Часть 13 (2/2)

Перед тем как окончательно провалиться обратно в сон, он услышал тихий, сонный голос Эндрю. Тот даже не пошевелился, его слова были всего лишь выдохом в темноту.

— Считай ее нашим ребенком.

Натаниэль не ответил. Он не шевельнулся. Он просто закрыл глаза, чувствуя, как вибрация от мурлыкающего «ребенка» проходит сквозь матрас и отзывается где-то глубоко в его груди, растапливая последние остатки льда, который он так тщательно хранил.

Утро в балтиморском особняке началось с тихого, но настойчивого мурлыканья. Кот разбудил Натаниэля, тыкаясь влажным носом в его подбородок. Он открыл глаза и обнаружил, что Балтимор устроился на его груди, уткнувшись мордой ему в шею, а Эндрю благополучно спал.

Это было… непривычно. Но не неприятно.

Они собрались молча, с той эффективностью, которая была их общей чертой, даже когда один из них был под химическим влиянием. Кот, получив завтрак из кусочков дорогой ветчины из холодильника, следовала за ними по пятам, как будто всегда здесь жила.

У выхода их уже ждал водитель. В его руках была прочная, серая переноска с вентиляционными отверстиями. Мужчина молча кивнул, глядя на животное в руках у Эндрю с каменным лицом, но в его глазах читалось легкое недоумение.

— Все остальное уже в Пальметто, сэр. — доложил он Натаниэлю. — В машине, которая встретит вас у терминала.

— Хорошо, — Натаниэль бросил взгляд на переноску. — Открывай.

Эндрю, не дожидаясь, усадил кошку внутрь. Та сначала уперлась, издав возмущенный «мрр?», но Эндрю погладил ее по носу, и она нехотя зашла, устроившись на мягкой подстилке.

Полет обратно был тихим. Эндрю сидел, уставившись на переноску у своих ног, из которой доносилось ровное, успокаивающее урчание. Натаниэль просматривал отчеты, но его внимание то и дело возвращалось к этому звуку. Это был якорь. Странный, мохнатый, но якорь.

В Пальметто их уже ждала машина, забитая коробками и пакетами. Но Натаниэль отдал приказ водителю ехать не домой, а в ближайшую работающую ветеринарную клинику.

— Прагматик — усмехнулся Эндрю, когда они выходили у современного здания.

— Реалист. — поправил его Натаниэль, принимая из рук водителя переноску. — Я не собираюсь заносить в дом неизвестную болезнь.

Осмотр прошел быстро. Ветеринар, молодая женщина в белом халате, оказалась профессиональной и не пугливой. Она взвесила кошку, посветила ей в глаза и уши, взяла анализы.

— Девочка — объявила она, гладя кошку по голове. — Года два. Состояние… на удивление неплохое для бездомной. Легкое недоедание, но это исправимо. Глистов нет, блох нет, лишая нет. Здорова. Поздравляю.

Эндрю улыбнулся своей самой широкой, самой безумной улыбкой.

— Слышишь, Веснински? Мы — хорошие родители. Мы нашли здорового ребенка.

Натаниэль проигнорировал его, заплатил наличными щедрую сумму и взял у врача визитку.

— Спасибо.

Наконец, они направились домой. К их особняку в Пальметто, который теперь был больше похож на общежитие. Когда машина остановилась у ворот, Натаниэль на секунду задержался внутри, глядя на фасад. Он слышал оттуда приглушенные голоса, музыку, смех. И ему предстояло впустить туда еще один элемент хаоса.

Эндрю уже вылез, неся переноску. Он не ждал. Он шел вперед, как всегда.

Натаниэль вышел следом. Они вошли в дом, и первое, что они услышали, кроме голосов, был возглас Эллисон:

— О боже, что это? Вы привезли собаку?

Эндрю поставил переноску на пол в прихожей и открыл дверцу.

— Хуже — сказал он с торжествующей улыбкой. — Кошку. Ее зовут Балтимор.

Из переноски вышла, потягиваясь, полосатая кошка. Она осмотрела новый мир расширенными зрачками, обнюхала воздух, полный чужих запахов, а затем, не спеша, направилась в гостиную, как будто всегда была здесь хозяйкой.

На пороге стояли все. Они смотрели на кошку, потом на Эндрю с его сияющей улыбкой, потом на Натаниэля, который стоял сзади с абсолютно невозмутимым лицом, на котором читалась лишь легкая усталость.

Жан первым нарушил молчание.

— Ты, — он ткнул пальцем в Натаниэля, — везешь его в Балтимор по делам, а возвращаешься с кошкой. У тебя с головой все в порядке?

— Он согласился — парировал Эндрю, пока кошка обнюхивала его кроссовки. — Он даже помогал ее мыть. Он прирожденный отец.

Натаниэль вздохнул, снял пальто и повесил его на вешалку.

— У нее есть лоток, корм и когтеточка. Не трогайте ее, если не хотите быть поцарапанными. И кто назовет ее «милой» — лишится языка.

Но его слова уже тонули в общем гуле. Эллисон уже достала телефон, чтобы сфотографировать «Балтимор», Дэн осторожно протянула руку, чтобы погладить, а Мэтт смотрел на Натаниэля с новым, почти уважительным недоумением.

Хаос принял нового члена семьи. И Натаниэль, стоя в центре этого шторма, понимал, что его крепость пала окончательно. Но почему-то это не вызывало в нем прежнего раздражения. Лишь странное, глубокое чувство, которое он пока не был готов назвать своим именем.

***

Вечерняя тренировка началась с тяжелого, но необходимого возвращения к рутине. Воздух в спортзале пах старым паркетом, потом и напряжением. Сет Гордон незримо витал где-то между ними, пустое место в строю, которое каждый чувствовал, но на которое никто не смотрел прямо.

Перед началом Ваймак собрал их в круг. Он вертел в руках смятый листок, потом с отвращением швырнул его в сторону скамейки.

— Эбби написала мне речь. Про «силу в единстве» и «преодоление боли», — он хрипло кашлянул, проводя рукой по лицу. — Херня. Вы все знаете — дерьмо случается. Иногда оно глубокое и вонючее. На этот раз мы потеряли игрока. И сокомандника. И ничего я вам про это умного не скажу. Просто не разбегайтесь по углам. Держитесь за своих. И давайте уже работать. Вы — Лисы. А Лисы грызутся, даже когда им откусили хвост.

Он не стал больше ничего говорить. Просто дал свисток. И этого оказалось достаточно. Была какая-то очищающая прямота в его словах. Не было притворства. Только факт и призыв к действию.

Тренировка началась. Натаниэль, Рико и Кевин отрабатывали передачи на высокой скорости. Клюшки хлопали по паркету, мяч свистел в воздухе. Было ясно, что Кевин, несмотря на восстановившуюся руку, все еще боится. Его передачи были чуть менее резкими, броски — чуть более расчетливыми. Но он гнал себя, злость и фанатизм горели в его зеленых глазах.

— Давай, Дэй, не залипай! — крикнул Натаниэль, принимая мяч и мгновенно отдавая его Рико коротким, хлестким пасом. — Думай, как будто ты уже в игре!

— Заткнись, Веснински! — рявкнул Кевин в ответ, но его следующая передача была уже быстрее, увереннее.

Рико работал молча, с сосредоточенным упрямством. Каждый его бросок по воротам, которые защищал чередующийся с Рене Эндрю, был выверенным и яростным. Он не говорил ни слова, но по тому, как он вгрызался в игру, было видно — он вымещал на поле всю накопившуюся боль и злость.

А на другой половине зала царил свой, отдельный мирок. Эндрю, чья вечерняя доза была в самом разгаре, стоял на воротах и периодически издавал приглушенный, хихикающий смешок, глядя на Аарона, который отрабатывал обводку с Ники.

— Что?! — в конце концов не выдержал Аарон, остановившись и упираясь руками в бока. Его лицо было красным от напряжения. — Что там такого смешного?

Эндрю широко улыбнулся, его глаза блестели.

— Ты бегаешь как пингвин, у которого отняли рыбу. Очень старательный пингвин. Жалко, что бесполезный.

— Лучше быть пингвином, чем улыбающимся гоблином на химикатах! — парировал Аарон, но в его голосе не было настоящей злобы. Скорее усталое раздражение. — Хоть бы помолчал, пока я не сломал клюшку о твой пустоголовый череп.

— О, угрозы — Эндрю хихикнул еще громче. — Это так мило с твоей стороны. Продолжай, пингвин. Может, у тебя когда-нибудь получится.

Аарон лишь покачал головой и с новым вздохом возобновил упражнение. Это был их привычный, шипящий на фоне общих усилий дуэт.

Натаниэль, делая передышку и опираясь на клюшку, наблюдал за этой сценой. И за Кевином, зацикленным на игре. И за Рико, молчаливо сражающимся с демонами. И за Дэн и Мэттом, которые работали в полной синхронности, словно дышали одним воздухом. Это был хаос. Но это был их хаос. И в нем была своя, исковерканная гармония.

Звонок телефона на тренерском столике был как нож, разрезающий напряженный воздух тренировки. Первый раз Ваймак проигнорировал его, сгорбившись над своей схемой. Второй раз он хмуро взглянул на трубку. Третий, четвертый, пятый... Настойчивые, неумолимые гудки вывели из себя даже его.

С громким ругательством он швырнул планшет на стол, подошел и с силой вырвал трубку из аппарата.

— Что вам, черт возьми, нужно?! — проревел он, его голос раскатился по залу, заставив пару Лисов вздрогнуть.

Он слушал несколько секунд, его брови поползли все выше на лоб, а лицо становилось все более багровым. Затем он медленно, очень медленно развернулся. Его взгляд, тяжелый и полный немого вопроса, уперся в Эндрю, который как раз лениво отбил мяч, посланный Рико.

— Эндрю, — голос Ваймака понизился, став опасным и хриплым. — Мать твою, Миньярд! В какое дерьмо ты успел вляпаться?! Почему мне звонят из полиции?

Тишина в зале стала абсолютной. Даже Кевин перестал дриблинговать. Все смотрели на Эндрю.

Тот опустил клюшку и повернулся, его улыбка стала шире, сияющей и невинной.

— Я? — он театрально приложил руку к груди. — Ни в какое. Это, должно быть, Аарон. — Он беззастенчиво ткнул пальцем в сторону близнеца.

Аарон, стоявший в метре от него, закатил глаза так, что казалось, они останутся в потолке.

— О, да, конечно. — его голос был плоским, полным сарказма. — Это я. Я сегодня с утра грабил банки. По очереди.

— Черт возьми — Ваймак с силой потер переносицу, словно пытаясь втереть в себя терпение. — Эндрю, иди сюда и поговори с ними!

Натаниэль наблюдал, опершись на клюшку. Его ум лихорадочно работал, прокручивая последние дни. Эндрю был почти всегда в его поле зрения. Никаких инцидентов, никаких следов хаоса, кроме законного — вроде привезенной кошки. Это не сходилось.

Эндрю, не спеша, переваливаясь с ноги на ногу, подошел к тренерскому столику. Его улыбка не дрогнула. Он взял трубку из руки Ваймака с видом полнейшей непринужденности.

— Алло? — его голос прозвучал сладко и игриво. Пауза. Затем его лицо осветилось фальшивой радостью. — О, свинья! А я не скучал!

Натаниэль видел, как вздрагивает трубка в его руке от голоса на том конце провода.

— Что? — Эндрю надул губы. — Нет. Пока.

Он положил трубку. Она пролежала в покое ровно три секунды, прежде чем снова зазвонила, теперь уже с истеричной настойчивостью.

Эндрю вздохнул с преувеличенным страданием и снова поднес ее к уху.

— О, Хиггинс. — сказал он, растягивая слова. — Ты в курсе, что значит «нет»? Пока.

Он снова положил трубку. На этот раз звонок раздался почти мгновенно, пронзительный и требовательный.

Эндрю посмотрел на Ваймака, потом на команду, застывшую в ожидании. Он поднял палец, словно говоря «моментик», и в третий раз взял трубку. Его голос стал тише, но каждое слово било точно в цель, как отточенное лезвие.

— Следующий звонок, — произнес он без единой ноты угрозы, с той же хихикающей легкостью, — станет последним в твоей жизни. Я не буду с тобой говорить.

Он положил трубку. Звонок повторился. Ровный, наглый, бросающий вызов.

Эндрю повернулся к Ваймаку. Его улыбка стала извиняющейся.

— Простите, тренер.

И прежде чем кто-либо успел среагировать, он с размаху швырнул телефон об стену. Пластик и микросхемы разлетелись с сухим, удовлетворяющим хрустом. На стене осталась темная вмятина. В зале повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь легким хихиканьем Эндрю.

Ваймак закрыл глаза. Он медленно, очень медленно провел ладонью по лицу, смахнувая невидимую пыль усталости.

— Мне показалось, — произнес он на выдохе, — ты сейчас угрожал офицеру полиции?

Эндрю улыбнулся во весь рот, его глаза блестели чистейшим безумием.

— Вам не показалось.

Эндрю отсалютовал Ваймаку двумя пальцами у виска с той же безумной, сияющей улыбкой, развернулся на каблуке и направился к выходу. Его шаги были быстрыми, отрывистыми, будто пружина, которую слишком долго сжимали.

— Эй, подожди! — шагнул вперед Мэтт, его лицо выражало скорее озабоченность, чем злость. — Ты не можешь просто...

Он не успел закончить. Натаниэль, молчавший до этого, переместился, вставая между Мэттом и уходящим Эндрю. Его движение было плавным, но не оставляющим пространства для дискуссии.

— Не трогай его — голос Натаниэля прозвучал тихо, но с той стальной нотой, которую команда уже научилась узнавать. Он не смотрел на Мэтта, его взгляд был прикован к спине Эндрю, исчезающей в дверном проеме.

— Но он только что угрожал копу и сломал... — начал Кевин, его голос дрожал от смеси паники и раздражения.

— Я знаю, что он сделал — Натаниэль перевел на него холодный взгляд. — Сейчас ему нужно пространство. Не мешайте ему.

В зале повисло напряженное молчание. Ваймак смотрел на Натаниэля, потом на дверь, потом снова на Натаниэля. Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе была вся усталость мира.

— Черт с ним. — прохрипел он, поднимая свисток. — Все остальные — круговая! Бегите, пока не упали! Веснински... разберись со своим... — он махнул рукой, не в силах подобрать слово.

Тренировка продолжилась, но энергия в зале сменилась. Она была тяжелой, вымученной. Лисы бежали, оттачивали передачи, но их взгляды то и дело скользили к Натаниэлю, застывшему у выхода.

А Натаниэль стоял и чувствовал, как внутри него разворачивается тихая, но яростная битва. Его прагматизм, холодный и расчетливый, твердил одно: Оставь его. Он дикий зверь, ему нужно отойти. Ты только усугубишь ситуацию. Вернись к тренировке. Контролируй то, что можешь контролировать.

Но был и другой голос. Тихий, новый, непривычный. Голос, который помнил, как Эндрю врывался в его кабинет и кормил его, потому что он не ел. Как он сидел в кресле, пока Натаниэль укладывал пьяную Эллисон. Как он молча стоял на балконе, деля с ним тишину и сигаретный дым. Эндрю всегда появлялся рядом, когда Натаниэль был на грани. Не всегда с нежностью, часто с сарказмом или угрозой, но он был. Он был якорем в самый неожиданный момент.

Что нужно Эндрю? Пространство? Или чтобы кто-то нарушил это пространство, пройдя сквозь его колючие заграждения, как он сам так часто делал?

Он ненавидел эту неопределенность. Ненавидел гадать. В бизнесе, в игре, в жизни он всегда предпочитал прямые вопросы и прямые ответы. Рисковать, основываясь на догадках, было глупо.

Но с Эндрю ничего не работало по правилам.

Он видел, как напряжены спины его товарищей по команде, слышал их тяжелое дыхание. Они держались, потому что он сказал им держаться. Потому что он стал для них точкой опоры, как ни странно это было.

И в этот момент он понял. Он не мог контролировать Эндрю. Не мог контролировать последствия его поступков. Но он мог контролировать свой собственный выбор. Прямо сейчас.

Он повернулся к Ваймаку.

— Я, возможно, не вернусь — бросил он короткую фразу, не ожидая ответа.

Не оглядываясь на команду, он вышел из зала в прохладный вечерний воздух. Дверь закрылась за ним, отсекая звуки тренировки. Он остановился, давая глазам привыкнуть к сумеркам. Куда он пошел? Скорее всего, не домой. Не в сторону кампуса.

Натаниэль повернул направо и рысью, без особых усилий, побежал в сторону пустыря за спортивным комплексом. Туда, где обычно курили те, кто не хотел попадаться на глаза. Туда, где можно было остаться наедине с самим собой.

Его мысли наконец утихли. Решение было принято. Он не знал, нужно ли Эндрю, чтобы он пришел. Но он знал, что ему нужно быть там. Чтобы спросить. Чтобы предложить. Чтобы просто... быть.

И если Эндрю скажет ему уйти, он уйдет. Но он даст ему этот выбор. Потому что это то, что он мог бы сделать для него. Потому что это было честно.

Его кроссовки мягко отталкивались от асфальта. Он не знал, что найдет в конце этого пути. Но впервые за долгое время неизвестность не пугала его. Она чувствовалась... правильной.

Пустырь за спортивным комплексом был именно таким, каким Натаниэль и ожидал его увидеть — унылым, засыпанным окурками и пустыми банками, освещенным тусклым желтым светом одинокого фонаря. И именно там, на ржавой железной скамейке, сидел Эндрю. Он сидел, сгорбившись, его локти упирались в колени, а пальцы были сжаты в волосах. Химическая улыбка окончательно сползла, оставив после себя лишь пустое, усталое лицо. Он был похож на выброшенную на берег ракушку — твердую снаружи и пустую внутри.

Натаниэль подошел и сел рядом, не говоря ни слова. Он не смотрел на Эндрю, а уставился на противоположную стену, давая ему пространство, которого, как он утверждал, тот хотел. Воздух между ними был густым и тяжелым, наполненным невысказанными словами и отголосками разбитого телефона.

Прошла минута. Две. Потом Эндрю медленно, почти обреченно, выпрямился. Он не взглянул на Натаниэля. Просто откинул голову назад, уставившись в грязное ночное небо, а потом, одним плавным, лишенным всякой театральности движением, опустил ее на плечо Натаниэля.

Вес был незначительным, но ощущение — оглушительным. Натаниэль замер. И именно в этот момент он осознал, что задерживал дыхание. С того самого мгновения, как Эндрю разбил телефон. Долгий, напряженный выдох, которого он сам не замечал, наконец вырвался из его груди. Тихий, почти неслышный. Признание капитуляции перед этой странной, необъяснимой связью.

Он не шевелился. Не отодвинулся. Просто позволил Эндрю лежать там, чувствуя тепло его головы сквозь тонкую ткань спортивной майки, легкое движение волос при каждом его дыхании.

Спустя какое-то время Эндрю одной рукой достал из кармана пачку сигарет, не меняя положения. Он встряхнул ее, зажал одну в зубах, затем вторую — и протянул Натаниэлю. Все так же молча. Натаниэль взял ее. Эндрю щелкнул зажигалкой, сначала прикурил Натаниэлю, затем себе.

Они курили в тишине. Дым клубился в холодном воздухе, смешиваясь с паром от их дыхания. Никаких слов. Никаких объяснений. Никаких оправданий. Просто два острова в океане ночи, соединенные хрупким мостом из прикосновения и общего молчания. Время потеряло смысл. Они могли просидеть так пять минут или час. Для Натаниэля это был самый долгий и самый короткий миг в его жизни одновременно — момент полного прекращения внутреннего диалога, шума, анализа. Просто... существование.

Сигареты догорели. Эндрю потушил свой окурок о подошву кроссовка и поднял голову. Его лицо снова было маской, но менее натянутой. Более человечной.

— Мне нужно покататься — произнес он, и его голос был хриплым от дыма и тишины. — Одному.

Натаниэль кивнул. Всего один раз. Он понимал. Понимал так же ясно, как если бы это была его собственная потребность. Иногда нужно было просто мчаться в никуда, позволяя скорости и реву двигателя заглушить все внутри.

Они поднялись со скамейки одновременно. Натаниэль повернулся и, не оглядываясь, пошел обратно к светящемуся кубу спорткомплекса, к своим Лисам, к своей второй жизни. Эндрю пошел в другую сторону — к раздевалке, к ключам от своего черного Лексуса, к свободе дороги.

Никаких прощаний. Никаких пожеланий быть осторожным. Они оба знали, что осторожность не имела к ним никакого отношения. Было только доверие. Доверие к тому, что утром они увидят друг друга снова. И этого было достаточно.

Тренировка закончилась с той же гнетущей неопределенностью, с какой и проходила. Ваймак, не говоря ни слова, махнул рукой, давая отмашку на выход. Команда стала расходиться, разбиваясь на привычные группы.

Кевин, с мобильником, прижатым к уху, уже бубнил что-то о правильной растяжке, а Эллисон, с высохшими слезами, но с огоньком решимости в глазах, тянула его за рукав к выходу.

— Мы едем в центр — бросила она в пространство, не глядя ни на кого. — Пилатес. Потом шоппинг. Он мне нужен.

Натаниэль видел, как Кевин пытается возразить, но его протест утонул в решительном шепоте Рейнольдс. В итоге он лишь беспомощно вздохнул и позволил себя увести, бормоча что-то о «несвоевременности и нарушении режима».

Жан и Рико молча двинулись к машине Дэн и Мэтта, их позы говорили о желании поскорее оказаться в замкнутом пространстве, где не нужно никому ничего объяснять.

Аарон и Ники остались стоять посреди парковки, оглядываясь по сторонам.

— Эндрю укатил — констатировал Аарон, засовывая руки в карманы худи. — А мы, выходит, пешком?

Ники вздохнул с преувеличенной драмой.

— Опять мы с тобой, как сироты губернские. Мог бы и подождать, этот самовлюбленный карлик.

Натаниэль, проходя мимо них к своему Астон Мартину, замедлил шаг. Он не предлагал. Он констатировал.

— Садитесь. Я еду домой.

Аарон и Ники переглянулись. Для Натаниэля это было проявлением высшей степени заботы — не оставить их без транспорта. Они молча последовали за ним и уселись на заднем сиденье.

Дорога до особняка прошла в тишине. Ники пару раз попытался завести разговор о тренировке, но его слова повисали в воздухе, натыкаясь на молчаливую стену. Аарон смотрел в окно, а Натаниэль был погружен в свои мысли, прокручивая в голове сцену с телефоном и последующее молчание на скамейке.

Войдя в дом, они первым делом услышали тихое мурлыканье. Балтимор восседала на самом верху спинки дивана в гостиной, с видом полнейшего превосходства обозревая свои владения. Она уже успела облюбовать это место.

— О, смотри-ка, наша новая хозяйка — Ники тут же оживился, подходя ближе. — Но посмотри на нее, шерсть летит. Ее нужно вычесать.

Аарон, скинув куртку, кивнул с неожиданной серьезностью.

— Да. Иначе по всему дому будет. Особенно на твоих черных костюмах, Веснински.

Натаниэль остановился посреди зала и уставился на кошку. Он медленно моргнул. Да. Эта кошка. Его ответственность. Совместная с Эндрю. Фраза «вычесать кошку» прозвучала для него так же абсурдно, как «провести инвентаризацию облаков». Он знал, как управлять многомиллионными сделками, как вести переговоры под дулом пистолета, как выстроить защиту против лучших нападающих дивизиона. Но он не имел ни малейшего понятия, что значит «вычесать кошку». Как подступиться? Как подготовить ее? С какой стороны она вообще чешется?

Он стоял и тупо смотрел, чувствуя себя идиотом.

— И знаешь — Ники, тем временем, обошел диван кругом, оценивая обстановку. — В этом огромном доме ей явно не хватает личного пространства. Одна лежанка? Одна когтеточка? Это для начинающих. Ей нужно больше укрытий. Кошкам это важно. Они любят чувствовать себя в безопасности, иметь свои углы.

Натаниэль медленно перевел взгляд с кошки на Ники. Больше лежанок. Больше когтеточек. Укрытия. Это звучало как логистическая задача по обеспечению безопасности объекта. Только объект был пушистым и мурлыкающим.

Он тупо кивнул.

— Хорошо.

— Отлично! — Ники всплеснул руками, его лицо озарилось улыбкой. — Тогда давайте так: переодеваемся в что-то менее вонючее и едем в зоомагазин. Вы же купили только самое необходимое. А ей нужны развлечения! Игрушки, тоннели, может, даже домик-дерево! И да, еще одна-две лежанки точно не помешают. Я видел одну классную в виде клубнички.

Мысль о поездке в зоомагарин после всего, что случилось сегодня, казалась Натаниэлю кульминацией абсурда. Но он смотрел на кошку, на ее спокойные, умные глаза, и вспоминал ее тепло между ним и Эндрю прошлой ночью. Это было иррационально. Глупо. Но это было его.

— Ладно, — он сдался, чувствуя, как очередная часть его прежней жизни откалывается и уплывает. — Десять минут на переодевание. Потом едем.

Он повернулся и пошел к лестнице, оставляя Ники и Аарона разрабатывать стратегию покупок для кошки. Его мир сузился до размеров мурлыкающего комка шерсти и необходимости срочно приобрести лежанку в виде клубнички. И, к его собственному удивлению, это не вызывало у него ничего, кроме усталой покорности судьбе.

Решение о поездке в зоомагарин, как и все в этом доме, быстро перестало быть частным делом. Пока Натаниэль переодевался в просторный черный худи и спортивные штаны, к Ники и Аарону в прихожей присоединились Жан и Рене. Уловив обрывки разговора о «когтеточках» и «лежанках-клубничках», они молча и единогласно решили, что это мероприятие требует их присутствия.

— Мы с вами — заявил Жан, скрестив руки на груди. Его тон не предлагал вариантов.

Рене молча кивнула, ее глаза с любопытством следили за кошкой, которая теперь вылизывалась на лестнице.

Натаниэль, спускаясь вниз и оценивая состав «экспедиции», без комментариев развернулся и направился в гараж. Астон Мартин для такой компании был мал. Он выбрал большой, матово-черный внедорожник не привлекающий лишнего внимания, но просторный внутри.

Они уселись: Ники на переднее пассажирское кресло, остальные — на широкий задний ряд. Поездка до крупного зоомагарина на окраине города прошла в обсуждении кошачьих предпочтений, в котором Натаниэль участия не принимал. Он вел машину, чувствуя себя так, будто везет штурмовую группу на задание. Только задание было сформулировано как «приобретение товаров для повышения комфорта домашнего питомца».

Войдя в магазин, их обдало волной теплого воздуха, пахнущего сеном, кормом и пластиком. Ники, как гид, возглавил группу.

— Так, команда, слушаем меня! Разделяемся. Жан, Рене — вы за игрушками и тоннелями. Аарон, со мной — отдел лежаков и домиков. Веснински, — он обернулся к Натаниэлю, — ты отвечаешь за когтеточки. Выбирай что-то солидное, устойчивое.

Натаниэль стоял посреди зала, заваленного яркими товарами, и чувствовал себя абсолютно дезориентированным. Перед ним высился целый лес когтеточек — вертикальные, горизонтальные, в виде домиков, с мячиками, с перьями. Одни были обиты грубым сизалем, другие — мягким ковролином. Цены варьировались от смешных до заоблачных.

Он взял с полки первую попавшуюся — высокую, столбообразную, обтянутую бежевым сизалем. Он оценил ее взглядом, как оценивал бы новый вид оружия: прочность материала, устойчивость основания.

— Нет, нет, нет! — Ники, появившись как из-под земли, выхватил когтеточку из его рук и водрузил на полку. — Это уныло и скучно! Ей нужна вот эта! — Он указал на сложную конструкцию в несколько ярусов, с платформами, гамаком и прикрепленной на веревочке плюшевой рыбкой. — Это же целый развлекательный комплекс!

Натаниэль смотрел на эту разноцветную башню с немым вопросом на лице.

— Она... надежная?

— Дело не в надежности, дело в функциональности! — поправил его Аарон, появляясь с другой стороны с двумя лежаками в руках — один в виде зеленого кактуса, другой в виде розовой клубники. — Какой из них? Клубника или кактус?

Натаниэль медленно перевел взгляд с клубники на кактус. Его мозг, способный просчитывать многоходовки в переговорах, отказывался выдавать решение.

— Эндрю, наверное, выбрал бы клубнику, — наконец выдавил он, потому что это была единственная зацепка.

— Отлично, берем клубнику! — Аарон довольно кивнул и сунул лежак в их тележку, которая уже наполовину была завалена игрушками — перьевыми дразнилками, мячиками с колокольчиками и каким-то электронным устройством, гоняющим по кругу лазерную точку.

Рене и Жан вернулись с рулоном мягкого тоннеля и парой мышек, набитых кошачьей мятой.

— Это должно сработать — с серьезным видом прокомментировал Жан, бросая мышей в тележку.

Натаниэль смотрел на растущую гору товаров. Ему срочно нужен был совет. Единственный человек, чье мнение в этом абсурдном предприятии имело для него значение. Он достал телефон, нашел в списке контактов «Миньярд» и набрал сообщение. Его пальцы замерли над клавиатурой.

Что написать? «Выбираю между когтеточкой-столбом и игровым комплексом с гамаком. Твои предпочтения?» Звучало бы как полный бред в любом другом контексте его жизни.

Он стер написанное. Эндрю был за рулем. Он катался и приходил в себя. Он создавал то самое пространство, в необходимости которого Натаниэль его убедил. Нарушать это сейчас из-за вопроса о кошачьем гамаке было... неправильно.

Он с силой сунул телефон обратно в карман.

— Берите все — сказал он, и его голос прозвучал устало и безразлично. — Все, что считаете нужным.

Он больше не сопротивлялся. Он просто пошел за Ники, который тащил к кассе ту самую многоуровневую конструкцию, и молча достал черную карту без лимита. Он чувствовал себя не главой клана, а кошельком на ножках, которого водят по магазину и заставляют оплачивать чужое представление о счастье. Счастье для кошки по имени Балтимор.

И пока кассир пробивала гору товаров, он смотрел в окно на темнеющее небо и думал о черном Лексусе, мчащемся по пустым дорогам. Он надеялся, что там, в скорости и одиночестве, Эндрю находит то, что ищет. Потому что здесь, в мире кошачьих лежаков-клубничек, Натаниэль чувствовал себя абсолютно потерянным без него.

Возвращение из зоомагарина напоминало операцию по загрузке трофеев. Ники и Аарон с торжествующим видом расставляли по дому новоприобретенные когтеточки-небоскребы, раскладывали лежанки-клубнички и запускали электронную мышь, за которой кошка тут же принялась охотиться с хищным азартом. Натаниэль наблюдал за этим, стоя в дверях гостиной, с ощущением, что его жизненное пространство медленно, но верно оккупируется инопланетными формами жизни в виде кошачьих аксессуаров.

Он поднялся в свою спальню, отчаянно нуждаясь в тишине. Процесс «обустройства гнезда» для кошки вымотал его больше, чем вчерашние переговоры. Он сбросил кроссовки, сел на край кровати и просто уставился в стену, позволяя тишине и полумраку окутать себя.

Дверь в его комнату была приоткрыта. Сначала послышался мягкий шорох, потом в щели появилась морда. Балтимор обошла дверь, вошла внутрь и, не выражая ни малейшего интереса к самому Натаниэлю, прыгнула на подоконник. Она устроилась там, свернувшись калачиком, и уставилась в ночное окно, ее хвост медленно взмахивал, словно метроном, отсчитывающий секунды всеобщего безумия.

Натаниэль смотрел на нее. Он не прогонял ее. Ее присутствие было... нейтральным. Она не требовала ничего, кроме этого кусочка подоконника. В этом был странный покой.

Покой нарушил тихий стук в дверь, прежде чем она открылась, впуская Кевина. Он выглядел измотанным, но не в своей привычной, истеричной манере, а скорее... задумчивым. На нем были дорогие тренировочные штаны и футболка, что было непривычно неформально для него.

— Можно? — спросил он, уже заходя внутрь.

Натаниэль кивнул к креслу у окна. Кевин тяжело опустился на него.

Долгое время они просто молчали. Кевин смотрел на свои руки, Натаниэль — на кошку на подоконнике.

— Мы сходили на пилатес — наконец начал Кевин, его голос был ровным, без обычной драматичности. — Это... сложно. Требует концентрации. Потом поехали в те бутики в центре. Она купила три пары туфель, которые ей не нужны, и сумочку цвета фуксии.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Она... не плакала. Вообще. Говорила о том, что Сет был придурком. Что он сам во всем виноват. Что она давно должна была разорвать эти отношения. — Кевин поднял глаза на Натаниэля. — Добсон говорила, что это может быть стадия отрицания. Такой щит.

Натаниэль слушал, не перебивая. Он видел картину. Не эмоциональный взрыв, а ледяное, рациональное отрицание боли. Это был язык, который он понимал лучше, чем слезы.

— Она сказала, — Кевин продолжил, и в его голосе прозвучала легкая, неуловимая обида, — что ты слишком занятой. Что у тебя есть дела поважнее. А я... — он мотнул головой, — я, выходит, достаточно свободный, чтобы быть ее развлечением. И она, кажется, довольна. Говорит, что девушки постоянно спрашивают, как она, смотрят с жалостью. А я... я просто отвлекаю ее. Тренирую, вожу по магазинам, слушаю.

Он замолчал, ожидая ответа. Как будто Натаниэль, с его ледяной логикой, мог дать ему рецепт, как правильно себя чувствовать в этой ситуации.

Натаниэль перевел взгляд с кошки на Кевина. Он видел его дискомфорт. Кевин привык, чтобы его тянули, направляли, им командовали. Быть опорой, пусть и в таком пассивном ключе, было для него новой и неудобной ролью.

— Она использует тебя как щит. — констатировал Натаниэль без осуждения. — Ты — ее новая рутина. Спорт, шоппинг. Все, что не связано с Гордоном. Это рационально.

— Я знаю, что это рационально! — Кевин провел рукой по волосам. — Но это... странно. Я чувствую себя... инструментом. Не другом. Не тем, кто действительно помогает.

— А что есть настоящая помощь? — спросил Натаниэль, и его вопрос прозвучал искренне. — Сидеть и плакать с ней? Это было бы полезнее?

Кевин промолчал. Он не знал ответа.

— Она выбрала такую стратегию выживания — Натаниэль снова посмотрел в окно. — И выбрала тебя, чтобы ее реализовать. Ты не отвлекаешь ее. Ты даешь ей структуру, когда ее собственная рухнула. — Он сделал небольшую паузу. — Это работа. Не самая простая.

В его словах не было утешения. Был лишь холодный анализ. Но для Кевина, выросшего в мире, где от него ждали только результата на поле, этот анализ был своего рода подтверждением. Его присутствие имело функцию. Цель. Да, это было странно и неудобно, но это было нужно.

Кевин медленно кивнул, встал.

— Ладно. Да. Возможно, ты прав. — Он бросил взгляд на кошку на подоконнике. — Я слышал, вы устроили сегодня набег на зоомагазин.

— Не я, — поправил его Натаниэль. — Меня туда привели.

Уголки губ Кевина дрогнули в слабой улыбке.

— Поздравляю. Похоже, у тебя теперь полноценная семья.

— У меня всегда были Вы.

—Ага, а теперь еще прибавились Лисы, Эндрю, и Ваша общая кошка.

Он вышел, оставив Натаниэля наедине с кошкой и с мыслями. Натаниэль снова посмотрел на «Балтимор». Она спала, ее бока ритмично вздымались. Он подумал об Эллисон, строящей новые стены из пилатеса и туфель. О Кевине, который учился быть не звездой, а опорой. Об Эндрю, где-то в ночи. О Ники, выбирающем лежанки в виде клубники.

Сон не шел. Натаниэль ворочался, прислушиваясь не к ночным звукам дома — они стали привычным фоном, — а к конкретному шуму: к низкому рокоту двигателя, который так и не послышался за окном. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и перебирал в голове события дня. Разбитый телефон. Молчание на скамейке. Когтеточка-небоскреб. Растерянный Кевин. Каждая мысль была кирпичиком в стене его бессонницы.

В спальне было тихо, если не считать его собственного дыхания. Потом на кровати что-то мягко упруго подалось. Он повернул голову. Балтимор, пользуясь своим новым статусом хозяйки территории, запрыгнула на край матраса. Она потопталась на месте, кружась, а затем прыгнула и устроилась у него на груди, свернувшись в тугой, теплый комок.

Натаниэль замер. Ее вес был незначительным, но ощутимым. Давящим и успокаивающим одновременно. Затем началось мурлыканье. Глубокое, вибрирующее, исходящее из самой сердцевины этого маленького тела. Оно наполняло тишину, не нарушая ее, а превращая в нечто осязаемое. Медитативное. Он слушал этот звук, и понемногу хаотичная вереница мыслей начала замедляться, уступая место простому физическому ощущению — теплу на груди и ровной вибрации.

Он медленно, почти робко, поднял руку. Его пальцы, способные на столько всего другого — держать клюшку, нажимать на курок, подписывать смертные приговоры, — с неожиданной неловкостью коснулись кошачьей головы. Шерсть оказалась невероятно мягкой. Он провел пальцами между ушей. Балтимор ответила усиленным мурлыканьем и топтанием лапками, впуская коготки ему в худи.

Он не отдернул руку. Он просто продолжал гладить, находя странное, гипнотическое умиротворение в этом повторяющемся движении. Это был единственный контроль, который имел смысл в эту ночь. Контроль над лаской, направленной на существо, которое ничего от него не требовало, кроме этого момента.

Он не знал, сколько прошло времени — десять минут или час, — но дверь в его спальню снова открылась. На пороге стоял Эндрю. На нем была та же одежда, что и днем, волосы были растрепаны ветром, а на лице не было и намека на химическую улыбку. Он выглядел уставшим до мозга костей, но его глаза были ясными. Он остановился и смотрел на них: на Натаниэля, лежащего в постели, и на кошку, мурлыкающую у него на груди.

Натаниэль не шевельнулся, не прекратил гладить кошку. Он просто встретился с ним взглядом в полумраке.

Эндрю молча указал пальцем на Балтимор.

— Пришел проверить, как она — произнес он, и его голос был низким и хриплым от дороги.

Уголок губ Натаниэля дрогнул в сдержанной усмешке. Ложь была настолько прозрачной, настолько очевидной, что даже не требовала разоблачения. Он знал. Эндрю знал, что он знает.

Вместо ответа Натаниэль просто молча отодвинулся, освобождая место на широкой кровати. Приглашение было беззвучным, но абсолютно понятным.

Эндрю скинул куртку, бросил ее на стул и, в одних штанах и футболке, устроился на освободившемся месте. Он лежал на спине, глядя в потолок, его рука почти касалась руки Натаниэля.

Тишина снова воцарилась в комнате, но теперь она была другой. Наполненной. Присутствие Эндрю ощущалось так же физически, как и вес кошки.

— Как поездка? — тихо спросил Натаниэль, не глядя на него, его пальцы все так же перебирали кошачью шерсть.

— Быстро. — так же тихо ответил Эндрю. Он закрыл глаза. — Очень быстро. Пока не кончился бензин.

Больше они не говорили. Не было нужды. Они лежали втроем в тишине — два сломанных человека и кошка, нашедшая их первая. И в этой тишине, под аккомпанемент кошачьего мурлыканья, Натаниэль наконец почувствовал, как его веки становятся тяжелыми. Опасность миновала. Шторм отступил. Его якорь вернулся в бухту.

И на этот раз, когда сон накрыл его, он был глубоким и без сновидений.

***

Пятница. Автобус лисов мерно покачивался на шоссе, увозя их прочь от Пальметто. За окном мелькали однообразные пейзажи, а внутри царила привычная дорожная рутина: кто-то дремал в наушниках, кто-то тихо переговаривался. Натаниэль устроился у окна, отгородившись от общего гула стеной из бумаг. На его коленях лежала папка с отчетами по строительному бизнесу — те самые, что копились всю неделю и требовали его внимания.

Рядом с ним, заняв соседнее кресло, устроился Жан. Он молча взял половину документов и, достав ручку, начал методично делать пометки на полях, вычленяя сухую суть из раздутых отчетов менеджеров. Их совместная работа была отлаженным механизмом: Натаниэль отдавал распоряжения, а Жан следил, чтобы эти распоряжения кто-то выполнял.

— Спасибо. — тихо произнес Натаниэль, не отрывая взгляда от столбцов цифр. — Я бы задохнулся в этом ворохе до конца поездки.

Жан лишь плечом пожал, продолжая писать.

— Не за что. Все равно смотреть в окно уже надоело.

Они работали еще минут двадцать, прежде чем Натаниэль отложил папку и потянулся, чувствуя, как затекает спина.

— Как Рико? — спросил он, глядя вперед на спинку кресла. — Не копается в себе после всего?

Жан усмехнулся, коротко и как-то по-свойски.

— Думаешь, у него есть на это время? — он отложил свою пачку бумаг. — Наш Морияма, кажется, приударил за одной из чирлидерш. Рыженькая, с двумя хвостами. Я видел, как они пару раз пересекались в коридорах. И в прошлую среду он куда-то слинял после тренировки, вернулся поздно и с идиотской ухмылкой.

Натаниэль медленно повернул к нему голову, одна рыжий бровь поползла вверх.

— Рико? Тайные свидания? Ты уверен?

— Не уверен. Наблюдаю — Жан снова пожал плечами, но в его глазах плескалась легкая, почти братская усмешка. — Он не рассказывает. Думает, что никто не видит. Но я же не слепой. И не глухой. Слышал, как он с кем-то шептался по телефону, говорил что-то про «сегодня вечером» и «не на территории кампуса».

Натаниэль кивнул, в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Рико, который вечно изводил себя чувством вины и ответственности, был достоин какой-то простой, человеческой глупости. Вроде тайных свиданий с милой чирлидершей.

— Хорошо — констатировал Натаниэль и снова взялся за бумаги.

Когда автобус, наконец, затормозил у стадиона Университета Бельмонта, Натаниэль вышел одним из первых. Он замер на мгновение, окидывая взглядом территорию. Кампус был меньше Эвермора и Пальметто, стадион — более старым.  Его лицо оставалось невозмутимым, но внутри все сжалось в знакомом узле неприятия. Он ненавидел новые места. Ненавидел чужие поля, чужие трибуны, чужие правила. Здесь не было его следов, его контроля.

Трибуны уже заполнялись, заливаясь морем кислотно-зеленого — цвета «Черепах Бельмонта». Гул толпы был чужим и враждебным. Где-то там, он знал, будут Лола и Артур. Возможно, даже Ичиро найдет время приехать. Мысль о их присутствии была одновременно якорем и дополнительным грузом ответственности.

Пока команда выгружала снаряжение, он отошел в сторону. Длинные рыжие пряди уже лезли в глаза, раздражая его. Он достал из кармана рюкзака простую оранжевую бандану — цвет Лисов. Ловким, отработанным движением он зачесал волосы назад и туго завязал концы банданы на затылке, намертво фиксируя их. Теперь ничто не будет отвлекать его взгляд.

В раздевалке было шумно и тесно. Он взял свою сумку с формой и, не задерживаясь, прошел дальше — в туалет. Дверь в последнюю кабинку щелкнула за ним. Здесь, в тесном, пахнущем дезинфекцией пространстве, он мог поймать пару минут полного уединения. Он все еще не мог заставить себя переодеваться перед всеми. Мысль о том, что кто-то увидит бледные полосы шрамов на его спине и торсе, заставляла его кожу покрываться мурашками. Это была глупая, иррациональная уязвимость, но он не мог ее преодолеть.

Неловко развернувшись в тесноте, он снял худи и футболку, затем, прислонившись к стенке, натянул игровую майку. Защиту — нагрудник, щитки — он уже наденет в общей раздевалке, под прикрытием основной формы. Это было неудобно, отнимало время и силы. Но это была его цена за сохранение последних границ.

Он вышел из кабинки, поправил бандану и посмотрел на себя в зеркало. В отражении смотрел на него не наследник клана Веснински, а нападающий под номером 14. Его лицо было чистым, холодным и готовым к бою. Он сделал глубокий вдох и направился к выходу, навстречу гулу трибун, запаху чужого поля и весу ожиданий его новой, нелепой, но единственно важной сейчас семьи.

Мысль о Сете витала в воздухе, незримый седьмой игрок на скамейке запасных. Натаниэль чувствовал это в каждом взгляде, в каждой слишком резкой передаче, в нервном смешке Ники, который звучал фальшиво. Это была первая игра после смерти Гордона, и каждый из них нес этот груз по-своему. Для Натаниэля это выражалось в обострившейся потребности контролировать каждую секунду на площадке.

Перед игрой в тесном гостевом фойе Ваймак, с лицом, высеченным из гранита, устроил им короткий, колкий разнос.

— Не буду врать, вам сейчас хреново. — рычал он, окидывая их взглядом. — И этим «черепахам» на ваше горе плевать. Они учуют слабину и разорвут вас. Так что можете скулить потом, в душе. А здесь, на паркете, вы — блядские Лисы! И вы здесь чтобы грызться!

Эбби Уинфилд, стоя позади него, мягко, но твердо добавила:

— Я всегда рядом. С любой болью. Физической или... другой. Не стесняйтесь подойти.

Объявление составов прошло под оглушительный рев трибун, залитых зеленым. Когда диктор прокричал «...и под номером четырнадцать, нападающий, Натаниэль Веснински!», тот лишь холодно скосил глаза в сторону шумящей толпы, его лицо под оранжевой банданой было бесстрастной маской.

Игра началась нервно. «Лисы» скрипели, как несмазанный механизм. Кевин, сидевший первые минуты на скамейке, впивался пальцами в край сиденья, его взгляд выжигал лазерными точками промахи партнеров. «Черепахи» сразу почуяли кровь и пошли в атаку, их нападение было грубым, прямолинейным, но эффективным.

Именно в одной из таких атак, когда Натаниэль врезался в двух защитников, пытаясь отобрать мяч, что-то в его плече щелкнуло с противным, глухим звуком. Острая, знакомая боль пронзила сустав. Вывих. Неполный, но болезненный как черт. Он даже не пошатнулся, лишь стиснул зубы, и по инерции довел момент, отдав пас назад, в защиту. Адреналин притупил ощущения, но он знал — с каждым движением будет хуже.

Он попытался скрыть это, втянув голову в плечи, стараясь больше работать корпусом и здоровой рукой. Но его передачи потеряли былую хлесткость, а движения стали скованными.

Рико заметил первым. Его зоркие глаза, всегда следившие за Натаниэлем, уловили неестественную скованность в его игре. Когда они в очередной раз оказались рядом на чужой половине поля, Рико прошипел на японском, его голос был сдавленным от ярости и беспокойства:

— Веснински! Ты травмирован! Сядь на скамейку, блять! Мы с Кевином справимся с этими «черепахами»!

Натаниэль лишь мотнул головой, отмахиваясь, и рванулся вперед, принимая передачу. Боль пронзила плечо с новой силой, и он едва не выронил клюшку.

Следующим это увидел Жан. С его позиции в защите была видна вся площадка, как шахматная доска. Он увидел, как Натаниэль инстинктивно щадит правую сторону. Когда мяч ушел в аут и игра остановилась, Жан прошел пол-поля и, проходя мимо Натаниэля, бросил на чистом французском, его голос был низким и не терпящим возражений:

— Хватит дурака валять, Натаниэль. Видно, что тебе больно. Либо ты уходишь сам, либо я тебя вытащу.

Натаниэль бросил на него колкий взгляд, но в глазах Жана читалась не злость, а холодная, братская забота. Они оба знали — либо он уходит сам, либо Жан или Рико поднимут такой шум, что Ваймак его просто снимет.

Игра возобновилась. «Лисы» вели в счете, но с минимальным отрывом. Мяч по дуге летел в его сторону. Игнорируя пронзительную боль, Натаниэль рывком обошел защитника, получил передачу и, переложив клюшку в здоровую руку, с силой, рожденной от чистого упрямства, послал мяч в дальний угол ворот. Свисток. Гол.

Трибуны на мгновение затихли, затем взорвались недовольным гулом. Натаниэль стоял, тяжело дыша, его плечо пылало огнем. Он видел, как Рико смотрит на него, сжав кулаки, а Жан с другого конца поля качает головой.

Он медленно выдохнул, подошел к тренерской скамейке и посмотрел на Ваймака. Его голос был ровным, но в нем слышалось напряжение.

— Ладно, допустим, я принимаю поражение. Нужна замена.

Ваймак, ничего не спрашивая, лишь резко кивнул и крикнул что-то Кевину. Пока Дэй натягивал защиту, готовясь выйти на поле, Натаниэль направился к Эбби, которая уже ждала его с таким видом, словно знала все с самого начала. Он снял клюшку здоровой рукой и почувствовал, как адреналин начинает отступать, оставляя место навязчивой, пульсирующей боли. Он проиграл этот маленький бой со своим упрямством. Но его команда выиграла этот эпизод, заставив его сдаться. И в этом, как ни странно, было свое, горькое утешение.

Временный медкабинет в гостевом блоке представлял собой тесную комнату, заставленную ящиками с медикаментами и пахнущую антисептиком. Натаниэль сидел на краю кушетки, стиснув зубы, пока Эбби Уинфилд опытными, уверенными движениями вправляла ему плечо. Раздался глухой, неприятный щелчок, после которого острая боль сменилась тупой, ноющей. Он не издал ни звука, лишь резко выдохнул носом.

— Молодец — мягко сказала Эбби, уже накладывая тугую повязку, фиксирующую сустав. — Неполный вывих. Повезло. Но несколько дней тебе придется походить в этом. И никаких тренировок. Дай воспалению сойти.

Натаниэль кивнул, глядя поверх ее головы на белую стену. Он терпел ее манипуляции, позволяя забинтовать себя, как куклу. Это была плата за его глупость, и он принимал ее безропотно.

Эбби закончила, положила руку на его здоровое плечо, заставляя его посмотреть на нее.

— Слушай, Натаниэль... Я знаю, что сейчас тяжелое время для всех. После Сета... — она искала слова. — Но я рада, что вы держитесь вместе.

Он молчал, но не отводил взгляд.

— Кстати, — Эбби улыбнулась, меняя тему на что-то более легкое — я слышала, у вас дома появилось новое пополнение. Пушистое.

Натаниэль фыркнул, и в его глазах мелькнула тень знакомого сарказма.

— Это была идея Эндрю. Уличная кошка. — Он сделал паузу, глядя на свои колени. — Нам пришлось искать ее по всему Балтимору в три часа ночи. Он назвал ее в честь города — Балтимор ее имя.

Эбби рассмеялась, теплым, искренним смехом, который звенел в стерильной тишине медкабинета.

— О, боже! Вы вдвоем? Ночью? Ловили бездомную кошку? Это... — она покачала головой, все еще улыбаясь, — это очень мило. У вас теперь общее животное. Почти как... ну, ты понимаешь.

Она не стала договаривать, но смысл висел в воздухе. Почти как у молодых родителей.Натаниэль не стал опровергать, Эндрю уже назвал ее их общим ребенком. Он просто сидел, слушая, как ее слова окутывают абсурдность той ночи теплым, одобрительным светом. В ее устах это звучало не как безумие, а как нечто... нормальное. Правильное.

Он медленно кивнул, все еще глядя в сторону.

— Да. — Он замолчал, словно обдумывая следующую фразу, подбирая слова с необычной для него осторожностью. Потом поднял на нее взгляд. — Вы... вы могли бы приехать в гости. Когда-нибудь. Познакомиться с ней.

Эбби замерла на секунду, ее улыбка стала еще мягче, почти трогательной. Для Натаниэля Веснински, который выстраивал стены выше Эверморских, это было не просто предложение. Это было приглашение. Возможно, первое добровольное приглашение в его личное пространство, сделанное не под давлением обстоятельств.

— Я бы с огромным удовольствием. — ответила она тихо, без лишнего пафоса. — Обязательно приеду. Как только у тебя плечо заживет, и ты сможешь как следует показывать мне ее игрушки.

Уголки губ Натаниэля дрогнули в слабом, почти невидимом подобии улыбки. Он сполз с кушетки, придерживая больную руку.

— А можно сегодня после нашей победы. Ребята планируют вечеринку и уже заказали доставку пиццы на 12 ночи. Тренер Ваймак тоже приглашен, просто пока не в курсе.

Эбби рассмеялась, и в ее смехе было столько тепла, что оно, казалось, могло растопить лед в самом сердце Балтимора.

— Пицца в полночь и Ваймак, который об этом не знает? Звучит как идеальный рецепт для снятия стресса. Да, я обязательно буду. Мне нужно воочию увидеть эту знаменитую Балтимор.

Она проводила его взглядом, и Натаниэль вышел из медпункта, чувствуя себя не столько раненым, сколько... странно облегченным. Приглашение сорвалось с его губ неожиданно, но теперь, когда оно было произнесено, он не чувствовал ни капли сожаления. Может, в этом и был секрет — делать маленькие, нелогичные шаги, пока они не сложатся в новую, приемлемую реальность.

Когда он вернулся на скамейку запасных, игра была в разгаре. Кевин, выйдя на поле, словно впустил в игру всю свою подавленную ярость и боль. Он был не просто хорош — он был безжалостен. Его передачи были остры как бритва, броски — точными и мощными. Он не просто играл — он вел команду за собой, его крики «Давай!» и «Сюда!» резали воздух, заставляя даже самых растерянных «Лисов» собраться.

Счет стал увеличиваться в их пользу. Рико и Жан, видя рвение Кевина, подхватили его настрой. Их игра стала слаженной, почти идеальной машиной. Атака следовала за атакой.

А на воротах творилось нечто необъяснимое. Эндрю, казалось, не просто отражал броски — он их предугадывал, читал, как открытую книгу. Его улыбка под щитком вратаря была все той же химической маской, но его тело двигалось с пугающей, почти инопланетной грацией. Каждый его бросок, каждый прыжок был выверен до миллиметра. Он не просто защищал ворота — он их отрицал, делая их неприступной крепостью.

Когда прозвучал финальный свисток, на табло горел разгромный счет: 12:4 в пользу «Лисов». Трибуны затихли, оглушенные. «Лисы» не прыгали от радости, не кричали. Они стояли на поле, тяжело дыша, и просто смотрели друг на друга. Это была не победа эйфории. Это была победа выживания. Победа, которая была нужна им, как глоток воздуха после долгого удушья.

В раздевалке царила не радость, а скорее мрачное удовлетворение. Ваймак, стоя посреди комнаты, кивнул, его лицо все еще было хмурым, но в глазах читалось одобрение.

— Неплохо. Для первого раза после... — он не договорил, махнул рукой. — Теперь домой. Выкладываться на тренировках. И да, — он бросил взгляд на Натаниэля с его перевязанным плечом, — чтобы я больше не видел таких выходок. Понятно?

— Понятно, тренер. — ответил Натаниэль, и в его голосе не было и тени неповиновения.

Обратная дорога в автобусе была уже другой. Напряжение спало, его сменила усталая, но светлая умиротворенность. Ники снова шутил, Эллисон, сидя рядом с Кевином, что-то ему шептала, и он впервые за весь день слушал ее не как обязанность, а как нечто само собой разумеющееся.

Натаниэль сидел у окна, его больное плечо ныло, но мысли были спокойны. Он смотрел на мелькающие огни и чувствовал вес головы Эндрю, снова упершейся в его здоровое плечо. Тот не спал, просто сидел с закрытыми глазами, его улыбка наконец-то казалась не натянутой, а просто... усталой. Его пальцы бессознательно перебирали край повязки на руке Натаниэля.

Это было просто. Без слов. Без требований. Просто присутствие.

Когда автобус подъехал к особняку, их встретил не просто дом. Их встретил свет в окнах, запах готовой пиццы, доставленной кем-то из заранее предупрежденных помощников, и тихое, но настойчивое «мяу» на пороге. Балтимор сидела на коврике, поджав лапки, и смотрела на них, как строгий страж, проверяющий, все ли ее подопечные вернулись.

И пока команда с шумом и смехом вваливалась внутрь, скидывая вещи и раскупоривая банки с газировкой, Натаниэль задержался на пороге. Он смотрел на эту картину — на хаос, на жизнь, на этот шумный, неидеальный, но его дом.

Эндрю, проходя мимо, толкнул его здоровое плечо.

— Идешь? Или будешь тут как истукан стоять? Там пицца с ананасами. Твоя любимая, ненавистная.

Натаниэль повернулся и вошел внутрь. Дверь закрылась за ним, отсекая прохладу ночи. Его крепость пала. Его архитектура одиночества рухнула, погребенная под грузом клюшек, смеха, кошачьей шерсти и странной, улыбающейся опоры у его плеча.

И впервые за долгие-долгие годы Натаниэль Веснински чувствовал себя не в осаде. Он чувствовал себя дома.