Если да, то тебе обещаю, Что ты самым счастливым будешь. (2/2)

Подозрения, посеянные утренним наблюдением и странными слухами от Забини, крепли. Но ему требовалась не догадка, а уверенность. Ритуал Нарциссы был тонкой работой, и он должен был убедиться, что связь установлена именно так, как они планировали, и ни один из компонентов не дал сбоя.

Его тонкие губы приоткрылись в едва заметной, беззвучной мысли. Он медленно, будто поправляя складки на мантии, провёл пальцами по древку своей палочки, спрятанной в рукаве. Заклинание, которое он задумал, было не для разрыва связи или насильственного возврата. Оно было *диагностическим*. Пульс-зонд, посланный в самую сердцевину магического канала, связывающего два кольца.

Он направил остриё палочки под стол, скрывая её в тени, и прошептал настолько тихо, что даже самый острый слух не уловил бы ничего, кроме шипения кипящего зелья:

Revelio Nexus.

Невидимая нить чистой диагностической магии, тонкая как паутина, метнулась от его палочки и на мгновение обвила запястья обоих студентов, там, где под одеждой скрывались кольца.

Эффект был мгновенным, но внутренним. Для внешнего наблюдателя ничего не изменилось. Но для Гермионы и Драко мир на долю секунды перевернулся с ног на голову.

У Гермионы (в теле Драко) в висках застучало, и перед глазами поплыли странные, наложенные друг на друга изображения: она ясно видела стол перед собой, но одновременно, как призрачное эхо, видела тот же стол с другого ракурса — ниже, будто она сидела напротив. Она слышала гул класса, но поверх него — отчётливый, быстрый стук чужого сердца, бившегося в груди прямо перед ней. Это было похоже на короткое замыкание восприятия.

Ровно то же самое испытал и Драко (в теле Гермионы). Он почувствовал двойное давление на кончики пальцев — от пера в его (её) руке и, одновременно, призрачное ощущение холодной рукояти ножа. Он одновременно видел свои (ее) кудри, падающие на пергамент, и серебристо-белые пряди на бледном лбу напротив.

Это длилось одно мучительно долгое мгновение. Затем видения и ощущения схлопнулись, вернув каждого в свою — чужую — реальность.

Но шок от этого сенсорного наложения был сокрушительным. Они оба вздрогнули, как от удара. Их перья скрипнули по пергаменту, оставив кляксы. Гермиона (Драко) чуть не выронила нож. Их головы поднялись, и их взгляды — полные идентичного, немого ужаса — встретились через стол.

Это не было возвращением в свои тела. Это было осознанием связи. Ясным, неопровержимым и пугающим до глубины души пониманием, что они не просто застряли в чужой шкуре. Они были связаны. Их восприятие, их ощущения на каком-то фундаментальном уровне сплетались, создавая этот жуткий эффект эха.

Профессор Снейп, стоя в тени, наблюдал, как две фигуры у стола вздрагивают от невидимого удара, их лица искажаются идентичной гримасой осознания и ужаса. *Revelio Nexus* сработало безупречно. Связь была не просто установлена — она была живой, активной, пульсирующей. Ритуал Нарциссы достиг своей цели. Теперь он мог быть уверен.

Но оставлять их в этом состоянии постоянно , под пристальными взглядами всего я Хогвартса, было неразумно. Слишком много любопытных глаз, слишком много шансов, что их неестественное поведение вызовет ненужные вопросы. Рисковать нельзя. Особенно когда главная цель — не публичный скандал, а урок — уже была достигнута. Они почувствовали связь. Осознали её. Этого пока достаточно.

Его пальцы снова, совершенно незаметно, скользнули по палочке в рукаве. Теперь требовалось другое, более тонкое и временное вмешательство. Для принудительного, но кратковременного возврата каждого сознания в свою родную оболочку. Своего рода «перезагрузка» системы на исходные настройки. Эффект, как он рассчитал, должен был продлиться до конца дня. Достаточно, чтобы пережить этот день без происшествий, а завтра они снова будут на местах друг друга.

Он направил остриё палочки сначала на сгорбленную спину «Малфоя», затем на склонённую над пергаментом голову «Грейнджер». Его губы беззвучно сформировали сложное, многосоставное заклинание, известное лишь нескольким мастерам тёмных искусств и целителей, работающих с последствиями неудачных трансгрессий:

”Anima ad Proprium Corpus – Redire Stabilis.

Две тончайшие нити изумрудного света, невидимые для всех, кроме него самого (и, возможно, для призраков), метнулись от его палочки и на мгновение окутали головы студентов, словно короны из холодного пламени.

Эффект был мгновенным и внутренне сокрушительным.

Для Гермионы (в теле Драко) это ощущалось так, будто её вырвали из тесного, неудобного скафандра и швырнули в тёплую, знакомую ванну. Давление в висках исчезло. Чужая тяжесть в костях, незнакомая ширина плеч, странное ощущение в паху — всё это испарилось в одно мгновение. Вместо этого её обняла лёгкость её тела. Она почувствовала знакомый вес груди, привычное касание ткани на коже, собственные, более короткие пальцы, сжимающие перо. Она была дома. В своей комнате. В своей коже.

Сидя за столом в классе Снейпа. Она была Гермионой Грейнджер.

Ровно то же самое потрясение пережил и Драко. Ощущение тесноты, хрупкости, этих надоедливых кудрей, падающих на лицо — всё исчезло, сменившись мощной, уверенной легкостью его собственного, вытянутого тела. Драко снова чувствовал свои длинные ноги под столом, свои сильные руки, плоскую грудную клетку. Он провёл языком по своим ровным зубам. Он был собой. Малфоем.

Сначала они просто сидели, ошеломлённые. Их глаза, широко раскрытые, уставились друг на друга через стол. В них не было уже паники от чужеродности. Был чистый, немой шок от *возвращения*. Это было так внезапно, так необъяснимо, так... правильно.

Затем, как будто по незримому сигналу, их плечи одновременно обвисли. Глубокий, дрожащий, невероятно облегчённый вздох вырвался из груди Гермионы. И в тот же самый миг такой же, чуть более хриплый, но столь же насыщенный облегчением выдох сорвался с губ Драко.

Они были в своих телах. Кошмар закончился. Во всяком случае, сейчас.

Они продолжали смотреть друг на друга, но теперь в их взглядах читалось не вражда и не ужас, а невероятная, ошеломляющая растерянность. Что, чёрт возьми, только что произошло? Одна минута они были заперты в шкурах друг друга, следующая — всё встало на свои места. Было ли это просто временным сбоем? Странной галлюцинацией, которая прошла?

Но в глубине глаз у обоих оставался холодный, неисчезающий осадок. Память о том, каково это — быть другим. Осязаемое знание, что что-то произошло. И тихое, растущее подозрение, что это что-то... не закончилось. Оно лишь отступило. На время. А причина, почему оно началось и почему прекратилось, оставалась скрытой во тьме, прямо за спиной бесстрастного профессора зельеварения.

Драко сидел, чувствуя, как привычная уверенность по капле возвращается в его тело вместе с каждым вздохом. Шок от возвращения ещё висел в воздухе, но более насущная, физиологическая потребность напоминала о себе всё настойчивее. Воспоминание о недавней панике Гермионы по поводу «инструментов» и его же собственные колкие насмешки теперь обернулись против него с ироничной точностью.

Она блять не врала, мой организм хочет в туалет.

Он больше не мог терпеть. Собрав остатки своего обычного высокомерия, он поднял руку. Движение было резким и уверенным, совсем не похожим на робкие жесты, которые он совершал утром в её теле.

— Профессор, — его голос, низкий и чёткий, прозвучал в наступившей тишине. Класс замер, удивлённый тем, что Малфой просит разрешения, как какой-то первокурсник, вместо того чтобы просто бесшумно удалиться. — Можно выйти?

Снейп медленно поднял на него взгляд из-за журнала. Тёмные глаза профессора сузились, изучая его. Казалось, он взвешивал что-то. Затем он едва заметно кивнул.

— Не задерживайтесь, Малфой. Вы уже отстаёте от графика подготовки ингредиентов.

Драко кивнул и, не глядя ни на кого, вышел из-за стола. Его шаги были быстрыми и целенаправленными, когда он направлялся к двери. Он чувствовал на себе взгляды — Паркинсон, Забини, всего Слизерина.

Как только дверь за Драко закрылась, в тишине класса раздался короткий, сдержанный, но абсолютно отчётливый звук. Тихий, довольный хихик. Он исходил от Гермионы Грейнджер.

Она не смогла сдержаться. Вся нелепость ситуации, весь её утренний ужас и унижение, весь его сарказм — всё это спрессовалось в один комок и вырвалось наружу в виде этого непроизвольного смешка. Ведь именно он, великий Драко Малфой, только что, с совершенно серьёзным лицом, попросился выйти из класса, чтобы решить ту самую «личную, очень насущную проблему», над которой он так злорадствовал час назад. Поэтичная справедливость, не находишь?

Тишина в классе стала гробовой. Все, включая Гарри и Рона, уставились на Гермиону. Она никогда не смеялась на уроках Снейпа. Никогда.

Профессор зельеварения медленно оторвался от журнала. Его чёрные глаза, холодные и невыразительные, уставились на неё.

— Мисс Грейнджер, — его голос прозвучал как шипение змеи, замораживая воздух. — Не соблаговолите ли вы поделиться с классом источником вашего внезапного веселья? Возможно, вы открыли новый, *юмористический* метод толчения паучьих лапок? Или, может, вам известна комическая интерпретация свойств корня мандрагоры?

Весь цвет сбежал с лица Гермионы. Её щёки, секунду назад порозовевшие от сдержанного смеха, стали мелово-белыми. Она почувствовала, как под взглядом Снейпа и всех окружающих её обуревает волна жгучего стыда. Она поймала на себе недоумённый взгляд Гарри и откровенно шокированный — Рона. Что она наделала?

Она быстро опустила глаза на свой пергамент, где аккуратные строчки её почерка вдруг показались ей свидетельством невероятной глупости.

— Нет, профессор, — пробормотала она, её голос звучал глухо и виновато. — Просто... я... это неловко. Извините. Это больше не повторится.

Она не посмела поднять взгляд. В ушах звенела тишина, нарушаемая лишь шипением котлов и тихим, довольным фырканьем Пэнси Паркинсон. Снейп продолжал смотреть на неё ещё несколько невыносимых секунд, затем медленно вернулся к своим записям.

— Постарайтесь, чтобы так и было, — прошипел он на прощание. — Продолжайте работу. У вас осталось пятнадцать минут.

Она украдкой взглянула на дверь, через которую он вышел. Их короткое возвращение к нормальности уже было омрачено новой вспышкой их вечной войны, пусть и односторонней и глупой. И это заставляло её сомневаться: а действительно ли всё вернулось на свои места? Или эта странная связь, это взаимное проникновение в жизнь друг друга, уже начало менять их, делая более уязвимыми для мелких, но болезненных поражений?