит не предательство, а… глупую, отчаянную попытку любить, как умеешь. Самый искажённый, самый болезненный способ, но… попытку.

Она сказала это не как утешение. Как приговор. Как констатацию печального, но неизбежного факта.

Гарри смотрел на неё, и в его измученном сознании что-то щёлкнуло. Эта девушка, которую он считал просто злой, высокомерной и пустой, только что проанализировала его боль с хирургической точностью и вынесла вердикт, в котором было больше понимания, чем он получал от кого-либо за последние недели.

Он не нашёл слов. Он просто сидел, чувствуя, как тяжёлый камень стыда и горя в груди слегка сдвигается, освобождая место для чего-то нового — не облегчения, а признания. Признания того, что его боль не уникальна. Что его ошибка — часть какого-то уродливого, но общего паттерна.

Пэнси вздохнула, поправила свитки под мышкой.

— Теперь, если ты позволишь, мне нужно отнести эти свитки по назначению. И вам… вам, наверное, стоит умыться. Вы выглядите отвратительно.

Она развернулась и направилась к двери. На пороге она обернулась.

— И, Поттер… постарайтесь не развалиться до бала. Весь этот замок ждёт от своего «избранного » хотя бы видимость того, что он держится. Пусть это будет вашей следующей жертвой ради общего блага.

Пэнси уже положила руку на холодную бронзовую ручку двери. Её пальцы едва коснулись металла, когда сзади раздался резкий, отчаянный шум шагов. Прежде чем она успела обернуться или среагировать, чья-то сильная рука схватила её за запястье — не грубо, но с такой решимостью, что её пальцы соскользнули с ручки.

Её резко развернули, и она оказалась лицом к лицу с Поттером. Его лицо было бледным, размытым слезами, но в его зелёных глазах горел неистовый, лишённый всякой логики огонь — смесь боли, ярости, отчаяния и чего-то дикого, первобытного, что прорвалось сквозь все его барьеры.

Она не успела ничего сказать. Не успела вскинуть бровь в холодном вопросе или вырваться. Он наклонился, и его губы грубо, жадно нашли её.

Это был не поцелуй. Это было столкновение. В нём не было нежности, не было флирта, не было даже намёка на желание в привычном смысле. Это был акт отчаяния. Взрыв накопленной боли, одиночества, вины и того странного, жгучего понимания, которое она только что ему подарила. Он целовал её так, словно пытался через этот контакт вырвать из себя отраву или вдохнуть в себя что-то живое, настоящее, не связанное с долгом, жертвами и прощаниями.

Пэнси замерла. Её тело напряглось до каменной твёрдости. Её глаза, широко раскрытые, смотрели в пустоту за его плечом. В первые секунды в ней вспыхнул чистый, белый шок, а за ним — волна ярости.

Она не отвечала на поцелуй. Но и не отталкивала его сразу. Её руки, сжимавшие свитки, оставались прижатыми к её груди. Она просто стояла, позволив ему это сделать, пока буря внутри него бушевала, находя хоть какое-то выражение.

Наконец, он оторвался так же резко, как и начал. Он отшатнулся, его дыхание было тяжёлым и прерывистым. Он смотрел на неё, и в его глазах теперь был ужас от содеянного, смешанный с тем же отчаянием.

Пэнси медленно подняла свободную руку и тыльной стороной ладони вытерла губы. Её движение было медленным, почти церемониальным. Её лицо оставалось нечитаемым. Шок сменился ледяной, абсолютной ясностью.

Она не ударила его. Не накричала. Она просто посмотрела на него тем взглядом, которым, наверное, смотрят на опасное, непредсказуемое животное, которое только что проявило агрессию.

— Это, — произнесла она ледяным, чётким шёпотом, в котором звенящая тишина была страшнее любого крика, — было последней каплей твоего жалкого, истеричного эгоизма, Поттер.

Она не дала ему возможности ответить, оправдаться или снова сломаться.

— Ты не имел права использовать меня в качестве… эмоционального пластыря. Или способа самонаказания. То, что у тебя там внутри, — твои проблемы. Не мои. И уж точно не повод для… этого.

Она отступила на шаг, её спина снова выпрямилась в безупречную линию.

— Забудь, что это случилось. Я уже это сделала. Если ты когда-нибудь решишь повторить нечто подобное, — её глаза сверкнули холодной сталью, — тебе придётся иметь дело не с несчастной влюблённой девочкой, а с Пэнси Паркинсон. И поверьте, это будет для тебя куда менее приятный опыт, чем любая война с Тёмным Лордом.

Она развернулась, на этот раз без помех открыла дверь и вышла, закрыв её за собой с тихим, но окончательным щелчком.

Гарри остался стоять один посреди класса, его губы всё ещё горели от её вкуса — вкуса дорогой помады. Она была права. Во всём. И это знание жгло сильнее, чем стыд.

Гостиная старост. Два часа до бала.

Драко сидел в самом большом кресле у камина, но ни тепло огня, ни отточенная элегантность позы не могли скрыть его глубокой, раздражённой растерянности. Он барабанил длинными пальцами по подлокотнику, его взгляд был прикован к закрытой двери комнаты Гермионы. Там, за этой дверью, уже полчаса царила неприличная, на его взгляд, суета.

Гермиона, вернувшись в своё тело и молча скрылась у себя, запретив заходить под угрозой ”непосредственного применения магического насилия”.

И вот, кульминация абсурда. Дверь в башню с грохотом распахнулась (пароль, видимо, успели выведать), и в помещение ворвались три фигуры.

Пэнси парила впереди, её лицо было непроницаемой маской. За ней, с громким смехом и огромной, парящей в воздухе косметичкой в виде совы, вплыла Уизли. Замыкала шествие Лавгуд, неся нечто похожее на чемоданчик с переливающимися радужными застёжками.

Они пронеслись через гостиную, как ураган из парчи, шёпота и блёсток, даже не взглянув на Драко, и скрылись в комнате Гермионы. Дверь захлопнулась.

Драко сидел, ошеломлённый. Воздух ещё долго вибрировал от их энергии.

Он подождал минуту, пока его раздражение не переварилось в саркастическое любопытство. Он поднялся и подошёл к двери.