Не тяни за собою в омут, (1/2)

Прошли дни. Неделя? Время в их двойном заточении начало терять чёткие границы. Каждое утро — ледяной удар пробуждения в чужой коже. Каждый день — изматывающий маскарад. Каждый вечер — тяжёлая, гробовая тишина в общей гостиной, нарушаемая лишь шелестом пергамента да тихим стуком пера.

Но в этой рутине отчаяния начали проступать детали. Мелкие, острые, как осколки, которые резали глубже, чем первоначальный шок.

Гермиона привыкла к силе этих мышц, к длине шага, к тому, как свет по-разному ложится на его высокие скулы. Но она стала замечать другое. Как его плечи, обычно такие надменно расправленные, на мгновение сжимаются в коридоре, если сзади раздаётся неожиданный звук. Как его пальцы, держащие вилку за завтраком, иногда слегка дрожат, прежде чем он жёстко сжимает их в кулак, скрывая слабость.

Первые дни после обмена были чистыми, неразбавленным адом дезориентации. Но по мере того, как первоначальный шок притуплялся, на поверхность начали всплывать практические, до смешного унизительные проблемы, которые ни один учебник по магии не мог предусмотреть.

Для Гермионы (в теле Драко) это стало первым, оглушительным прозрением в биологическую реальность мужского существования. Первый раз она просидела в кабинке мужской уборной добрых десять минут, просто глядя на унитаз с ошеломлённым ужасом, пока её (его) мочевой пузырь не напомнил о себе острой, неотложной болью.

Как? Просто… как?— панически крутилось в голове. Она знала теорию. Но теория была беспомощна перед практикой. Первая попытка закончилась тем, что она обрызгала свои (его) дорогие туфли и штаны, и ей пришлось срочно применять Скорус, чувствуя приступ жгучего стыда. Со временем она выработала механическую, лишённую всяких мыслей процедуру. Смотреть в стену. Дышать ровно. Никаких размышлений о физиологии. Это был просто необходимый, отвратительный ритуал по обслуживанию чужого тела. И его неотъемлемой весьма внушительной части тела. Они штудировали библиотеку каждый день, но так ничего и не нашли.

Для Драко (в теле Гермионы) проблема была иной, но не менее травмирующей. Сидение. Это было… слишком пассивно. Унизительно. И ещё была эта дурацкая необходимость в бумаге. Однажды он, в приступе раздражения, попытался сделать это «по-старому», стоя. Результат был катастрофическим, мокрым и потребовал немедленного заклинания сушки и ещё более тщательного заклинания очистки. После этого он сдался и с мрачной покорностью принял новые правила игры. Хуже того, через несколько дней его настиг ещё один, совершенно непредвиденный аспект женской биологии — лёгкие, спазматические боли внизу живота и странное, новое эмоциональное состояние, колеблющееся между яростью и плачем. Он провёл ужасный час, лихорадочно роясь в её вещах, пока не нашёл аккуратный, заколдованный кошельё с гигиеническими принадлежностями и маленькую книжечку с графиком. Осознание привело его в тихий, немой ужас. Война, обмен телами, давление отца — и теперь это. Он чувствовал себя окончательно и бесповоротно униженным вселенной. Ох как же он тогда кричал на нее…

Воспоминания

Вечер в общей гостиной башни старост был тихим, нарушаемым лишь треском поленьев в камине и скрипом пера Гермионы (в теле Драко), которая пыталась закончить сочинение по истории магии, давая себе волю в использовании язвительных комментариев в стиле, который она теперь знала слишком хорошо. Вдруг дверь из её комнаты распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

На пороге стоял Драко. Вернее, её тело. Но вид у него был совершенно негермионовский. Лицо было бледным, с зеленоватым оттенком, под глазами лежали тёмные круги. Его (её) волосы были всклокочены, будто он несколько раз проходился по ним руками в приступе ярости. Он был одет в её самый старый, растянутый халат, и стоял, тяжело дыша, уставившись на неё взглядом, полным чистого, неконтролируемого бешенства.

Гермиона отложила перо, насторожившись. Она видела его раздражённым, презрительным, холодным. Но таким… животно-яростным — никогда.

Он не говорил. Просто стоял и смотрел. Минуту. Две. Его молчание было густым, давящим, заряженным тысячью невысказанных проклятий.

— Малфой? — наконец осторожно спросила она его низким голосом. — Что… случилось?

Он резко дернул головой, словно отгоняя назойливую муху, и шагнул в центр комнаты. Его движения были резкими, угловатыми.

— Ты, — прошипел он её голосом, но с его интонацией, сдавленной от ярости. — Это всё из-за тебя.

— Из-за меня? — Гермиона вскинула брови. — Что я сделала?

— Всё! — он сделал ещё один шаг, и теперь они были почти лицом к лицу. Она, в его высоком теле, смотрела сверху вниз на своё собственное, искажённое гримасой лицо. — Твоё убогое, неудобное тело! Твои дурацкие, непредсказуемые гормоны! Твои… твои внутренности, которые решили устроить сейчас, в самый неподходящий момент, бунт!

Гермиона моргнула, не понимая. Гормоны? Внутренности?

— Ты говоришь загадками, Малфой. Конкретнее.

Он зажмурился, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Видно было, как он борется с собой, пытаясь подобрать слова.

— У меня… — он выдохнул, и в выдохе было столько страдания, что стало почти смешно. — У меня сегодня… истеричные дни.

В комнате повисла тишина. Гермиона уставилась на него, её мозг медленно перерабатывал информацию.

— У тебя… что? — переспросила она, не веря своим ушам.

— ИСТЕРИЧНЫЕ! ДНИ! — выкрикнул он, ткнув пальцем в свой (её) живот. — Понимаешь? Цикл! Красная армия! Проклятие Евы! Как там вы, женщины, это ещё называете?!

Понимание, наконец, медленно и неотвратимо, как ледник, сползло в сознание Гермионы. Уголки её губ задрожали.

— О… — произнесла она.

— «О»! — передразнил он её, его голос сорвался на фальцет. — Да, «о»! Целый день у меня всё болит, ноет, тянет! Я чуть не расплакался на полуслове у Снейпа! Я хочу убивать всех, кто смотрит на меня косо! А этот… этот кошмар с принадлежностями! Я нашёл твой запас, Грейнджер, нашёл! Но я БЛЯДЬ НЕ ЗНАЮ, КАК ЭТИ ШТУКИ РАБОТАЮТ!

Последнюю фразу он выкрикнул почти с отчаянием, и в его глазах, её глазах, стояли настоящие, неконтролируемые слёзы ярости и беспомощности.

Гермиона прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Потому что это было одновременно ужасно и до смешного иронично. Драко Малфой, наследник древнейшего рода, будущий пожиратель, террорист магического мира, стоит перед ней и рыдает от того, что не может справиться с прокладкой.

— Я… я предполагаю, что инструкции на упаковке не помогли? — спросила она, стараясь говорить максимально нейтрально.

Он посмотрел на неё так, будто она предложила ему решить проблему, протанцевав джигу.

— На упаковке нарисована счастливая женщина в белых штанах, прыгающая через скакалку, Грейнджер! Это не инструкция, это издевательство! Я пытался… я пробовал… — он сглотнул, и его лицо исказилось от гадливости. — Всё испачкал. И себя, и… ну, всё. Это мерзко. Это унизительно. Это хуже, чем любое заклинание пыток, которое я могу представить!

Теперь Гермиона уже не могла сдержаться. Короткий, сдавленный смешок вырвался у неё. Драко замер, и в его взгляде вспыхнула чистая, первобытная ярость.

— Ты… ты смеёшься? ТЫ СМЕЁШЬСЯ НАД ЭТИМ?! Я ТУТ СХОЖУ С УМА, А ТЫ…

— Ладно, ладно, прости! — она подняла руки в умиротворяющем жесте, но её плечи всё ещё подрагивали. — Просто… ситуация. Ты сам должен признать, это…

— НЕТ, Я НИЧЕГО НЕ ДОЛЖЕН ПРИЗНАТЬ! — оборвал он её. — Я требую немедленного решения! И… и обезболивающего. Какое-нибудь зелье. Сильное. Чтобы я мог функционировать и не думать о том, что мои… что твои внутренности пытаются вывернуться наизнанку!

Гермиона вздохнула, пытаясь взять себя в руки. Практическая часть её мозга уже анализировала проблему.

— Во-первых, успокойся. Истерика только усилит спазмы.

— НЕ ГОВОРИ МНЕ, КАК МНЕ СЕБЯ ЧУВСТВОВАТЬ В МОЁМ… В ТВОЁМ ТЕЛЕ!

— Во-вторых, — продолжила она, игнорируя его вопль, — сейчас я покажу тебе, как пользоваться… средствами гигиены. Это не алхимия, Малфой, это простая механика. А насчёт боли… — она подошла к своему столу и открыла потайной ящик, в котором хранились её личные вещи. Там, среди прочего, была маленькая синяя склянка. — Вот. «Усмиритель судорог». Моё собственное изобретение. Две капли в чай. Действует через пятнадцать минут. Не даст полного обезболивания, но сделает жизнь терпимой.

Она протянула ему склянку. Драко схватил её, разглядел и бросил на неё подозрительный взгляд.

— Это не отравит меня? Не превратит в слизняка?

— Если бы я хотела тебя отравить, у меня было бы сто способов изящнее, — сухо заметила Гермиона. — А теперь идём. Пятиминутный инструктаж. И, пожалуйста, постарайся не сломать ничего… ценного.

Она повела его в свою комнату. Последующие десять минут были, возможно, самыми сюрреалистичными в её жизни. Она, Драко Малфой, объясняла себе, Гермионе Грейнджер, как правильно крепить прокладку к белью. Он слушал, смертельно бледный, с выражением человека, присутствующего на лекции по продвинутой некромантии, кивал и задавал уточняющие вопросы с ледяной, почти научной отстранённостью, как будто изучал устройство сложного артефакта, а не гигиеническое средство.

Когда инструктаж был завершён, он стоял посреди её комнаты, сжимая в одной руке склянку с зельем, а в другой — пачку прокладок, как трофеи после тяжёлой битвы.

— И это… каждый месяц? — спросил он голосом, в котором звучало почтительное ужасание.

— Примерно так, — кивнула Гермиона.

— Как вы, женщины, вообще выживаете? — выдавил он, и в его вопросе не было насмешки. Было искреннее, глубокое недоумение.