Часть 13 (1/2)

Глава 13

The Architecture of Absence

Тишина была густой и тяжелой, как стеганое одеяло. Она осела в особняке четыре дня назад, сразу после того, как перестало биться сердце Сета Гордона, и с тех пор не рассеивалась. Да, повод для нее был отвратительным, но Натаниэль не мог не признать – он наслаждался этим затишьем. Ни криков, ни дурацких споров, ни топота десятков ног по паркету. Только приглушенные шаги и тихие голоса. Смерть одного человека подарила живой упокоение остальным.

Похороны вчера окончательно добили даже тех, кто пытался держаться. Команда вернулась в черном, лица были вытянутыми, глаза пустыми. Натаниэль наблюдал за ними, чувствуя знакомое холодное отстранение. Его больше заботили практические последствия: кто теперь займет шестой номер, как это скажется на игровой схеме, как долго продлится этот коллективный упадок. Скорбь была роскошью, которую он не мог себе позволить. Не тогда, когда мир не останавливался ни на секунду.

Больше всех, конечно, выбило старшекурсников. Дэн, Мэтт, Рене и Эллисон. Они знали Гордона годами, терпели его выходки, мирились с его ядовитым характером. Их потеря была осязаемой, выстраданной. Бетси Добсон приезжала каждый день, предлагая свое профессиональное утешение. Три раза она пыталась загнать в угол самого Натаниэля, и три раза он мастерски ускользал, растворяясь в коридорах или находя неотложные дела. Ему нечего было ей сказать. Его мысли о Гордоне были просты и циничны: он сделал свой выбор и получил то, что заслужил. Жалко было только Эллисон.

Воспоминание о позавчерашней ночи всплыло перед ним, яркое и неудобное. Эллисон, напившаяся до состояния овоща, в полупрозрачной мокрой рубашке, без бюстгальтера, бултыхающаяся в бассейне с стеклянным взглядом. Он потратил двадцать минут, чтобы вытащить ее, отчаянно пытаясь смотреть куда угодно, только не на нее, и закутать в большое банное полотенце. Она была холодная как лед и невероятно тяжелая для своих габаритов. А в дверях, прислонившись к косяку, стоял Эндрю и наблюдал за этим цирком с каменным лицом, улыбка с которого сползла много часов назад. Потом он молча последовал за ними наверх и сидел в кресле, пока Натаниэль с поразившей его самого аккуратностью укладывал Эллисон в постель, отвернувшись, натягивал на нее сухую пижаму. Ни слова не было сказано. Просто присутствие. Якорь.

Сейчас, сидя в кресле за своим кабинетным столом, Натаниэль ловил это редкое чувство – спокойствие. В доме было тихо. Документы по сделке с южноамериканским картелем были почти готовы к вечерней встрече в Балтиморе. Его самолет взлетал через час. Он надеялся, что особняк к его возвращению будет стоять на месте.

Он распределил ответственность, как полководец перед битвой. Жан и Рико – за домом. Кевин – за Рейнольдс. Ники и Мэтт поддерживали друг друга, это было видно невооруженным глазом. Рене была под негласным, но бдительным присмотром Жана. Система работала.

Перед тем как уйти в кабинет, он столкнулся в холле с Эллисон. Она была бледной, но собранной. На немой вопрос в его глазах она лишь махнула рукой.

— Я в порядке, мамочка. Иди работай.

— Кевин будет присматривать за тобой — сообщил он, потому что договоренности должны были соблюдаться.

Она фыркнула, и в звуке этом впервые за дни пробилась тень ее старого язвительного «я».

— Ты что, пытаешься свести меня со своим братом? Сейчас? Боже, Натаниэль, ты ужасная сваха.

Он наклонил голову, рассматривая ее с полной серьезностью.

— Кевин не полезет к тебе. Он не идиот.

Эллисон вздохнула, потерла виски.

— Я в курсе. Это была шутка. Попытка. Забудь.

Он кивнул ровно один раз и развернулся, чтобы уйти. Миссия была выполнена. Команда была предупреждена.

Теперь он наслаждался тишиной, пробегаясь глазами по столбцам цифр. Его концентрация была почти абсолютной, поэтому он не услышал шагов. Только скрип поворотной ручки. Он не поднял головы, но тело напряглось, просканировав угрозу. Угрозы не было. Был только знакомый, чуть замедленный шаг Эндрю.

Натаниэль не шевельнулся, когда Эндрю подошел сзади. Пальцы, прохладные и твердые, коснулись его висков, медленно погрузились в рыжие волосы. Натаниэль закрыл глаза на секунду, позволяя этому прикосновению растворить мельчайшую частицу напряжения, скопившуюся у него в затылке. Пальцы двигались методично, почти механически, перебирая прядь за прядью.

Через минуту Натаниэль откинул голову на спинку кресла, чтобы смотреть на Эндрю снизу вверх. Тот смотрел на него своими карими глазами, пустыми и всевидящими одновременно. Улыбка на его лице была натянутой, химической, но в прикосновении руки была странная, нехимическая сосредоточенность.

Уголки губ Натаниэля дрогнули в слабом подобии улыбки.

— Уже соскучился?

Эндрю наклонился ниже. Его лицо заполнило весь обзор. Он ткнул указательным пальцем в веснушчатую кожу на скуле Натаниэля, прямо под цифрой «4».

— Я хочу с тобой.

Натаниэль приподнял бровь.

— На встречу? Скучнейшие переговоры с людьми, от которых пахнет противным  одеколоном и жадностью.

— Мне интересно посмотреть на твой балтиморский особняк — парировал Эндрю, его палец все еще лежал на щеке Натаниэля, как клеймо.

Натаниэль замер, оценивая риски. Балтимор был его территорией, но и его полем боя. Эндрю там был переменной. Непредсказуемой. Опасной. Но взгляд этих ореховых глаз был настолько прямым, что отказ казался немыслимой глупостью. Он чувствовал вес его руки на своей голове, якорь, не дающий ему уплыть в привычное одиночество.

Он наклонил голову еще сильнее, так, что его затылок полностью лег на спинку кресла, а взгляд стал почти что вызовом.

— Ладно. Но ты будешь сидеть дома, как хороший парень. В особняке. Не выйдешь за территорию.

Эндрю покачал головой, и его улыбка стала шире, безумнее.

— Нет. Я заставлю твоего водителя катать меня по городу и показывать твои любимые места. Все твои детские тайные убежища.

Мысль отпустить Эндрю одного в Балтиморе была сродни мысли поджечь собственный склад с оружием. Абсурдной, самоубийственной и отчаянно притягательной. Натаниэль усмехнулся, коротко и тихо.

— Ладно. Справишься.

Он поднял руку и накрыл ею запястье Эндрю, все еще лежащее на его голове. Не чтобы убрать, а чтобы почувствовать пульс под тонкой кожей. Ровный, неспешный. Эндрю наклонился еще чуть-чуть, так что его дыхание смешалось с дыханием Натаниэля.

— Знаю.

Он не отпускал его запястье еще несколько секунд, ощущая под пальцами тонкую сеть старых шрамов и ровный, неспешный ритм жизни. Этот пульс был обманчивым. Он мог ускориться только от химии или от опасности, но никогда – от простого прикосновения. Натаниэль знал это. И все же ему нравилась эта иллюзия контроля, эта возможность держать за руку бурю, прирученную лекарствами.

— Самолет через сорок минут — наконец произнес он, отпуская руку Эндрю и отводя взгляд. Его голос прозвучал чуть хриплее, чем он планировал. — Если опоздаем, пилот устроит истерику. Он ненавидит, когда нарушают его безупречный график.

Эндрю выпрямился, и его улыбка снова стала той самой непробиваемой маской, за которой ничего не было видно.

— А мы ведь не можем расстраивать твоего пилота. — он повернулся и направился к двери, не дожидаясь ответа. Его шаги были бесшумными, призрачными.

Натаниэль потратил еще три минуты, чтобы закрыть электронные документы и отправить Лоле краткое сообщение:

>Улетаю в Балтимор. Вернусь в Пальметто завтра.

Ответ пришел мгновенно:

>Не сожги город.

Он фыркнул. Слишком поздно для таких предупреждений.

Дорога до аэропорта прошла в молчании. Натаниэль сидел на пассажирском сиденье своего Астона Мартина, глядя в окно на мелькающие огни. Эндрю вел, и его стиль вождения был таким же предсказуемо-безумным, как и все в нем. Резкие перестроения, превышение скорости, взгляд, постоянно блуждающий по зеркалам. Он не просто ехал, он сканировал пространство на предмет угроз, и Натаниэль ловил себя на мысли, что это действует на него умиротворяюще. Кто-то другой разделял его паранойю.

В самолете Эндрю устроился у окна, уперся лбом в прохладное стекло и замер, уставившись в темноту. Его улыбка наконец ослабла, превратившись в просто расслабленную линию губ. Натаниэль наблюдал за ним краем глаза, делая вид, что изучает отчет на планшете. В этом молчаливом, почти отрешенном Эндрю было что-то хрупкое. Осколок настоящего человека под толстым слоем льда и наркотиков. Осколок, который Натаниэлю внезапно захотелось разглядеть поближе, даже если пришлось бы порезаться.

Он отложил планшет.

— Ты никогда не был в Балтиморе.

Это не был вопрос. Эндрю повернул голову, и его глаза были пустыми, как озеро в безветренную ночь.

— Я много где не был. Но да. Никогда.

— Он грязный. Пахнет старым грехом и ржавчиной. Тебе не понравится.

— Мне ничего не нравится. — парировал Эндрю. — Это не мешает мне смотреть.

Натаниэль кивнул. В этом был смысл. Он сам редко что-либо любил. Он предпочитал наблюдать, анализировать, присваивать. Балтимор был частью него, как шрам на боку. Грязный, опасный, родной.

Приземление было плавным. У выхода из частного терминала их уже ждал черный внедорожник с тонированными стеклами. Охранник, безмолвный и массивный, как гора, быстро кивнул Натаниэлю и бросил короткий оценивающий взгляд на Эндрю. Тот ответил ему своей самой безумной улыбкой, от которой у мужчины непроизвольно дрогнула бровь.

Особняк в Балтиморе был другим. Не таким вычурным и открытым, как в Пальметто. Это была крепость. Высокие стены, колючая проволока, камеры на каждом углу. Воздух внутри пахнет старым деревом, сигарами и стерильной чистотой. Не было ни души. Ни следов жизни, кроме безупречно расставленной мебели.

— Уютно — прокомментировал Эндрю, медленно вращаясь на каблуках в центре гостиной. Его голос гулко отдавался в пустоте. — Очень по-семейному.

— Я редко бываю здесь. — Натаниэль сбросил пальто на спинку кресла. — Это перевалочный пункт. Не дом.

— А где твой дом? — Эндрю повернулся к нему, и его вопрос прозвучал с искренним, почти детским любопытством, которое резало слух.

Натаниэль замер. Где его дом? Особняк в Пальметто, где сейчас жила толпа чужаков, ставших чем-то большим? Офис в небоскребе с видом на город? Он не знал.

— Там, где я нахожусь в данный момент — он выдавил сухой, ничего не значащий ответ. — Мне нужно переодеться. Встреча через двадцать минут. Тебе показать твою комнату?

Эндрю покачал головой, его взгляд скользнул по мраморной лестнице, ведущей на второй этаж.

— Я найду ее сам. Или найду что-то более интересное.

Предупреждение застряло у Натаниэля в горле. Он сглотнул его. Это был его выбор — привести Эндрю сюда. Его риск. Его последствия.

— Не трогай мои вещи в кабинете на втором этаже. Все остальное – как хочешь.

Он развернулся и пошел к лестнице, чувствуя на спине горящий взгляд. Он не оборачивался. Доверие было страшной штукой. Оно требовало отпустить контроль. И Натаниэль отпускал. Шаг за шагом, он отпускал его для этого улыбающегося маньяка с глазами цвета старого ореха.

Переодевание заняло у него пять минут. Темный костюм, белая рубашка без галстука. Доспехи для предстоящего боя. Когда он вышел из своей спальни, в коридоре было пусто. Тишина в особняке была зловещей. Гораздо более гнетущей, чем тишина в Пальметто. Здесь она была мертвой.

Он спустился вниз, где его уже ждал тот же охранник.

— Все чисто, сэр. Машина готова.

Натаниэль кивнул. Он задержался на секунду в холле, прислушиваясь. Ни звука. Эндрю растворился в лабиринте его прошлого. Было поздно что-либо менять.

— Хорошо. — он сказал сам себе, и его голос снова был твердым и холодным. — Поехали.

Переговоры проходили в душном конференц-зале на сороковом этаже балтиморского офиса Веснински. Воздух был густым от смеси запахов — дорогого одеколона, стареющей жадности и пота. Натаниэль сидел во главе стола, его поза была расслабленной, но глаза сканировали каждого из трех представителей картеля, фиксируя малейшую дрожь в пальцах, нервный взгляд, неуверенную улыбку.

Его коллега нервно барабанил пальцами по столу. Глава синдиката, седовласый мужчина с лицом, изборожденным шрамами и морщинами, Карлос Мендоса, говорил медленно, растягивая слова, словно пытаясь уловить в глазах Натаниэля слабину.

— Семьдесят процентов, мистер Веснински. — говорил Мендоса, играя массивным золотым кольцом на пальце. — Меньше просто не окупит наших рисков. Порты Балтимора — это наша кровь.

Натаниэль позволил себе тонкую, почти невидимую улыбку. Его голос прозвучал тихо, но каждый слово отрезало воздух, как лезвие.

— Ваша кровь, мистер Мендоса, уже разбавлена водой на пятьдесят процентов. Мои люди провели аудит. Вы пытаетесь продать мне пустышку. Я предлагаю сорок. И я буду контролировать не только порт, но и вашу цепочку поставок до самого Эль-Пасо.

В зале повисла тишина. Один из людей Мендосы, молодой и горячий, с шрамом через бровь, резко двинулся вперед. Натаниэль даже не повел глазом. Его охрана у дверей замерла в готовности.

И в этот момент его телефон на столе, переведенный в беззвучный режим, осветился мягким светом. Одно сообщение.

Натаниэль не отводил взгляда от Мендосы, но его периферийное зрение зафиксировало имя на всплывающем уведомлении. Алексей, водитель.

Внутри все сжалось в ледяной комок. Предчувствие. Оно всегда было его верной тенью.

— Извините — он произнес это с ледяной вежливостью, не прося разрешения, а констатируя факт. Его пальцы скользнули по экрану.

Первое сообщение было длинным.

>Алексей: Сэр, мистер Миньярд потребовал выехать с территории. Настаивает. Говорит, вы разрешили. Просит показать ему город. Ваши «знаковые места».

Мысленно Натаниэль уже видел это. Эндрю, стоящий у машины, с той безумной, несползающей улыбкой, его глаза, сканирующие грязные улицы Балтимора, впитывающие каждую деталь, каждый кусочек его прошлого.

Он чувствовал на себе тяжелый взгляд Мендосы. Переговоры висели на волоске. Любое проявление слабости, любое отвлечение — и акулы почуют кровь.

Его пальцы быстро задвигались по экрану. Он не позволял себе ни секунды колебания. Никаких лишних слов. Приказ должен быть таким же холодным и точным, как и он сам.

>Натаниэль: Приставь двух человек из резерва. И вози куда захочет. Если спросит — скажешь, что это мой приказ. Если что-то случится с ним — найду тебя первым.

Он отправил сообщение и положил телефон обратно на стол экраном вниз. Звук щелчка был громким в тишине.

Он поднял глаза. Взгляд Мендосы был на нем, изучающий, полный скрытого любопытства.

— Проблемы, мистер Веснински? — спросил старик, и в его голосе сквозил едва уловимый подкол.

Натаниэль медленно, как хищник, перевел взгляд на него. Его лицо было абсолютно бесстрастным, но в голубых глазах вспыхнули крошечные льдинки.

— Никаких — его голос был ровным и острым, как бритва. — Просто напоминание о том, что даже у самого послушного питомца иногда нужно проверять поводок. Вернемся к нашим семидесяти процентам. Вы считаете мои цифры заниженными. Я считаю ваши — оскорбительными. Давайте найдем компромисс. Например, пятьдесят пять, но я забираю себе вашего бухгалтера. Того, что сидит в Майами. У меня к нему есть вопросы.

Он видел, как бледнеет человек слева от Мендосы. Бухгалтер. Попал.

Но часть его сознания, та, что всегда оставалась начеку, была теперь разделена. Она видела зал, лица противников, чувствовала напряжение в воздухе. Но она также видела темные улицы Балтимора, заброшенную фабрику, и одинокую фигуру с пепельными волосами, впитывающую яд его прошлого.

Он доверил Эндрю своим людям. Доверил ему кусочек своей территории, своей истории. Это была авантюра. Глупость.

Но когда он снова заговорил, его голос не дрогнул ни на йоту. Он вел переговоры, как шахматную партию, хладнокровно и безжалостно. Внешне — полный контроль. Внутри — тихий, настойчивый гул вопроса, который он никогда бы не задал вслух.

Где ты сейчас и что ты ищешь в моих руинах, Эндрю Миньярд?

Переговоры вошли в ту стадию, когда воздух становится вязким, как мед, а каждое слово взвешивают на аптекарских весах. Натаниэль отбросил все лишнее. Телефон лежал экраном вниз, немой и безмолвный камешек на столе. Он больше не светился. Он доверился своему приказу и своей команде. И, как ни странно, Эндрю.

Он вел дискуссию с ледяной, почти машинной точностью. Его разум, освобожденный от необходимости делить фокус, работал на полную мощность. Он видел каждую микротрещину в аргументации Мендосы, каждую слабость в его позиции. Он давил на бухгалтера из Майами, намекая на определенные финансовые потоки, которые лучше бы не всплывали. Он играл на амбициях молодого помощника с шрамом, предлагая ему перспективу большего куска пирога в обмен на лояльность.

Его предложение в пятьдесят пять процентов и бухгалтер оказались тем рычагом, который сдвинул гору. Мендоса, побагровев, в итоге согласился на сорок восемь и уступку по двум коридорам поставок. Это была победа. Чистая, безоговорочная.

Когда бумаги были подписаны и протоколы составлены, Натаниэль позволил себе расслабить плечи на миллиметр. Он проводил Мендосу и его свиту до лифта с безупречной, холодной вежливостью. Дверь лифта закрылась, и он остался один в коридоре, залитом безжизненным светом неоновых ламп.

Тишина.

Только сейчас он вспомнил о телефоне. Он не сунул руку в карман с лихорадочной поспешностью. Его движения были медленными, выверенными. Он достал устройство и разблокировал его.

Экран заполонили сообщения от Алексея. Он пролистал их беглым, равнодушным взглядом, как просматривал отчеты о ежедневной активности. Фотографии не открывал. Текст воспринимал как сухие факты.

>17:34. Посетили кондитерскую «Сладкое королевство» на Пятом проспекте. Мистер Миньярд купил два кекса. Съел один, второй отдал уличному коту.

>17:55. Подъехали к зданию бывшего детского сада «Солнышко». Выходил, смотрел пять минут. Спросил, часто ли вас там оставляли на ночь за плохое поведение.

>18:20. Подъехали к школе-интернату «Эвермор». Не выходил из машины. Смотрел на главный вход десять минут. Сказал: «Здесь пахнет болью и дезинфекцией. Интересное сочетание».

>18:45. По требованию подъехали к дому где вы проживали ранее. Выходил, ходил вокруг. Трогал кирпичную кладку. Спросил, в какой комнате была ваша спальня.

>19:10. Вернулись в особняк. Мистер Миньярд попросил чай и ушел в свою комнату.

Натаниэль прочитал и стер все сообщения одним движением. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Он не позволил себе ни одного образа, ни одной вспышки памяти. Детский сад. Школа. Родительский дом. Это были просто точки на карте. Координаты. Не больше.

Он не стал перезванивать Алексею. Вместо этого он набрал номер, который теперь стоял в его списке избранных.

Эндрю ответил на втором гудке. На том конце было тихо, лишь едва слышный звук чашки, поставленной на блюдце.

— Ну? — раздался его голос. Он звучал ровно, но в нем чувствовалась та самая химическая энергия, размягчающая края слов. Вечерняя доза была в силе. — Ты уже всех достал и победил?

— В некотором смысле — Натаниэль прислонился лбом к прохладному стеклу панорамного окна, глядя на огни Балтимора. Его город. Его тюрьма. Его наследие. — А ты? Как тебе экскурсия по моим личным археологическим раскопкам?

Эндрю хихикнул. Звук был мягким, почти пузырящимся.

— О, это было познавательно. Твой водитель — ужасный рассказчик. Он путается в фактах. Пришлось задавать наводящие вопросы.

— Я так и думал. — Натаниэль закрыл глаза. Он представлял себе Эндрю, сидящим в кресле в чужом доме, с чашкой чая, с улыбкой до ушей, вытягивающим из бедного Алексея по крупицам информацию. — И что же ты выяснил?

— Что ты был скучным ребенком. Кондитерская, детский сад, школа, дом. — Эндрю сделал глоток чая. Натаниэль слышал этот звук. — Никаких тайных клубов, подпольных казино, закопанных сокровищ. Очень разочаровывающе, Веснински.

— Прости, что не оправдал твоих ожиданий. — Натаниэль ответил сухим тоном, но уголок его губ дрогнул. — Мне приходилось рано взрослеть. На подпольные казино не хватало времени.

— Врешь — парировал Эндрю, и его голос внезапно потерял часть химической легкости, став на долю секунды тверже. — Твой водитель сказал, что в четырнадцать ты уже вел переговоры с поставщиками оружия в порту. В пятнадцать — у тебя был свой первый киллер. Это не «скучно». Это патологически.

Натаниэль замер. Алексей явно говорил лишнее. Возможно, под гипнотическим воздействием этой улыбки и безумных глаз.

— Он болтун. Подумаю над увольнением. — констатировал Натаниэль без эмоций.

— Не смей. — голос Эндрю снова стал легким, певучим. — Он мне нравится. Он боится меня. Это здорово. А еще он показал мне то самое место у реки. Заброшенный док. Говорит, ты любил там бывать. Говорит, ты называл его своим «кабинетом».

Натаниэль молчал. Да. Он называл. Там было тихо. И вода уносила все лишнее.

— Там пахнет ржавчиной и одиночеством — продолжил Эндрю, и в его голосе прозвучала почти ностальгическая нота. — Мне понравилось. Напоминает тебя.

Это была одновременно и шутка, и невероятно точное попадание. Натаниэль ощутил странный толчок где-то под сердцем.

— Я скоро вернусь. — сказал он, внезапно уставший от этого разговора, от этого дня, от этого города. — Не разбирай мой особняк на сувениры.

— Обещания, обещания.. — Эндрю вздохнул с притворной грустью. — Ладно. Возвращайся. Здесь скучно без твоего сарказма. И привези мне кекс из той кондитерской. Тот, что с вишней. Коту понравился, а я не попробовал.

Связь прервалась. Натаниэль еще секунду смотрел на телефон, затем медленно опустил его. Он стоял у окна, глядя на свой город, на эти огни, которые были свидетелями всего. На его детство, которого не было. На его победы, которые пахли ржавчиной и одиночеством.

Он повернулся и пошел к лифту. Ему нужно было забрать свои вещи из офиса. И заехать в кондитерскую «Сладкое королевство». За кексом с вишней.

Он не улыбался. Но в его глазах плавала какая-то новая, непрочитанная эмоция. Что-то между раздражением и странным, тихим умиротворением.

Кондитерская «Сладкое королевство» была именно такой, как он помнил — приторно-милой, с пастельными стенами и густым запахом ванили и карамели. Воздух здесь был таким густым, что им можно было подавиться. Натаниэль стоял у витрины, его темный костюм и ледяная осанка казались инородным телом в этом кукольном мире.

— Всё. — сказал он продавщице, молодой девушке, которая смотрела на него с смесью восхищения и страха. Он не уточнял, не выбирал. Он просто провел рукой вдоль всей витрины. — Вот это. И это. И все эклеры. И те пирожные с вишней.

Девушка заморгала.

— Все... это значит... всё?

— Это значит, что я покупаю всю вашу витрину. — уточнил он без тени нетерпения. — Упакуйте. И два кофе. Один американо, двойной. Второй... — он на секунду задумался, вспоминая приторную сладость, которая, как ему казалось, должна была нравиться Эндрю в его химическом состоянии. — Ваш самый сладкий раф. С тройной порцией чего-нибудь сиропного.

Пока ему фасовали полкофейни в несколько огромных коробок, он стоял в стороне, глядя в пустоту. Это было нерационально. Глупо. Но мысль о том, чтобы привезти Эндрю ровно один кекс, казалась внезапно убогой. Слишком простой. Слишком обыденной. А их отношения обыденными не были никогда.

Он вернулся в особняк, неся в одной руке лоток с двумя кофе, а в другой — несколько громоздких коробок, которые за ним донес охранник. В гостиной было приглушенное освещение. И тихо.

Эндрю сидел в глубоком кресле у камина, в котором, конечно, никто не разжигал огня. Он держал в руках книгу. Тонкий том в темном переплете. Натаниэль узнал ее — это был сборник стихов, который он начал читать в прошлый свой визит и забыл здесь. Книга была раскрыта как раз на той странице, где лежала его закладка — узкая полоска черного шелка.

Эндрю не выглядел удивленным. Он поднял глаза, и его улыбка в мягком свете лампы казалась менее натянутой, почти настоящей.

— Быстро — заметил он, закрывая книгу и аккуратно вкладывая шелковую закладку на место. Его пальцы провели по корешку.

— Торопился — отозвался Натаниэль, ставя кофе на низкий столик между креслами. Он отодвинул коробки с пирожными ногой. — Боялся, что ты съешь обои от скуки.

— Обои тут явно несъедобные. На вкус как дешевая ностальгия и пыль. — Эндрю потянулся к бумажному стаканчику, пометил его. — Это мое?

— Если ты имеешь в виду жидкость, по сладости сопоставимую с нектаром, то да.

Эндрю сделал глоток. Его улыбка стала шире.

— Идеально. Ты угадал.

Натаниэль взял свой американо. Горький, обжигающий. Как и должно быть. Он смотрел, как Эндрю отпивает свой сладкий кофе, и чувствовал странное удовлетворение. Он угадал.

— Ну что? — спросил Натаниэль, опускаясь в кресло напротив. — Балтимор. Твое профессиональное заключение?

Эндрю отставил кофе и снова взял в руки книгу, как бы для того, чтобы иметь точку опоры.

— Грязный. Сломанный. Пахнет воспоминаниями, которые никто не хочет вспоминать. — Он посмотрел на Натаниэля поверх корешка. — Мне понравилось. В нем есть... честность.

Натаниэль фыркнул.

— Честность? Его честность в том, что он готов перерезать тебе глотку за пять долларов.

— Именно. — Эндрю кивнул, как будто это было самое разумное объяснение в мире. — Он не притворяется. Не прикидывается милым и пушистым. В отличие от Пальметто с его пальмами и нарисованными улыбками. Здесь все — правда. Как ты.

Натаниэль не нашелся что ответить. Это было слишком точное попадание. Слишком глубокое. Он отхлебнул кофе, чтобы скрыть свое замешательство.

Эндрю положил книгу на стол и снова взял свой кофе. Он смотрел куда-то в пространство над плечом Натаниэля, его улыбка стала задумчивой, отстраненной.

— Нам нужен кот. — произнес он совершенно буднично, как если бы говорил о необходимости купить молока.

Натаниэль поперхнулся.

— Что?

— Кот. — повторил Эндрю, переводя на него свой взгляд. В его карих глазах плясали веселые чертики. — Тот, уличный, которому я отдал кекс. Он был хорошим. Умным. А у тебя тут слишком много пустого пространства. Оно просит, чтобы его заполнили. И мышами тут пахнет.

— В моем особняке не пахнет мышами. — холодно парировал Натаниэль. — Здесь пахнет чистящими средствами и антисептиком.

— Все равно. Кот нужен. Он будет молчаливым. Будет смотреть на всех с одинаковым презрением. Будет напоминать тебя. Это будет твой тотемный дух.

Натаниэль смотрел на него, пытаясь понять, шутит ли он. Но Эндрю смотрел на него с полной серьезностью, подкрепленной его безумной, химической улыбкой. Это было абсурдно. Нелепо. Кот. В его крепости. Среди оружия, документов и призраков прошлого.

Он вздохнул. Длинно и устало. Он только что провел несколько часов, выбивая выгодные условия у матерого преступника. Он управлял империей. И теперь он сидел и обсуждал необходимость кота.

— Я подумаю — сдался он, отпивая свой горький кофе.

— Хорошо, — Эндрю довольно кивнул, как будто получил твердое согласие. Он потянулся к одной из коробок, открыл ее и вытащил пирожное с вишней. Отломил кусочек. — Спасибо за кекс. И за остальное.

— Не за что — пробормотал Натаниэль.

Следующие двадцать минут Эндрю говорил почти без остановки. Его речь, подпитанная вечерней дозой, была потоком сознания, перескакивающим с грязных кирпичей фабрики на выражение лиц прохожих, с вкуса кекса на архитектурные стили балтиморских мостов. Он не просто описывал, он анализировал, выискивая скрытые связи, строя психологические портреты города и его обитателей. Натаниэль молча слушал, попивая свой остывший американо. Было почти гипнотизирующе — наблюдать, как этот безумный, улыбающийся ум разбирает по косточкам его прошлое, накладывая на него свою собственную, искаженную химией, но невероятно острую оптику.

— ...и твой водитель… — заключил Эндрю, отставляя пустой стакан, — когда я спросил его, часто ли ты в детстве смеялся, он покраснел и сказал, что не припоминает. Очень показательно.

— Я смеюсь. — сухо парировал Натаниэль. — Над твоими шутками, например.

— Врешь. Ты усмехаешься. Это другое. Усмешка — это оружие. Смех — это... уязвимость.

Натаниэль не стал спорить. Это было слишком точно. Вместо этого он поднялся.

— Ладно. Ты хотел экскурсию.

Эндрю моментально вскочил на ноги, его движения были резкими, полными энергии, ищущей выход.

— Показывай свои сокровища, Веснински.

Они двинулись по бесконечным коридорам. Натаниэль вел его молча, указывая на комнаты односложно: «Библиотека. Зал для переговоров. Зал ожидания». Эндрю заглядывал в каждую, как будто ища спрятанные секреты. Он трогал корешки книг, проводил пальцем по пыли на раме картины, хотя пыли здесь было мало.

В кабинете на втором этаже Натаниэль остановился и открыл тяжелую дверь из темного дерева.

— Мой кабинет. Здесь я работаю, когда бываю здесь.

Комната была огромной, с панорамным окном, выходящим в сад. Минимализм. Черный стол, несколько стульев, встроенные шкафы. Ничего лишнего.

Эндрю вошел, медленно поворачиваясь на каблуках.

— Уныло. Как тюремная камера для белого воротничка.

— Это рабочее место, а не луна-парк. — Натаниэль подошел к одному из шкафов и открыл его. Внутри лежали не документы, а несколько старых кожаных альбомов. — Здесь. Если тебе так интересна история.

Он вытащил один из них и положил на стол. Эндрю подошел ближе. Его улыбка не сползала, но в глазах появилось острое, хищное любопытство. Он листал страницы с черно-белыми и цветными фотографиями. Молодая женщина с русыми волосами и печальными глазами — Мэри Веснински. Мужчина с жестким взглядом — Натан. Мальчик с веснушками и пустым взглядом — он сам. Дом, сад, поездки.

— Ты был симпатичным ребенком — заметил Эндрю, тыча пальцем в фото, где семилетний Натаниэль сжимал в руках клюшку для экси, почти такого же роста, как он сам.

— Спасибо, — Натаниэль ответил без интонации. — Но, вроде, я и сейчас неплох.

Эндрю перевернул страницу. Там были фото постарше. Подросток с тем же лицом, но глазами, в которых не осталось ничего детского. Он стоял рядом с Ичиро. С Лолой. На тренировках в «Гнезде».

— А здесь ты уже стал тем, кем стал. — констатировал Эндрю. Он не смотрел на Натаниэля, его внимание было приковано к фотографиям. — Интересно.

Он закрыл альбом через несколько минут, как будто насытившись. Ему было достаточно. Он уловил суть.

Они вышли в сад. Ночной воздух был прохладным и влажным. Сад был большим, ухоженным, но в нем чувствовалась та же безжизненная стерильность, что и в доме. Идеальные кусты, ровные дорожки. Ни единого сорняка.

— Как на кладбище. — сказал Эндрю, вдыхая воздух. — Красиво, но мертво. Ни одного сломанного цветка. Ни одного неправильного листа.

— Порядок, — возразил Натаниэль. — Контроль.

— Скука — парировал Эндрю.

Они вернулись в дом, и Натаниэль, уже почти автоматически, повел его обратно к кабинету. Он остановился у двери.

— Здесь много важных документов. — Он посмотрел на Эндрю прямо. — Доступ сюда только в моем присутствии. Понятно?

Эндрю ухмыльнулся.

— Боишься, что я найду твои детские дневники с сердечками?

— Боюсь, что ты найдешь что-то, что заставит меня тебя убить, а мне этого сейчас не хочется — ответил Натаниэль с ледяной прямотой.

Эндрю рассмеялся, коротко и резко.

— Честно. Мне нравится.

Они спустились вниз, в холл. Тишина снова окутала их, но на этот раз она была менее давящей. Более общей.

Эндрю остановился у вешалки, где висело его легкое пальто. Он повернулся к Натаниэлю, и его улыбка стала натянутой, почти выжидающей.

— Так что с кошкой? Мы улетаем утром, а нам ее еще ловить, если ты согласишься.

Натаниэль выгнул бровь. Он смотрел на Эндрю, пытаясь понять, насколько тот серьезен. Он видел только это безумное, настойчивое любопытство в глазах.

— Ты реально хочешь именно ту кошку? Уличную?

Эндрю наклонил голову, как птица, рассматривающая интересное насекомое.

— Она мне понравилась. У нее были умные глаза. И она не боялась меня. Таких мало.

Натаниэль вздохнул. Это был тот самый звук — длинный, глубокий, полный осознания всей абсурдности ситуации. Он провел рукой по лицу, чувствуя, как усталость накрывает его с головой. Он только что провел сложнейшие переговоры, он был в своем оплоте власти, и теперь он должен был ночью ехать ловить бродячее животное.

Он посмотрел на Эндрю. На его стойкую улыбку. На его глаза, которые в этот момент были на удивление ясными.

Без слов Натаниэль протянул руку к столику, где лежали ключи от его автомобиля. Он взял их, брякнув холодным металлом о ладонь.

— Ладно — он кивнул к выходу. — Похоже, мы едем за кошкой.

Ночь в Балтиморе была не просто темной, она была густой, пропитанной влагой и запахами старого порта. Автомобиль скользил по пустынным улицам, его фары выхватывали из мрака облупленные фасады, груды мусора и одиноких прохожих, кутающихся в куртки. Натаниэль вел машину с привычной холодной концентрацией, но на этот раз его внимание было разделено. Часть его была здесь, за рулем, другая — с человеком на пассажирском сиденье.

Эндрю сидел, уставившись в окно, его улыбка в свете уличных фонарей казалась призрачной, не от мира сего.

— Поворот налево, — Его память работала как швейцарские часы. — За этим рестораном с синим знаком. Там были мусорные баки.

Натаниэль свернул. Они остановились у узкого переулка, заваленного коробками. Воздух пах затхлой водой и гниющими отбросами. Натаниэль заглушил двигатель. Тишина, нарушаемая лишь отдаленным гулом города, показалась вдруг оглушительной.

— И что теперь? — спросил он, глядя на Эндрю. — Будем сидеть и ждать, пока твой новый друг соблаговолит появиться?

Эндрю уже открыл дверь и вышел. Его темный силуэт выделялся на фоне грязной стены. Он не выглядел неуместным. Он выглядел как дома.

— Он придет — заявил Эндрю с абсолютной уверенностью. — Он почует еду.

Он достал из кармана небольшой бумажный пакет. В нем лежало одно из пирожных, которое он прихватил из особняка. Эндрю разломил его и положил кусочек на крышку мусорного бака.

— Серьезно? — Натаниэль вышел из машины, но не закрыл дверь, оставив ее открытой. Он прислонился к капоту, скрестив руки на груди. — Ты собираешься подкупить его выпечкой за семьдесят долларов за штуку?

— Это работает с тобой. — парировал Эндрю, не оборачиваясь. — Почему бы не сработать с котом?

Натаниэль не ответил. Он наблюдал. Это было сюрреалистично. Он, Натаниэль Веснински, наследник криминальной империи, стоял в три часа ночи в вонючем переулке и ждал, когда его психопатичный вратарь приманит бездомное животное.

Прошло минут пять. Затем из-за угла мусорного бака появилось движение. Маленький, худой, полосатый кот. Он двигался осторожно, но его глаза были прикованы к пирожному.

— Вот он — прошептал Эндрю, и его улыбка стала мягче, почти нежной. Он не двигался, давая коту приблизиться.

Кот потянулся к еде, крадучись, готовый в любой момент отпрыгнуть. Он схватил кусочек и начал быстро есть, не сводя с них глаз.

— Он голоден — констатировал Натаниэль. Его голос прозвучал громче, чем он планировал.

Кот вздрогнул и отскочил на несколько шагов, но не убежал. Он смотрел на них, оценивая.

— Тихо — сказал Эндрю, и это прозвучало не как просьба, а как констатация факта. Он медленно опустился на корточки, став ниже. — Иди ко мне. Я не причиню тебе вреда.

Кот смотрел на него. Натаниэль смотрел на кота. Он видел в его глазах ту же настороженность, то же дикое недоверие, которое он видел в глазах многих людей, с которыми имел дело. Это был взгляд выжившего.

— Он тебя боится. — сказал Натаниэль.

— Все меня боятся.  — ответил Эндрю, не отводя взгляда от кота. — Но он любопытен. Это сильнее страха.

Он протянул руку, медленно, ладонью вверх. На ладони лежал еще один кусочек пирожного.

Кот замер, затем сделал шаг вперед. Еще один. Он потянулся к руке, обнюхал пальцы, а затем быстро схватил угощение.

Эндрю не шевелился. Он позволил коту есть с его ладони.

— Видишь? — он бросил взгляд на Натаниэля, и в его глазах светилось странное торжество. — Доверие.

— Это не доверие — возразил Натаниэль. — Это голод.

— А какая разница? — Эндрю медленно поднял другую руку и коснулся спины кота. Кот напрягся, но не убежал. Его пальцы погрузились в грязную шерсть. — И то, и другое — базовые инстинкты. Самые честные.

Натаниэль наблюдал, как Эндрю гладит кота. Его движения были удивительно нежными для человека, который обычно носил на руках лезвия. Это было противоречие, которое, казалось, определяло всю сущность Эндрю Миньярда. Жестокость и странная, искривленная нежность.

Через несколько минут кот уже терся о ноги Эндрю, мурлыча тихо, как маленький моторчик. Эндрю поднял его. Кот не сопротивлялся. Он просто устроился на его руках, как будто всегда там и был.

— Готов. — объявил Эндрю, поворачиваясь к Натаниэлю. Он держал кота, как трофей. Грязь с животного пачкала его куртку, но он, казалось, не замечал этого.

Натаниэль смотрел на них. На улыбающегося психопата и грязного бездомного кота. Это была картина, достойная сумасшедшего дома.

— Он воняет — заметил он, открывая дверь пассажира.

— Ты тоже иногда воняешь — парировал Эндрю, усаживаясь в кресло и укладывая кота себе на колени. — Особенно после тренировок. Но я же тебя не бросаю.

Натаниэль сел за руль, захлопнул дверь и завел двигатель. Он посмотрел на Эндрю, который уже устроился с котом, как будто так и должно было быть.

— Как мы его назовем? — спросил Эндрю, глядя на Натаниэля с вызовом.

— Я не собираюсь называть его.

— Тогда я назову его Балтимор. В твою честь.

Натаниэль фыркнул и тронулся с места.

— Ужасное имя.

— Но честное — Эндрю погладил кота за ухом. — Как и он. Как и ты.

Они ехали обратно в особняк. В салоне пахло теперь не только кожей и деньгами, но и улицей, свободой и чем-то диким. Натаниэль смотрел на дорогу, но краем глаза видел, как Эндрю сидит с котом на коленях, его улыбка наконец-то казалась по-настоящему довольной.

И Натаниэль понимал, что эта безумная ночная вылазка, этот абсурдный побег за бродячим животным, было одним из самых разумных его поступков за последнее время. Потому что в мире, полном расчетов, предательства и смерти, иногда нужно просто позволить себе быть глупым. Ради улыбки человека, который улыбался всегда, но почти никогда — по-настоящему.

Он не сказал этого вслух. Он просто вел машину, слушая тихое мурлыканье с пассажирского сиденья и чувствуя, как какая-то ледяная глыба внутри него потихоньку тает.

Вернувшись в особняк тишина мертвой крепости была нарушена тихим, но настойчивым мурлыканьем. Эндрю прошел в гостиную и опустил кота на дорогой персидский ковер. Грязные лапки сразу же оставили на нем темные следы.

Натаниэль остановился на пороге составляя список проблем и решений. Кот. Бездомный. Уличный. Вероятность заболеваний — высокая. Необходима вакцинация, осмотр. Грязь. Паразиты. Требуются: переноска, лоток, наполнитель, корм, миски, когтеточка, ветеринар. Сейчас три часа ночи.

Он видел, как Эндрю смотрит на это грязное существо с тем же безумным обожанием, с каким смотрел на пирожное час назад.

— Его нужно отвезти к ветеринару. — констатировал Натаниэль, его голос прозвучал как удар топора по льду. — Сейчас. У него могут быть блохи, глисты, лишай. Он не может находиться в доме в таком состоянии.

Эндрю, не отрывая взгляда от кота, который уже обнюхивал ножку дивана, мотнул головой.

— Сначала помыть. Пахнет помойкой. Я это сделаю.

— Ты? — Натаниэль скептически выгнул бровь. — Он поцарапает тебя до костей и сбежит.

— Тогда ты будешь помогать — Эндрю поднял на него взгляд, и его улыбка стала острой, как лезвие ножа. — Ловить его, если попытается сбежать. Держать. Он маленький. С двумя нами не справится.

Мысль о том, чтобы участвовать в поимке мокрого, отчаянно дерущегося животного в три часа ночи, казалась Натаниэлю новым кругом ада. Но он видел решимость в глазах Эндрю. Спорить было бесполезно. Безумие было сильнее логики.

— Ладно. — он сдался, чувствуя, как очередная часть его контролируемой реальности рушится. — Ванная на первом этаже. Я найду полотенца.

Пока Эндрю уносил кота в направлении ванной, Натаниэль достал телефон. Его пальцы быстро задвигались по экрану. Он не звонил. Он писал своему помощнику, тому самому, который должен был в это время не спать. Его сообщение было сухим, точным и не терпящим возражений.

> Натаниэль: Слушай. К утру, к нашему вылету, нужно следующее:

— Переноска для кошки. Прочная, для самолетов.

— Лоток, наполнитель.

— Корм. Влажный и сухой. Премиум-класса. Для чувствительного пищеварения.

— Миски две. Керамические.

— Когтеточка. Большая.

— Набор средств для ухода: шампунь для кошек, щетка, когтерез.

— Переноска должна быть в частном терминале к 8 утра. Все остальное — в машину, которая встретит нас в Пальметто.

Деньги не важны. Найди, купи, укради. Не подведи.

Он не ждал ответа. Он знал, что его приказы выполняются. Всегда.

Из ванной донесся звук льющейся воды и возмущенного кошачьего вопля. Натаниэль вздохнул, снова провел рукой по лицу и направился туда.

Дверь в ванную была приоткрыта. Внутри царил хаос. Эндрю, в мокрой насквозь футболке, пытался удержать в раковине извивающееся, шипящее полосатое существо. Вода летела во все стороны. Кот был сильнее, чем казался.

— Веснински! — крикнул Эндрю, не отрываясь от борьбы. Его улыбка была счастливой и дикой. — Он не любит воду! Держи его!

Натаниэль подошел. Он видел отчаяние в глазах животного, острые когти, расцарапывающие руку Эндрю. Он медленно, почти нерешительно, протянул руки.

— Дай сюда.

Он взял кота. Тот вырывался, бился, но Натаниэль держал его с той же холодной, безжалостной эффективностью, с какой вел переговоры. Его пальцы сомкнулись, ограничивая движения, но не причиняя боли. Он просто был сильнее. И кот, почувствовав это, на секунду замер, лишь тихо шипя.

— Видишь? — Эндрю с торжеством намылил шерсть. — Работает. Ты прирожденный укротитель, Веснински.

— Я просто знаю, как держать то, что может укусить. — пробормотал Натаниэль, глядя, как грязная вода смывает с шерсти уличную грязь, обнажая более светлый, полосатый окрас.

Они стояли так несколько минут — Эндрю мыл, Натаниэль держал. Вода, пена, тихое шипение и безумная улыбка Эндрю. Это была самая странная, самая иррациональная сцена в жизни Натаниэля. И почему-то, наблюдая, как грязь с его прошлого смывается в раковину его настоящего, он чувствовал не раздражение, а странное, тихое умиротворение.

Они закончили в ванной, оставив за собой мокрый хаос и гору пропитанных водой полотенец. Кот, теперь чистый, пушистый и пахнущий дорогим шампунем, сидел на полу в гостиной и с ожесточенным видом вылизывал свою шерсть, будто пытаясь стереть память о недавнем унижении. Он все еще бросал на них недоверчивые взгляды, но уже не шипел.

Эндрю, тоже промокший и с свежими царапинами на руках, смотрел на него с непоколебимым удовлетворением.

— Готово — объявил он, подхватывая кота, завернутого в сухое банное полотенце. Кот на этот раз почти не сопротивлялся, лишь издал короткий, обиженный звук. — Теперь спать.

Он направился к лестнице, даже не спрашивая. Натаниэль, смирившись с неизбежным, молча последовал за ним. Это уже вошло в ритуал. Его комната в балтиморском особняке была такой же безликой, как и все остальное — большая кровать, ни одной лишней вещи. Но сейчас она казалась менее пустой.

Эндрю устроился на кровати, прислонившись к изголовью, и усадил кота себе на колени. Тот, свернувшись клубком в полотенце, наконец перестал вылизываться и, кажется, начал дремать. Натаниэль сел рядом, включил телевизор, нашел какой-то старый сериал — просто как фон, как оправдание для этого молчаливого совместного существования.

Они не говорили. Тишина была приятной, привычной. Натаниэль смотрел на экран, но не видел его. Он чувствовал тепло от тела Эндрю рядом, слышал его ровное дыхание и новый звук — тихое, глубокое мурлыканье, исходящее из свертка на его коленях. Это был низкий, вибрирующий гул, который странным образом успокаивал нервы, натянутые за день переговоров и ночной ловли кошек.

Он не помнил, когда уснул. Он просто отключился, погрузившись в этот белый шум из диалогов сериала и кошачьего урчания.

Он проснулся позже, в полной темноте. Телевизор был выключен. Он лежал на боку, и что-то теплое и мягкое давило ему на бок. Он медленно, чтобы не потревожить, повернул голову.

Эндрю спал на спине, его лицо в лунном свете, пробивавшемся сквозь щель в шторах, было безмятежным и пустым, улыбка наконец-то сползла, оставив после себя лишь усталые черты. А между ними, в самом центре кровати, лежал кот. Он растянулся во всю длину, упираясь лапами в бок Натаниэля, а спиной — в руку Эндрю. Его бока ритмично вздымались, и тот же умиротворяющий мурк разливался по комнате.

Это не было чем-то новым. Делить кровать с Эндрю вошло в привычку. Но с этим третьим, живым, дышащим существом между ними... все ощущалось иначе. Стена, которую Натаниэль всегда держал вокруг себя, даже во сне, казалась тоньше. Это тепло, этот звук — они заполняли пространство, которое обычно было заполнено лишь холодным расчетом и одиночеством.

Он лежал и слушал. Два дыхания. И мурлыканье.