На весь мир я прокричу (2/2)
Опять этот Нотт. Лезит.
Второе — странное, почти оскорблённое недоумение. Он приглашал её. То есть, её тело. Его временную оболочку. Это было сюрреалистично и невыносимо.
И третье — мгновенное, холодное решение.
Нет.Ни за что.
«Гермиона» (Драко) подняла подбородок — жест, который смотрелся на её лице непривычно высокомерно.
— Нет, — сказала она (он) ровным, лишённым эмоций голосом Гермионы, но с интонацией Драко. — Я иду с Малфоем.
За её спиной настоящая Гермиона (в теле Драко) чуть не подавилась собственным дыханием. Её глаза (его глаза) широко раскрылись.
Что? Что он только что сказал?
Тео на мгновение опешил. Его обворожительная улыбка не исчезла, но в глазах промелькнуло искреннее удивление.
— С… Малфоем? — переспросил он, как будто не расслышал.
— Именно, — отрезала «Гермиона», уже отступая назад, чтобы захлопнуть дверь. — А теперь извини. Меня ждёт Макгонагалл. И мне срочно нужно… переодеться. Перед встречей с ней.
И она захлопнула дверь прямо перед носом у ошеломлённого Тео, щёлкнув замком.
В гостиной воцарилась гробовая тишина. Драко (в теле Гермионы) повернулся и встретился взглядом с Гермионой (в его теле). На его (её) лице читалось холодное удовлетворение от содеянного. На её (его) — смесь шока, ярости и полнейшего недоумения.
— Ты… — начала Гермиона его голосом, хриплым от невысказанных эмоций. — Ты что, с ума сошёл? Ты только что от моего имени отказала Тео! И сказал, что… что я иду с тобой!
— Я сказал правду, — парировал Драко её голосом, скрестив её руки на её груди. — Мы оба — организаторы. Нам придётся появляться вместе, хотя бы для проформы. Логично пойти вместе. А Нотт… — он махнул рукой с выражением крайнего раздражения, — пусть ищет себе другую пару для своих интеллектуальных флиртов. Он отвлекает от работы.
Гермиона стояла, не в силах найти слов. Его логика была безупречной и абсолютно бесчеловечной. И в то же время в его отказе Тео сквозило что-то личное. Что-то, что заставило её сердце (его сердце) ёкнуть странным, непонятным образом.
— А что я теперь скажу ему, когда мы… увидемся? — выдавила она.
— Скажешь, что передумала, — пожал её плечами Драко. — Или не скажешь ничего. Какая разница? Ты же всё равно не собиралась с ним идти, не так ли? — Он бросил на неё (на себя) пронзительный взгляд, в котором читался вызов.
Гермиона замерла. Был ли он прав? Она колебалась. Тео был… интересен. Но идти с ним на бал означало сделать публичное заявление, к которому она не была готова. Особенно после всего этого хаоса с телами и их странной, враждебной близостью с Драко.
— Это не даёт тебе права решать за меня, — пробормотала она, но уже без прежней ярости.
— Я решил за нас обоих, — ответил он холодно. — Чтобы избежать ещё большего бардака. А теперь, раз уж ты в моём теле, пора отнести счета Снейпу. — он кивнул в сторону своей комнаты, — и у меня встреча с Макгонагалл, советую нам поторопиться. Пингвиненок, какой там у нас счет?!
Он развернулся и направился обратно в свою (её) комнату, оставив Гермиону одну посреди гостиной в его теле, с головой, полной хаоса, и с новой, дразнящей мыслью:
Я иду с Малфое.
Это было кошмарно. Это было невозможно. И почему-то мысль об этом не вызывала у неё такого ужаса, как должна была.
Пустой класс Древних Ру́н, сразу после завтрака.
Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие пыльные окна, разрезал воздух, полный тишины и забытых знаний. Пахло старым деревом, мелом и пылью. Джинни заманила Гарри сюда почти силком — её пальцы вцепились в его рукав с такой решимостью, что он, уставший и отстранённый, не стал сопротивляться.
Дверь закрылась с глухим стуком. Они остались одни в просторном, пустом помещении. Гарри прислонился к учительскому столу, скрестив руки. Он выглядел измождённым, но не удивлённым. Он, кажется, ждал этого.
Джинни стояла перед ним, на расстоянии нескольких шагов, выпрямившись, но её пальцы нервно теребили край мантии.
— Нам нужно поговорить, Гарри, — начала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она чувствовала. — По-настоящему. Без… без побегов и отговорок.
Он кивнул, не поднимая на неё глаз. Одновременно смотрел куда-то в сторону, на солнечные пятна на полу.
— Я знаю, — тихо сказал он.
Тишина снова сгустилась, тяжёлая и неловкая.
— Почему, Гарри? — выдохнула она, и в этом одном слове была вся боль последних месяцев. — Почему ты просто… оттолкнул меня? Без объяснений? Как будто я что-то сломала.
Гарри закрыл глаза, его лицо исказила гримаса страдания.
— Потому что я… я должен, — его голос сорвался. Он с силой выдохнул, заставив себя говорить ровнее. — Я видел, что будет. Что может случиться. Со мной. Я — мишень, Джин. И если что-то… если меня не станет, — он наконец посмотрел на неё, и в его зелёных глазах была такая бездонная мука, что у неё перехватило дыхание, — боль от этого будет невыносимой. Я думал… думал, что если оттолкну тебя сейчас, если сделаю так, чтобы ты разозлилась на меня, ненавидела меня… то потом, если случится худшее, тебе будет не так больно.
Его слова висели в воздухе, жалкие и благородные одновременно. Логика мученика. Логика, от которой сердце разрывалось на части.
— Ты решил за меня, — прошептала Джинни, и в её голосе не было гнева, только горькое разочарование. — Решил, что я не справлюсь. Что я хрупкая. После всего, что мы прошли. После Дневника… ты всё ещё видел во мне девочку, которую нужно прятать.
— Я видел в тебе того, кого любил! — вырвалось у него, и он оттолкнулся от стола, сделав шаг вперёд, но не сокращая дистанцию. — И именно поэтому я не могу допустить, чтобы из-за этой любви тебе причинили боль! Ты не понимаешь, Джинни, каково это — знать, что твоё присутствие в чьей-то жизни может стать для них смертным приговором!
— А каково это — быть тем, кого вычеркнули из жизни ради её же блага? — её голос дрогнул. — Каково это — каждое утро просыпаться с пустотой внутри, которую ты сам и создал? Я не хотела быть защищённой ценой твоего одиночества и моего! Я хотела быть с тобой. Вместе. Что бы ни случилось.
Они стояли, разделённые пропастью его страха и её обиды. Солнечный луч медленно полз по полу, освещая пылинки, танцующие между ними.
— Я видел тебя, — наконец сказал Гарри, и его голос стал тихим, почти бесстрастным, но в нём дрожала какая-то окончательная нота. — С Забини. У озера. И… и в коридорах, когда вы работали.
Джинни почувствовала, как кровь отливает от лица.
— И…
— И я рад, — он перебил её, и в этом признании была вся горечь его жертвы. — Честно. Я видел, как ты… оживаешь. Ты не смотришь на него так, как смотрела на меня последнее время — с надеждой и болью. Ты смотришь… спокойно. И иногда улыбаешься. По-настоящему.
Он сделал паузу, собираясь с силами.
— Я желаю тебе счастья, Джинни. Искренне. С ним или с кем угодно ещё. Ты заслуживаешь быть счастливой. Без оглядки на меня и мою… судьбу.
В его словах не было ревности. Было лишь усталое, бесконечно грустное принятие. Принятие последствий своего выбора. Он отпускал её. Не потому что не любил, а потому что любил слишком сильно, чтобы держать при себе.
Слёзы, которые Джинни сдерживала всё это время, наконец хлынули по её щекам. Они были тихими, без рыданий. Слёзы прощания с мечтой, с первой любовью, с той версией их будущего, которая рассыпалась в прах из-за войны и его чувства долга.
Она не стала спорить. Не стала убеждать его, что он неправ. Она просто смотрела на него — на этого уставшего, израненного юношу, который всё ещё пытался нести свой крест в одиночку. И её сердце сжималось от любви и боли одновременно.
Она медленно подошла к нему. Он не отступил. Она подняла руку и мягко, как касание бабочки, прикоснулась ладонью к его щеке. Его кожа была тёплой, а под её пальцами он слегка вздрогнул.
— Я тоже желаю тебе счастья, Гарри, — прошептала она сквозь слёзы. — Найди его. Где-нибудь. Пожалуйста. И не повторяй тех ошибок, что совершил со мной.
И затем она наклонилась и поцеловала его в щёку. Нежно, недолго. Это был не поцелуй влюблённой. Это был поцелуй на прощание. Печать на закрытой главе.
Её губы были солёными от слёз. Он закрыл глаза, впитывая это последнее прикосновение.
Джинни отступила, вытерла глаза тыльной стороной ладони, больше не глядя на него. Потом развернулась и вышла из класса, не оборачиваясь. Её шаги эхом отдавались в пустом коридоре.
Гарри остался стоять один в луче солнечного света. Он медленно поднял руку и прикоснулся к тому месту на щеке, где ещё горел след от её губ и слёз. В груди была пустота, которую он сам и вырыл. Но в этой пустоте было и странное облегчение. Она ушла. Она будет счастлива. Он сделал то, что должен был.
Он проиграл эту битву. Но, может быть, выиграл для неё войну. И пока солнце медленно двигалось по небу, освещая пыльный класс, Гарри Поттер наконец позволил себе заплакать. Тихо, в полном одиночестве. По тому, что он добровольно отдал, и по тому, что ему теперь предстояло нести одному. Он слишком устал от ожидания страшного, от ожидания неизбежного и готовил свою могилу, что бы этого не делали его родные и близкие.