Даже если нельзя… Буду! (2/2)

— Сейчас, — повторил Драко, не повышая тона, но в этих двух слогах прозвучала такая ледяная, беспрекословная угроза, что оба парня отступили. Драко развернулся, схватил Тео за плечо, толкнул к двери, затем — Блейза. Тот не сопротивлялся, лишь бросил последний долгий, оценивающий взгляд на Гермиону, в котором читалось и уважение к её ходу, и досада, что его выгоняют с такого интересного спектакля.

Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Щелчок замка прозвучал громоподобно в внезапно наступившей тишине.

Они остались одни. Воздух в комнате, секунду назад заряженный шоком и пошлыми намёками, теперь сгустился до консистенции мёда. Горел камин. Трещали свечи. И стояла она. Все ещё с той же улыбкой, но теперь направленной только на него.

Драко медленно повернулся к ней. Он не двигался с места, у двери. Его взгляд, тяжелый и неотрывный, скользнул с её лица вниз, по изгибам бархата и кружева, и снова вернулся к её глазам. В его собственных глазах бушевала буря. Гнев? Да. На неё, на себя, на эту ситуацию. Но под ним клокотало нечто более тёмное и горячее. Потрясение. Жажда. И яростное, первобытное чувство собственности, которое вспыхнуло в нём, когда Тео сделал тот шаг.

— Ну что, Малфой, — голос Гермионы прозвучал тихо, но чётко, в нём звенела сталь и… наслаждение. Наслаждение его реакцией. Его замешательством. Его яростью. — Говори. Насчёт какой такой «херни» ты и твои друзья пришли ко мне разбираться?

Она сделала лёгкий, почти невесомый шаг вперёд. Шифон халата колыхнулся.

— Или, может, сначала обсудим… расписание дежурств?

Воздух трещал от натянутого молчания, разрезанного только их тяжёлым дыханием. Воспоминание о поцелуе, жгучем и болезненном, всё ещё висело между ними, как электрический разряд. Гермиона стояла, выпрямившись, её губы слегка опухли, глаза горели триумфом и непрощенной обидой. Она чувствовала его взгляд на себе, тяжёлый, как свинец.

Драко не стал слушать ее дальше. Его тело, напряжённое как тетива, развернулось и одним резким, стремительным движением набросилось на Гермиону. Он не подошёл — он навалился, сократив дистанцию до нуля. Его грудь почти касалась её, от него исходил жар и запах — не парфюма, а чистой, животной ярости, смешанной с чем-то другим, тёмным и возбуждённым.

Его лицо было искажено не красивой злостью, а чем-то первобытным. Он говорил негромко, но его голос был низким, хриплым рычанием, которое вибрировало у неё в костях.

— Какого хуя, Грейнджер?!— вырвалось у него, и каждое слово било, как плеть. — Ты кого-то ждешь? Ты хоть понимаешь, сколько вопросов теперь будет от этих идиотов?!

Его глаза, серые и холодные как ледники, пылали изнутри. Он смотрел не на бельё, а прямо ей в лицо, и в этом взгляде был ужас не от её вида, а от последствий, от сломанных границ, от того, что её дерзость теперь коснётся и его.

Гермиона не отступила ни на миллиметр. Она вскинула подбородок, задрала нос с тем высокомерием, которому позавидовала бы любая чистокровная волшебница.

— Я не думала, что ты придёшь с ними! — бросила она, и в её голосе звучала не оправдательная нотка, а обвинение. —Это твоя вина.

— И что теперь? — его рычание стало тише, но оттого ещё опаснее. Он окинул её взглядом с ног до головы, и в этом взгляде была не только злость, но и что-то оскорблённое, почти… ревнивое. — Ты резко стала распутной и считаешь, что ТАК можно ходить передо мной?

Он пытался навязать ей стыд. Вернуть всё в рамки приличий, которые он же сам и нарушил, войдя сюда с друзьями не предупредив, не в свое время.

Гермиона фыркнула, и этот звук был полон презрения.

— А чего мне стесняться?— её голос звенел сталью. — Ты уже видел мое тело. Ведь на протяжении месяца каждое утро одевал его!

Она напомнила ему об их самом интимном, самом унизительном для неё и самом двусмысленном для него секрете. А потом нанесла второй удар, подняв ту карту, которую он ей вложил в руку:

— Да и, тем более, ты сам сказал, что мы с тобой уже целовались той ночью. Может, я хочу повторить. Только в этот раз — запомнить.

Это была капля, переполнившая чашу. Драко отпрянул, будто её слова были кислотой.

— Идиотка!— выкрикнул он, и в его голосе впервые прорвалась настоящая, неконтролируемая эмоция. — Не было у нас с тобой ничего! Я не мог уснуть и вышел в гостиную, а ты ещё сидела и пила откуда-то взявшееся вино! Как ты сказала — подарок от Джинни на день рождения. Мы напились и просто уснули. Вместе. Рядом.

Он сделал шаг вперёд, снова сократив дистанцию, его лицо было совсем близко.

— Ты правда подумала, что я мог с такой, как ты?! — это прозвучало не как оскорбление её крови, а как оскорбление самой возможности, самой идеи. — Нет, Грейнджер. Я бы этого никогда не допустил.

Слово «никогда» повисло в воздухе, тяжёлое, окончательное, хлёсткое. Гермиона не стала ничего говорить. Слова кончились. Осталась только обида, желание доказать, что он лжёт, что он боится, что он не контролирует всё. Её руки, быстрые и резкие, впились в его волосы, сзади, у висков. Она не притянула его — она дёрнула на себя. Их губы ударились друг об друга не в поцелуе, а в атаке. Больно. Неуклюже. Её зубы стукнулись о его. В этом не было ничего чувственного — только злоба и отчаянное желание стереть с его лица это превосходство.

Он замер. Не отвечал. Его тело было каменным под её руками. Казалось, он вот-вот отшвырнёт её. Но прошла секунда. Другая. И тогда что-то щёлкнуло. Его руки, до этого висевшие по швам, резко обхватили её талию — не лаская, а почти ломая, прижимая к себе так плотно, что все бархат и кружево вдруг стали ничем, тонкой преградой между ними. Его губы ожили, ответив ей с той же силой. Он целовал её так, как будто хотел доказать, что может быть опаснее, страстнее, что может перевернуть её атаку против неё самой.

Именно в этот момент, когда она почувствовала, как её голова кружится не только от злости, а его тело напряглось, выдавая физиологическую реакцию, которую невозможно подделать или скрыть, — именно тогда Гермиона нашла в себе силы. Она оттолкнулась, разорвав поцелуй с тем же резким движением, с каким начала его. Они стояли, тяжело дыша, разделённые снова парой дюймов, но пропасть между ними казалась меньше, а воздух — гуще от невысказанного.

Её губы горели. Глаза сияли диким, победным блеском. Она вытерла тыльную стороной ладони рот, не сводя с него взгляда.

— Никогда не говори «никогда», Малфой,— выдохнула она, и её голос был хриплым, но твёрдым. Она указала на него, затем на себя. — Счёт 1:2, придурок. Я веду.

— Остроумно. Гриффиндорский девиз в действии: «Нападай первым, думай потом». Или, в твоём случае, «Соблазняй, чтобы досадить».

Он сделал шаг вперёд, не нарушая дистанции, которую она установила, но заполняя собой всё пространство. Его взгляд скользнул по её лицу, затем вниз, на изумрудный бархат, всё ещё облегающий её тело. Но теперь это был не взгляд заворожённого мужчины, а взгляд тактика, оценивающего уязвимости.

— Ты думаешь, это победа? — его голос был почти шёпотом, но от этого ещё более опасным. — Ты думаешь, один поцелуй, вырванный в порыве истерики и желания доказать что-либо , что-то меняет?

Он медленно покачал головой.

— Это всего лишь твой второй ход, Грейнджер. И он был предсказуем. Эмоционально. Грязно. Отчаянно. Как всё, что делала ты все эти годы, когда была загнана в угол.

Гермиона почувствовала, как триумфальное пламя внутри начинает меркнуть, сменяясь новой волной злости. Он отказывался играть по её правилам. Отказывался признавать поражение.

— Ты боишься, что это что-то меняет, — бросила она вызов, поднимая подбородок.

— Боюсь? — он усмехнулся коротко, беззвучно. — Нет. Я просто учитываю новые переменные. Ты показала свой стиль. Отчаянные, дешёвые провокации. Надежду на то, что физиология возьмёт верх над разумом.

Он снова приблизился, и теперь они дышали одним воздухом.

— Запомни, пингвиненок. В нашей игре нет «никогда». Есть только «пока что». И пока что, — он провел указательным пальцем по воздуху в дюйме от её плеча, не касаясь, но она почувствовала мурашки, — ты ведёшь в счёте только в своей буйной фантазии. В реальности, ты только что дала мне понять, на что готова пойти, чтобы выиграть. А это… это самая ценная информация для противника. Ты открыла свои карты. И, поверь, — его губы растянулись в холодной, безрадостной улыбке, — я знаю, как с ними играть.

Он отступил на шаг, его взгляд стал отстранённым, как будто она снова была просто Грейнджер, назойливая соседка по комнате.

— А теперь, если ты не хочешь, чтобы Нотт и Забини распустили по замку слухи, от которых покраснеет даже привидение дамского туалета, я советую тебе одеться. Твой театр окончен. Зрители разошлись. Остались только мы. А у нас, — он кивнул в сторону её комнаты, — есть расписание патрулей, которое никто не отменял. И твой счёт 1:2… — он сделал паузу, наслаждаясь её напряжённым ожиданием, — остаётся красивой, но бесполезной фантазией.

Придурок.

С этими словами он развернулся и направился к своей комнате, оставляя её стоять посреди гостиной – победившую и одновременно униженную, разгорячённую и озябшую, с губами, всё ещё хранящими вкус его.