Часть 14 (1/2)

Глава 14.21

The Architecture of Absence

Осенний воздух в Пальметто становился прохладнее, а напряжение в особняке — гуще. Приближался банкет НССА, и это знали все. Это витало в запахе лака для клюшек, смешанном с ароматом кофе, слышалось в приглушенных разговорах в гостиной, виделось в украдкой брошенных взглядах.

Натаниэль сидел в кабинете, отгороженный от общего хаоса толстой дверью из красного дерева. Перед ним лежали отчеты — цифры, контракты, схемы поставок, — но мысли упрямо возвращались к одному и тому же. Банкет. Идиотская, помпезная традиция, которую он всегда игнорировал. Но теперь это было невозможно. Теперь у него была команда. Команда, которая смотрела на него с немым, давящим ожиданием.

Они с Эндрю. Что они? Ничего. Все и ничего. Потенциальный бойфренд. Слово казалось ему чужим и нелепым, как насекомое, застрявшее в горле. Они не говорили об этом. Не определяли. Просто были. Ночные поездки, молчаливое сидение на балконе, кот, спящий между ними в постели. Этого было много. Или мало? Он не знал. Он ненавидел это незнание, эту зыбкую почву под ногами, где раньше был только твердый, холодный бетон.

Тихий, но настойчивый стук в дверь вырвал его из размышлений. Он не поднял головы, уставившись в размытые строчки контракта.

— Войдите.

Дверь открылась беззвучно. Он чувствовал присутствие, тяжелое и неспешное, посреди комнаты, но продолжал делать вид, что поглощен работой. Это была его защита, его последний бастион.

Жан стоял и ждал. Он не ерзал, не переминался с ноги на ногу. Он просто был, как скала, и его молчание стало громче любого крика. Натаниэль почувствовал, как раздражение от собственной беспомощности сменилось чем-то другим — настороженным вниманием. Жан не требовал внимания просто так.

Натаниэль медленно оторвал взгляд от бумаг и поднял голову. Моро стоял перед столом, его поза была привычно прямой, но в глазах, серых и спокойных, читалось напряжение.

— Нам надо поговорить.

Фраза прозвучала как приговор. Не просьба, не предложение. Констатация факта. Натаниэль отложил ручку. Все мысли о банкетах, Эндрю и дурацких ожиданиях команды мгновенно испарились. Сейчас он был нужен Жану. Его партнеру. Его брату. Тому, кто просил так редко, что каждая просьба была равносильна крику о помощи.

— Здесь? — спросил Натаниэль, его голос прозвучал тише, чем он ожидал.

Жан мотнул головой, его черные кудри мягко качнулись.

— Нет. Нам нужно проехаться.

Натаниэль кивнул, поднялся из-за стола и, не раздумывая, снял с крючка ключи от машины и метнул их Жану. Тот поймал их на лету, пальцы сомкнулись вокруг металла с тихим лязгом. Если Жану нужно было вести, значит, ему требовалось чувство контроля. Значит, разговор был не из приятных.

Они вышли через черный ход, минуя гостиную, где команда смотрела фильм. Натаниэль мельком заметил Эндрю, развалившегося в кресле с Балтимор на коленях. Их взгляды встретились на секунду — карие глаза, лишенные сейчас химического безумия, были серьезны и словно бы видели его насквозь. Натаниэль отвел взгляд.

Машина тронулась с места. Жан вел так, как делал все — аккуратно, эффективно, без лишних движений. Его руки лежали на руле расслабленно, поза не выдавала внутренней бури, если она там и была. Но Натаниэль чувствовал ее. Он читал ее в абсолютной тишине, что царила в салоне, в том, как Жан смотрел только на дорогу, ни на что не отвлекаясь. Эта тишина была их общим языком. Она давала Жану время собраться с мыслями, а Натаниэлю — приготовиться.

Они свернули на проселочную дорогу, потом на грунтовку, пока не оказались на знакомой поляне на опушке леса. Солнце уже клонилось к горизонту, заливая все золотым и багровым светом. Двигатель заглох.

Жан первым вышел из машины. Он прошел несколько шагов и опустился на прохладную, слегка пожухлую траву, спиной к лесу, лицом к угасающему дню. Натаниэль последовал за ним. Он сел рядом, близко, но не касаясь, и посмотрел туда же.

Прошло несколько минут. Тишину нарушало лишь пение вечерних птиц и далекий шум машин. Потом Жан медленно, почти обреченно, склонил голову и положил ее на плечо Натаниэля. Тот замер. Физический контакт с Жаном был редким и потому обладал весом гранитной глыбы. Он чувствовал тепло его кожи сквозь тонкую ткань своей рубашки, легкое давление.

— Ты должен отреагировать спокойно. — наконец сказал Жан, его голос был низким и ровным, но Натаниэль уловил в нем сталь. — И я рассказываю это не только потому, что на банкете может что-то случиться, а также потому, что хочу это рассказать.

Разум Натаниэля уже прорисовал десятки пугающих вариантов. Но внешне он оставался ледяной статуей, опорой, в которой нуждался его друг.

— Хорошо — просто сказал он.

Жан глубоко вдохнул, его плечо слегка приподнялось, давя на Натаниэля.

— Это было всего однажды. Однажды. И я не хотел говорить раньше. Потому что ты... ты и так вечно решаешь все проблемы за нас. Тащишь на себе. А я... я просто не хотел это обсуждать. Вообще.

Натаниэль молчал. Его пальцы сжимались так, что кости белели. Он чувствовал, как по спине ползет ледяной рой мурашек предчувствия. Жан никогда не был разговорчивым, но это... это было другим. Это пахло страхом. А Жан не боялся.

— Но сейчас, — Жан выдохнул, и в его голосе послышалась усталая решимость — я хожу к Бетси. Переодически. И она говорит... что говорить — это не слабость. Так что я рассказываю. Только тебе.

Он снова замолчал. Слишком долго. Тишина растягивалась, становясь плотной и удушающей. Натаниэль чувствовал, как каждый нерв в его теле натягивается, как струна. Его собственное дыхание стало тише, почти неслышным. Он ждал. Лес вокруг них замер.

— Когда Рико и Кевин уезжали на очередную рекламную кампанию, — наконец проговорил Жан — а ты был в отъезде... кое-что произошло.

В отъезде. Дела клана. Всегда эти проклятые дела, которые отрывали его от них, оставляя бреши в их обороне. Бреши, в которые проваливалось что-то уродливое и неизгладимое.

Натаниэль не выдержал. Его голос прозвучал резко, отточенно, как лезвие, вонзившееся в тишину.

— Произошло что?

Жан не ответил. Вместо этого он медленно поднял голову с его плеча. Его движения были обреченными, механическими.

— Сигареты есть?

Натаниэль автоматически потянулся в карман своей куртки. Пусто. Он вспомнил — его пачка осталась в кабинете. Оставалась только та, что лежала в машине. Пачка Эндрю.

— Подожди — он поднялся, его движения были резкими, сбивчивыми. Он дошел до автомобиля, распахнул дверь и нашел в бардачке ту самую, помятую пачку и зажигалку. Пальцы слегка дрожали, когда он брал их.

Он вернулся и снова опустился на траву. Протянул Жану. Тот взял одну сигарету, ловко прикурил, сделал глубокую затяжку, закрыв глаза. Дым выходил медленно, клубясь в прохладном воздухе. Потом, не глядя на Натаниэля, он снова склонил голову ему на плечо, как будто ища точки опоры в этом разговоре, который тянул его на дно.

— Тогда тренировка прошла... не лучшим образом — начал Жан, его голос был приглушен тканью куртки Натаниэля. — И Тецужи... он позволил Грейсону наказать меня за проступки.

Имя «Грейсон» упало между ними, как отравленный клинок. Натаниэль знал его. Нападающий «Воронов». Садист с пустыми глазами, который получал слишком много удовольствия от издевательств.

— В тот день... я почти не ел, почти не спал, и на тренировке пару раз получил тростью. — Жан говорил монотонно, отстраненно, как будто рассказывал не о себе, а о каком-то постороннем парне. — В общем, Грейсон... он... он решил, что не накажет меня. А развлечется со мной.

Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Натаниэль перестал дышать. Весь мир сузился до точки — до веса головы Жана на его плече и до леденящего холода, который медленно заполнял его изнутри, выжигая все, кроме одного.

Он не шевелился. Не издал ни звука. Но внутри него рухнули стены, и в образовавшуюся пустоту хлынула тихая, абсолютная, беспощадная ярость.

— Грейсон — Ворон. — прошептал Жан, и его пальцы сжали подол собственной куртки. — А значит, он будет на банкете. И если он... если он начнет что-то говорить, шептать, смотреть... Я хотел, чтобы ты знал. Знал, о чем он может говорить.

Он рискнул поднять взгляд, скользнув им по профилю Натаниэля. Лицо рыжего было обращено к заходящему солнцу, его черты казались высеченными изо льда. Не было ни отвращения, ни шока, ни паники. Только абсолютная, безмолвная концентрация. И в этом была невероятная благодарность. Он не смотрит на него по-другому. Не видит в нем жертву. Видит все того же Жана.

Натаниэль медленно повернул голову. Его глаза, холодные как озерный лед, встретились с серыми глазами Жана.

— Грейсона не будет на банкете.

Жан замер. Фраза прозвучала не как угроза, а как констатация погоды. Просто. Без эмоций.

— Нат, я просил отреагировать спокойно.

— Я и реагирую спокойно. — голос Натаниэля был тихим и ровным, но каждый слог в нем был отточен, как лезвие бритвы. — Его не будет на банкете. Его не будет нигде. Он будет лежать в земле. Где-то глубоко.

В его словах не было злости. Не было истерии. Была лишь холодная, неоспоримая реальность, вынесенная как приговор.

— Но...

— Тот, кто посмел… — Натаниэль перебил его, и в его голосе впервые проскользнула сталь — Тот, кто посмел сотворить с тобой подобное, не имеет права смотреть на тебя. Не имеет права дышать тем же воздухом. И уж тем более... — он сделал микроскопическую паузу — не имеет права говорить с тобой. Никогда.

Он посмотрел на Жана, и в его взгляде не было ничего, кроме абсолютной, безоговорочной уверенности. Это был не гнев. Это был закон. Его закон. И Грейсон его нарушил.

— Это не вопрос мести, Жан — тихо сказал Натаниэль, возвращая взгляд к гаснущему горизонту. — Это вопрос гигиены.

Они сидели в тишине, пока последняя полоска солнца не исчезла за кромкой леса. И в наступающих сумерках Жан понял, что его исповедь не стала грузом для Натаниэля. Она стала приговором для другого. И в этом странном, ужасающем спокойствии была своя, извращенная справедливость.

Жан смотрел на него, и тишина между ними стала густой, как смола. Он видел это — то самое ледяное, безжалостное существо, которое скрывалось за маской Натаниэля Веснински. Не мальчик, не одноклассник, не партнер по экси. А архитектор расплаты. И в этот момент он не испугался. Он почувствовал облегчение.

— Гигиена — тихо повторил Жан, как бы пробуя это слово на вкус. Оно было горьким и холодным, но честным. Более честным, чем любое «мне жаль» или «это ужасно».

— Да. — Натаниэль наклонил голову, его взгляд был устремлен внутрь себя, в темные коридоры расчетов. — Он — болезнь. А болезни лечат. Быстро. И без лишнего шума.

Он поднялся с земли, отряхнув штаны. Движения были плавными, лишенными суеты. Ярость не трясла его за руки, не заставляла стискивать зубы. Она кристаллизовалась внутри, превращаясь в чистый, безэмоциональный план.

— Мы возвращаемся. — сказал Натаниэль, и это был уже не вопрос, а констатация факта.

Жан кивнул, поднимаясь. Он чувствовал странную пустоту. Как будто гнойник, который он годами носил в себе, наконец вскрыли. Было больно, но уже не так невыносимо.

Они сели в машину. На этот раз Натаниэль взял ключи. Он вел так же аккуратно, как и Жан, но в его собранности была иная, хищная энергия. Он не смотрел на Жана, не пытался заговорить, не предлагал ложного утешения. Его молчание было действием. Оно было громче любых слов.

Когда они подъехали к особняку, в окнах горел свет. Слышны были приглушенные голоса, чей-то смех. Обычный вечерний хаос.

Они вошли через черный ход. Шум жизни особняка обрушился на них, но Натаниэль уже возвел внутреннюю стену. Каждый звук — смех, музыка, шаги — отскакивал от нее, не достигая сути. Сутью был четкий, выверенный план, который уже складывался в его голове, как шахматная комбинация.

Жан замер на пороге, его плечи были по-прежнему напряжены под грузом сказанного.

— Ладно, — выдохнул Жан, глядя в пол. — Я... пойду.

Он сделал шаг, чтобы уйти, но вдруг резко развернулся. Его глаза, еще несколько минут назад полые от боли, теперь горели холодным, знакомым огнем. Огнем бойца, который перевел внутреннюю боль во внешнюю цель.

— Хотя.. — сказал Жан, и его голос обрел привычную твердость. — Спарринг?

Уголок рта Натаниэля дрогнул в подобии улыбки. Не той, что показывают людям. А той, что бывает между хищниками, понимающими друг друга без слов. Это был идеальный выход. Не бессмысленное избиение груши, а отточенный танец с тем, кто понимает природу гнева.

— Конечно — просто ответил Натаниэль.

Они спустились в подвальный зал. Никаких лишних слов. Они скинули куртки и встали друг напротив друга. Воздух зарядился тихой, сосредоточенной яростью. Не было яростных атак, не было попыток выплеснуть все наружу. Был ритуал.

Они двигались синхронно, как две шестеренки одного механизма. Удар, блок, уклон, контратака. Движения Жана были мощными, основательными, как удар тараном. Движения Натаниэля — быстрыми, точными, как взмах скальпеля. Они не пытались причинить боль. Они искали в ней отвлечение. Очищение.

Стук костяшек, тяжелое, ровное дыхание, скрип кроссовок по полу — это был их язык. На нем Жан говорил: «Я не сломлен». На нем Натаниэль отвечал: «Я знаю. И он заплатит».

После двадцати минут безостановочного боя они по взаимному, безмолвному согласию остановились, опершись руки о колени, отдышиваясь. Пот стекал с их лиц, но напряжение, которое сковывало плечи Жана, исчезло. Его взгляд стал яснее.

— Лучше? — хрипло спросил Натаниэль, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

— Лучше. — кивнул Жан. Он посмотрел на Натаниэля, и в его взгляде была не просьба, не надежда, а твердая уверенность. — Ты решил что делать.

Это не был вопрос. Это было признание. Признание того, кем был Натаниэль Веснински.

— Решил. — ответил Натаниэль.

Больше ничего не нужно было говорить. Жан кивнул еще раз, взял свою бутылку с водой и вышел из зала, оставив Натаниэля одного.

Тишина зала была теперь другой. Не давящей, а рабочей. Натаниэль медленно подошел к стойке с полотенцами, его разум был чистым и холодным, как лезвие. Он достал телефон. Не личный. Одноразовый, чистый, не связанный с ним напрямую.

Он набрал номер, который знал наизусть. Ответили после первого гудка.

— Говори — прозвучал нейтральный голос на том конце.

— Цель — Грейсон, Ворон. — голос Натаниэля был ровным, без интонаций. Он мог бы диктовать меню. — Сегодня. Он захочет в ночной клуб, вы убедите его в этом. Он будет там. Убедитесь, что у него случится... несчастный случай с партией некачественного товара. Сильная передозировка. Достаточно, чтобы его госпитализировали в частную клинику с диагнозом «клиническая смерть». Для прессы он должен умереть сегодня. Понятно?

— Понятно. А дальнейшие указания по цели?

— После «смерти», — Натаниэль сделал микроскопическую паузу — его тело «потеряют» при транспортировке. Случайно кремируют. Перепутают бумаги. Вы понимаете.

— Понимаю.

— А самого его доставить на старую фабрику в порту. Ангар. Обеспечьте ему комфорт. Я навещу его позже.

— Сколько ждать?

— Столько, сколько потребуется. — Натаниэль посмотрел на свои костяшки. Ссадины начинали запекаться. — Добычу нужно правильно подготовить. Дать ей время подумать. Испугаться. Потерять всякую надежду. Работай, я скоро прилечу.

Он положил трубку. Связь оборвалась. План был запущен. Теперь это был лишь вопрос времени. Грейсон был уже мертвецом, ходящим по земле, просто еще не знавшим об этом.

Натаниэль поднялся в свою комнату, чувствуя тяжесть дня, осевшую на плечах словно свинцовый плащ. Он захлопнул за собой дверь, отгораживаясь от общего гула, и на несколько секунд просто прислонился к ней лбом, закрыв глаза. Прохлада дерева была слабым утешением. Внутри все еще гудела та тихая, нечеловеческая ярость, что он обуздал и превратил в холодный план. Этого было достаточно на один вечер. Больше чем достаточно.

Он заставил себя оттолкнуться от двери, скинул куртку и направился к ванной, чтобы смыть с себя остатки спарринга и липкое чувство принятого решения. Когда он вышел, уже в сухой футболке и с мокрыми волосами, он был почти готов снова надеть маску студента спортсмена. Почти.

Он потянулся к ручке двери, но она открылась раньше, чем он успел до нее дотронуться. На пороге стоял Рико. Он не собирался уходить. Он явно ждал.

Натаниэль едва сдержал стон. Еще один разговор. Еще одна правда. Еще одна гора, которую предстояло сдвинуть. Его резервы были на исходе, его собственные стены трещали по швам. Но это был Рико. Его брат. Тот, кто стоял с ним плечом к плечу с самого начала. Он отступил на шаг, пропуская его внутрь, и кивком показал на кровать, пока сам оставался стоять.

— Что случилось? — его голос прозвучал чуть хриплее, чем он хотел.

Рико закрыл дверь и остался у косяка, его пальцы сжали дерево. Его поза, всегда напряженная, сейчас была особенно неестественной. Он не смотрел прямо в глаза, его взгляд блуждал по комнате, цепляясь за детали, лишь бы не встречаться с ледяной синевой глаз Натаниэля.

— Надо поговорить — сказал Рико, и его голос был тихим, но в нем не было неуверенности. Было напряжение. Предчувствие.

— Говори. — Натаниэль скрестил руки на груди, инстинктивно выстраивая защиту. Он готовился к худшему. К новой угрозе. К имени, которое нужно будет стереть.

Рико сделал глубокий вдох, его грудь поднялась, и он наконец поднял взгляд. Его черные глаза, обычно полные сарказма или самобичевания, сейчас были беззащитными. Уязвимыми.

— Я знаю, ты заботишься о нас. Знаю, что порвешь за любого из нас.

Натаниэль не шелохнулся. Это была правда. Это был закон его существования.

— Но я очень прошу тебя… — Рико проглотил комок в горле, его пальцы побелели. — Девушка, которую я приведу на банкет… не проверяй ее. Не заказывай досье. Не ищи грязь.

Слова повисли в воздухе, нелепые и невозможные. Натаниэль смотрел на него, не в силах осознать. Его разум, всегда работавший по одному и тому же алгоритму — оценка угрозы, сбор данных, нейтрализация, — дал сбой. Ему начинает надоедать тот факт, что его близкие постоянно сбивают его с толку. Это было как попросить его перестать дышать.

— Просто попробуй познакомиться с ней. — Рико говорил быстро, словно боялся, что его перебьют или что он передумает. — Как мой брат. А не защитник. Ладно?

Он посмотрел на Натаниэля, и в его взгляде была мольба, смешанная с решимостью. И что-то еще. Что-то новое.

— Я пытаюсь… пытаюсь.

Последние слова прозвучали как признание. Не в слабости, а в попытке стать другим. Стать больше, чем просто осколком, которым его сделали. Стать человеком, который может привести на свидание девушку, не подвергая ее тотальному сканированию на предмет скрытых угроз.

Натаниэль замер. Его скрещенные руки медленно опустились по швам. Холодный расчет в его глазах сменился чем-то другим — недоумением. Глубоким, всепоглощающим ступором.

Он видел перед собой не солдата, докладывающего о потенциальной утечке информации. Он видел брата, который просил его о доверии. О доверии к его выбору. О доверии к его чувствам.

Это было страшнее, чем любая угроза. Потому что это нельзя было решить звонком или приказом. Это требовало от него чего-то, чего у него, возможно, не было. Простого человеческого доверия.

Весь его механизм защиты, вся его архитектура безопасности, выстроенная годами, восстала против этой просьбы. Не проверять? Не знать? Оставить брешь в обороне? Осознанно?

Он смотрел на Рико. На его сжатые кулаки. На надежду в его глазах, такую хрупкую, что она могла разбиться от одного неверного слова.

И Натаниэль понял, что это — новая битва. Битва с самим собой. И он не знал, проиграет ли он ее или выиграет.

— Ты просишь меня ослепнуть. — наконец произнес Натаниэль, и его голос прозвучал чужим, плоским. — Намеренно.

— Я прошу тебя увидеть то, что вижу я. — поправил его Рико. Его собственный голос окреп, обрел уверенность. Он видел ступор Натаниэля и понимал, что это не отказ. Это — борьба. — Хотя бы одним глазом. Без твоих... фильтров.

Натаниэль отвернулся и прошелся к окну. Он смотрел на темный сад, но видел не деревья, а бесконечные цепочки возможных последствий. Одна брешь. Одна слабость. Она могла стоить им всем так дорого.

— Почему? — спросил он, все еще глядя в ночь. — Почему она?

— Потому что с ней я забываю, кто я. — тихо сказал Рико. — Вернее, забываю, кем меня считают все остальные. Потомственный убийца. Орудие. Проклятие Морияма. Она... она видит просто меня. Рико. Парня, который смеется над ее тупыми шутками и краснеет, когда она берет его за руку.

Натаниэль сжал пальцы. Он понимал каждое слово. Потому что с Эндрю он тоже иногда забывал, кто он. Наследник Веснински. Глава клана. Убийца. Он был просто Натаниэлем. Парнем, который злится на кота за растерзанные повязки и чье сердце заходится от безумной ухмылки вратаря.

Но это было другое. Это был он. Его риск. Его выбор. А здесь Рико просил его рисковать вместе с ним.

— Ты уверен? — спросил Натаниэль, поворачиваясь к нему. В его глазах не было вызова, только тяжелая, неподдельная забота. — Ты уверен в ней?

— Нет. — честно ответил Рико и уголки губ дрогнули. И в этой честности была сила. — Я не уверен. Я не могу быть уверен. Но я хочу попробовать. И я хочу, чтобы ты... чтобы ты был рядом. Не как щит. А как брат. Который будет рядом, если... если мне будет больно.

Вот он. Корень просьбы. Рико не просил его отказаться от защиты. Он просил его отложить ее. Довериться его выбору. И быть там, если выбор окажется ошибкой.

Натаниэль медленно выдохнул. Воздух вышел из его легких со свистом. Он снова посмотрел на Рико. На его напряженное, ждущее лицо. На ту надежду, которую он так отчаянно пытался взрастить в своем израненном мире.

Он подошел к нему. Встал прямо перед ним. Его глаза были серьезны, но в них не было льда.

— Хорошо — сказал он. Одно слово. Оно далось ему труднее, чем любой приказ об устранении.

Рико замер, словно не веря.

— Хорошо? — переспросил он.

— Я не буду заказывать досье. — Натаниэль произнес это так, будто вытаскивал из себя занозу. — Я не буду ее проверять. Я познакомлюсь с ней. Как... как брат.

Он не мог поверить, что говорит это. Каждая клетка его тела кричала протест.

— Но, — он поднял палец, и его взгляд снова стал острым, как бритва. — Если она причинит тебе боль... Если она предаст тебя... Если она окажется не той, за кого ты ее принимаешь...

Он сделал паузу, давая словам обрести нужный вес.

—...тогда это перестанет быть твоим личным делом. И я разберусь с этим. По-своему. Понял?

Это был не ультиматум. Это был компромисс. Максимум, на который он был способен. Его версия благословения.

Рико смотрел на него, и его лицо медленно озарялось. Это была не улыбка, а нечто большее — облегчение, смешанное с благодарностью. Он кивнул, быстро, несколько раз.

— Понял.

— Хорошо. — еще раз повторил Натаниэль, чувствуя, как по его спине пробегает холодок от собственной смелости. — Тогда представляй.

Рико улыбнулся, и это была редкая, настоящая улыбка, доходившая до глаз.

— Ее зовут Ханна. Мы встречаемся на занятиях по искусству. Она... она рисует комиксы.

Натаниэль слушал, и его разум, лишенный своего главного инструмента — тотального контроля, — цеплялся за эти детали. Ханна. Комиксы. Он пытался сложить из них образ. Не цель. Не угрозу. Просто человека.

И впервые, возможно, впервые в жизни, Натаниэль Веснински пытался увидеть кого-то не как пешку на доске, а как... просто девушку. Которая нравится его брату.

Это было странно. И страшно. И, черт возьми, возможно, даже немного правильно.

— Хорошо, — сказал он снова, и это слово стало его якорем в этом новом, зыбком состоянии. — Ладно.

Рико, казалось, сбросил с плеч тонну камней. Его осанка выпрямилась, напряжение в плечах ушло.

— Спасибо. — он выдохнул, и это прозвучало как самое искреннее «спасибо» в его жизни. Он развернулся и вышел из комнаты, оставив Натаниэля одного с гудящей тишиной и ощущением, что земля под ногами стала немного менее твердой.

Натаниэль еще какое-то время стоял на месте, глядя в пустоту. Потом его взгляд упал на сейф, скрытый в стене. Его пальцы рефлекторно потянулись к нему, прежде чем он силой воли заставил их опуститься. Нет. Он дал слово.

Он медленно спустился вниз. Гостиная все так же гудела. Телевизор, спор, смех. Но теперь он смотрел на это все иначе. Его взгляд скользнул по Жану, который тихо разговаривал с Рене в углу. Потом нашел Рико, который уже присоединился к группе у телевизора, и на его лице все еще играл отголосок той улыбки. Он видел их. Не как активы, которые нужно защищать. А как людей, которые... влюбляются. Рискуют. Просят его не мешать.

Это было сюрреалистично.

Он прошел на кухню, на автомате поставил чайник. Его движения были механическими, пока он доставал две кружки. Одну — свою. Вторую...

Он посмотрел на заварочный чайник с черным чаем, потом перевел взгляд на полку с травяными сборами, которые Эбби навязала им всем для «нервов». Его пальцы на мгновение замерли в нерешительности. Потом он взял пакетик ромашкового чая. Для себя.

Когда чайник закипел, он разлил воду. В его кружке плавал безобидный желтый цветок. В другой, которую он взял с полки, — крепкий черный лист. Он добавил туда две ложки сахара, как кое-кто любил.

С кружками в руках он вернулся в гостиную. Прошел мимо всех, не реагируя на реплики, и подошел к креслу, где сидел Эндрю. Тот не смотрел телевизор, а изучал потолок, его пальцы постукивали по подлокотнику.

Натаниэль молча поставил кружку с черным чаем на столик рядом с ним. Затем опустился на пол, прислонившись спиной к его креслу, со своей ромашкой. Он сделал маленький глоток. На вкус было как сено. Но, возможно, в этом был смысл.

Он чувствовал, как Эндрю повернул голову, ощущая на себе его взгляд. Натаниэль не оборачивался. Он просто сидел, пил свой противный успокоительный чай и слушал, как Балтимор где-то за спиной гоняет по полу пинг-понговый шарик.

— Ромашка? — наконец произнес Эндрю. Его голос был низким, без химической радости, только плоское любопытство.

— Заткнись. — беззлобно бросил Натаниэль в пространство перед собой.

Эндрю хмыкнул. Послышался звук, как он поднимает свою кружку и делает глоток.

— С сахаром. Как я люблю. Ты что, пытаешься меня соблазнить, Веснински? Подачками?

— Я пытаюсь не заказать полное досье на девушку, с которой мой брат решил встречаться. — огрызнулся Натаниэль, глядя в свою кружку. Сказав это вслух, он снова ощутил всю абсурдность ситуации.

За его спиной наступила тишина. Потом раздался еще один хмык, на этот раз более осмысленный.

— А, — произнес Эндрю. — Значит, вот в чем дело. Рико вытащил тебя из зоны комфорта. Заставил играть без твоего любимого досье. Жестоко.

Натаниэль ничего не ответил. Он просто сидел, чувствуя тепло кружки в ладонях и тепло от спины Эндрю, которое передавалось ему через ткань кресла. Это было... нормально. Нормально в самом ненормальном смысле этого слова.

— В чьей комнате укладываем Балтимор сегодня?

— В моей — протянул Эндрю оставляя чашку и запуская пальцы в рыжие волосы Натаниэля — Мы слишком часто у тебя. Чувствую себя обделенным.

Натаниэль закрыл глаза. Внутри все еще бушевала буря. План относительно Грейсона был четким и ясным. А это... это было туманно и неопределенно. Но, прислонившись спиной к этому безумному, непредсказуемому якорю, он чувствовал, что может это вынести. Что ему не нужно контролировать абсолютно все. По крайней мере, не сегодня. Не в этом.

Он сделал еще один глоток ромашкового чая. Он все еще был отвратительным. Но, возможно, не таким уж и плохим.

***

Поздней ночью в комнате Эндрю было тихо. Темнота за окном была густой и абсолютной, а в комнате царил свой, особый порядок. Они лежали на слишком широкой кровати, разделенные небольшим пространством, в котором уместилась Балтимор. Кошка, единственная, кто не признавала правил, ворочалась, мяла лапами одеяло и мурлыкала, как маленький генератор.

Совместный сон стал рутиной. Не потому, что они не могли спать отдельно, а потому, что так было... спокойно. Они не ворочались, не сталкивались во сне. Они просто лежали, как два острова в одном океане, связанные невидимыми нитями молчаливого понимания. Это был перемирие. Отдых.

Натаниэль лежал на спине, глядя в потолок. Его рука лежала на теплом боку кошки, и он медленно водил пальцами по короткой шерсти.

— Завтра утром улечу. — тихо сказал он в темноту. — В Балтимор. По делам.

Эндрю, лежавший на боку спиной к нему, не пошевелился.

— Хм. Привези тех кексов. С вишней.

— Хорошо.

Тишина снова стала густой, но не неловкой. Она была наполнена невысказанным. Балтимор перевернулась на спину, подставив живот.

И тогда Эндрю нарушил ее. Его голос прозвучал ровно, без интонации, как констатация факта.

— Ты говорил, что функцию поцелуев мы разблокируем, когда я буду полностью осознавать, что выбрал целовать большого мафиозного босса без химии в организме.

Натаниэль медленно закрыл глаза. Еще один удар. Еще одна правда, брошенная между ними в темноте. Он не отвечал несколько секунд, чувствуя, как слова Эндрю оседают в нем, принимая тот самый вес, который он пытался игнорировать.

— Говорил — наконец выдохнул он.

Он почувствовал, как матрас подался. Эндрю перевернулся на другой бок, чтобы смотреть на него. В темноте его лицо было бледным пятном, улыбка — размытым силуэтом. Его рука легла рядом с рукой Натаниэля на кошачьем животе, их пальцы почти соприкоснулись.

— Я мог бы потратить зимние каникулы на реабилитацию.

Воздух застыл в легких Натаниэля. Его пальцы замерли на шерсти Балтимор. Весь вечерний эмоциональный перегруз, вся усталость от разговоров с Жаном и Рико, все напряжение — все это слилось в одну точку. В эти слова.

Он не шевелился, но внутри его разум уже сорвался с цепи. Зимние каникулы. Четыре-шесть недель. Клиника. Лучшая, конечно. Швейцария, возможно. Частная, с максимальным уровнем безопасности. Врачи. Детоксикация. Психологическая поддержка. Риски. Ломка. Боль. Гнев Эндрю, настоящий, не приглушенный химией. Гнев, который он направлял всегда на себя. Станет ли он направлять его на него?

Он ненавидел эмоции. А эта была слишком большой, слишком сложной. Она состояла из страха, гордости, ужаса и какой-то щемящей, невыносимой нежности.

Эндрю хочет добровольно пройти через ад. Ради чего? Ради возможности быть с ним? Ради того, чтобы их первый поцелуй не был омрачен наркотическим туманом? Ради них?

Он медленно повернул голову, встречая его взгляд в полумраке. Он не видел выражения его глаз, но чувствовал его внимание. Ожидание.

— Это... серьезно — произнес Натаниэль, и его голос прозвучал хрипло. Он не мог выдать ничего, кроме констатации факта. Его собственная броня трещала по всем швам.

— Я знаю. — парировал Эндрю. Его пальцы слегка пошевелились, касаясь его мизинца. — Я не иду в это слепым. Я помню все. Каждую деталь. И я все равно хочу это сделать.

Натаниэль сглотнул. Он снова посмотрел в потолок, пытаясь вернуть контроль. Списки. Планы. Это всегда помогало.

— Хорошо. — сказал он, и это слово снова стало его спасательным кругом. — Я... я найду место. Лучшее.

— Знаю. — повторил Эндрю, и в его голосе послышалась та самая, знакомая усмешка. Но на этот раз без химического привкуса. Почти настоящая. — Ты же большой мафиозный босс. У тебя наверняка есть список рекомендованных клиник для сходящих с ума вратарей.

Натаниэль не ответил. Он просто накрыл своей ладонью руку Эндрю, лежащую на кошке. Балтимор мурлыкнула громче, зажатая между ними.

Они лежали так в темноте, и тишина снова опустилась на комнату, но на этот раз она была другой. Она была наполнена обещанием. Страшным, болезненным, но абсолютно добровольным.

И Натаниэль понимал, что завтра, сразу после кексов с вишней, он начнет звонить. Потому что если Рико учил его доверять, то Эндрю учил его ждать. И он будет ждать. Столько, сколько потребуется.

***

Самолет коснулся взлетно-посадочной полосы в Балтиморе с глухим стуком, который отозвался в висках Натаниэля. Воздух за бортом был холодным, влажным и пах промышленностью и тоской. Пальметто с его осенней прохладой и дурацким уютом осталось где-то далеко, за горизонтом.

Его встретили у трапа. Не какой-то наемный водитель, а Лео. Человек, чье лицо он помнил с детства, с тех пор, как тот стоял за спиной его отца. Седеющие виски, шрам через бровь, спокойные, знающие глаза. Лео улыбнулся, редкой, но искренней улыбкой, увидев его, и крепко пожал протянутую руку.

— Босс. Добро пожаловать домой.

— Лео — кивнул Натаниэль, позволяя на мгновение этому слову «дом» повиснуть в воздухе, не оспаривая его. Это был не дом. Это был фронт.

Они уселись в черный внедорожник с тонированными стеклами. Машина тронулась, и Балтимор за окном сменился на индустриальные пейзажи и знакомые до тошноты улицы.

— Как полет? — спросил Лео, его взгляд скользнул по Натаниэлю в зеркало заднего вида.

— Обычно. — Натаниэль смотрел в окно, его пальцы барабанили по колену. Он все еще чувствовал призрачное тепло от кошачьей шерсти на кончиках пальцев. — Доложите о состоянии.

Лео кивнул, его лицо стало собранным, деловым.

— Цель доставлена в ангар, как и приказано. Врач посетил его, стабилизировал. Все чисто.

Он сделал небольшую паузу, свернул на безлюдную дорогу, ведущую к порту.

— Я его немного припугнул, босс, это же не проблема? — Лео сказал это спокойно, как будто спрашивал, не против ли он, что он добавил в кофе сахар.

Натаниэль медленно повернул голову от окна и встретил его взгляд в зеркале. Уголки его губ дрогнули в сухой, беззвучной усмешке. Не проблема. Это было мягко сказано. Лео «припугивал» так, что у бывалых бандитов отказывали ноги.

— Нет — сказал Натаниэль, его голос был ровным и тихим. — Это не проблема. Спасибо.

Он снова посмотрел в окно. В его глазах отражались проплывающие мимо ржавые заборы и заброшенные склады. Он думал о Жане. О его сломанном, но гордом молчании. О его голове, лежащей на его плече. О его просьбе отреагировать спокойно.

Он отреагировал спокойно. Самый спокойный человек в мире. Он просто приказал стереть угрозу с лица земли. Медленно. И методично.

— Он что-нибудь говорил? — спросил Натаниэль, его взгляд был устремлен в серую даль.

— Сначала пытался угрожать. Ссылался на Тецужи. Потом... потом умолять — Лео сказал это без оттенка злорадства, просто констатируя факты. — Сейчас он в основном молчит. Ждет.

— Хорошо. — Натаниэль закрыл глаза. Он представлял себе это. Темный, холодный ангар. Запах ржавчины и страха. И один человек, который понял, что игра для него окончена. — Пусть подождет. У меня есть время.

Он действительно никуда не торопился. У него была вся ночь. А может, и больше. Чтобы дать Грейсону как следует прочувствовать вес собственной скоротечности. Чтобы дать себе время... выдохнуть. Перевести дух между одной битвой и другой.

Машина ехала по неровной дороге, и Натаниэль чувствовал, как его собственное отражение в стекле подрагивает. Оно было бледным, с веснушками и холодными глазами. Глазами архитектора. Архитектора отсутствия. Скоро в мире Грейсона не останется ничего. Ни надежды. Ни будущего. Ни даже тела, которое можно было бы оплакать.

И это было абсолютно нормально. Это была гигиена.

Он достал телефон. На экране не было новых сообщений. Ни от Рико, ни от Эндрю. И это тоже было хорошо. Значит, там, в Пальметто, все было спокойно. Его хаос был в безопасности.

Он убрал телефон. Впереди был ангар, а в нем — работа, которая не терпела суеты. Работа, которую он знал досконально. И в какой-то извращенной Вселенной, она была проще, чем попытка не проверять досье на девушку по имени Ханна.

Воздух в ангаре был густым и тяжелым. Пахло ржавчиной, старым маслом и медной монетой — запахом страха и крови. Натаниэль стоял над Грейсоном, его движения были точными, экономичными. Он не испытывал удовольствия. Это была процедура. Вскрытие. Извлечение информации. Обеззараживание.

Он только что задал вопрос. Его голос был ровным, как стук капель воды по металлической крыше. Грейсон, привязанный к стулу, хрипел, его лицо было разбитым и опухшим. Лео действительно «припугнул» его основательно.

— Я... я не... — Грейсон попытался что-то выговорить, но слова тонули в кровавой массе во рту.

— Заткнись — тихо сказал Натаниэль. — Или я перейду к настоящим пыткам. Пока это просто... разминка.

Грейсон резко шмыгнул носом, пытаясь вдохнуть, и с хрипом выплюнул на пол сгусток крови. Звук был отвратительным, громким и несвоевременным.

Натаниэль вздохнул, смотря на него с видом человека, которому приходится объяснять очевидные вещи.

— Я попросил не издавать звуков. Боже, ты такой идиот.

В этот момент боковая дверь ангара скрипнула. Вошел один из младших помощников, Бен. Его лицо было бледным, он не смотрел в сторону Грейсона.

— Извините, что отрываю, босс, но... вам очень настойчиво звонят. Абсолютно все члены вашей команды.

Натаниэль замер на секунду, его брови чуть приподнялись. Он медленно снял окровавленные перчатки и швырнул их в металлическую урну с характерным влажным шлепком.

— Убери его. — кивнул он Лео в сторону Грейсона. — Ему надо остыть.

Он развернулся и вышел на прохладный воздух, за ним последовал Бен. Как только дверь закрылась, он достал телефон. Экран был завален уведомлениями. Десятки пропущенных вызовов от Дэн, Мэтта, Кевина, Жана, Рико. Бесконечная лента сообщений в общем чате. Сердце на секунду сжалось. Что-то случилось. Что-то серьезное.

Он мысленно пробежался по списку. Они сами отправили его на больничный до среды из-за вывиха. Сегодня был лишь вторник. Он ничего не пропустил. Только пары. И он предупреждал, что уезжает. И Эндрю... он знал. От Эндрю не было ни звонков, ни сообщений. Тревога, холодная и острая, кольнула его под ребра.

Он выбрал номер Рико, от которого пропущенных было больше всего. Тот взял трубку после первого же гудка.

— Что, черт возьми, случилось? — выдохнул Натаниэль, прислонившись спиной к холодной стене ангара.

Голос Рико в трубке был не истеричным, а низким, собранным и до жути спокойным. Таким тоном он объявлял счет на последних минутах матча. Таким тоном он мог принимать жизнь или смерть.

— Нат, только спокойно.

Эти первые слова заставили Натаниэля замереть. Весь мир сузился до точки — до голоса в трубке и до леденящего предчувствия в груди. Его пальцы инстинктивно сжали телефон.

— Я уже позвонил твоим адвокатам, и они как стая слетелись на падаль. У нас в особняке обыск. ФБР. У них ордер.

Слова падали одно за другим, как удары молота. Адвокаты. Обыск. ФБР. Ордер. Каждое — гвоздь в крышку его привычной жизни. Но голос Рико был ровным, почти успокаивающим.

— Все в порядке, команда ведет себя спокойно. И тебе действительно не надо беспокоиться об этом. Я всем объяснил — ты крупный бизнесмен, это периодическое явление. Просто будь спокоен. Ладно?

Натаниэль слушал, и его разум, привыкший к худшему, уже прорисовывал картины: перевернутые комнаты, испуганные лица команды, вопросы, пытливые взгляды, которые ищут вину. Но голос Рико был скалой. Якорем.

— Я просто не хотел, чтобы ты узнал об этом от адвокатов.

И в этом была вся суть. Рико не звонил за помощью. Он звонил, чтобы взять удар на себя. Чтобы дать ему время подготовиться. Чтобы сохранить его спокойствие.

Натаниэль медленно выдохнул. Воздух вышел из его легких долгим, дрожащим свистом. Это не было катастрофой. Это было неудобство. Крупное, раздражающее, но управляемое. Адвокаты уже там. Команда в безопасности. Рико держит ситуацию под контролем.

Его собственный голос, когда он заговорил, был на удивление ровным. Немного хриплым от напряжения, но твердым.

— Хорошо. Спасибо, что предупредил.

Он слышал, как Рико на том конце тоже выдохнул с облегчением.

— Скажи им, — продолжил Натаниэль, его мысли уже выстраивались в четкий порядок, — не мешать агентам. Никаких конфликтов. Никаких глупостей. Пусть делают свою работу. Мы свои дела сделаем потом. Чисто.

— Понял.

— Я вернусь вечером. Все будет в порядке.

— Знаю — просто сказал Рико и положил трубку.

Натаниэль опустил руку с телефоном. Он стоял, прислонившись к холодной стене ангара, и слушал, как стучит его сердце. Не от страха. От ярости. Холодной, концентрированной. Кто-то посмел вломиться в его дом. Потревожить его команду. Это была пчела, ужалившая льва. Раздражающая, но не смертельная. И лев знал, как раздавить пчелу. Позже.

Он с силой ткнул пальцем в экран телефона, набирая номер своего главного юриста, чтобы лично убедиться, что «стая» работает эффективно, но связь не прошла. Вместо этого на экране высветился другой, неизвестный номер. Он нахмурился, но по привычке контроля ответил.

— Алло?

— Натаниэль Веснински? — голос был сладким, как патока, и таким же липким. — Говорит Маркус Романо.

Натаниэль закатил глаза. Идеальное время. Просто прекрасное.

— Маркус. — его голос выдал легкую усталость, которую он даже не пытался скрыть. — Не самое подходящее время.

— Я слышал, у тебя небольшие... административные трудности в Пальметто, — продолжил Маркус, и в его голосе сквозило притворное сочувствие, за которым пряталось любопытство акулы, учуявшей кровь. — Я в Балтиморе. Может, обсудим это за ужином? Мои связи могут быть полезны.

Наглое предложение. Попытка втереться в доверие на его беде. Использовать его уязвимость.

— Твои связи? — Натаниэль позволил себе короткий, сухой смешок. — Благодарю, но нет. Мои адвокаты уже решают этот вопрос. Это мелкая помеха. Не отнимет много времени.

— Всегда такой независимый — Маркус засмеялся, но смех был напряженным. — Но даже тебе нужны союзники, Натаниэль. Друзья.

— У меня нет друзей — холодно парировал Натаниэль. — Удачного вечера, Маркус.

Он разорвал соединение, не дав тому договорить. Его пальцы сжали телефон. Обыск. Романо. Все это было фоном. Белым шумом. Настоящая работа ждала его внутри.

Он толкнул дверь ангара. Запах крови и страха встретил его как старый знакомый. Лео стоял рядом с Грейсоном, вопросительно подняв бровь.

Натаниэль медленно снял куртку, аккуратно повесил ее на гвоздь. Потом подошел к столу с инструментами. Его движения были обдуманными, почти ритуальными. Медленно натянув печатки он выбрал не самый острый, не самый страшный на вид инструмент. Просто металлический стержень, удобно лежащий в руке.

— Извини за задержку. — тихо сказал он, подходя к Грейсону. Тот затрясся, увидев его лицо. Оно не выражало ярости. Оно было пустым. И от этого было еще страшнее. — Меня отвлекли. Мелкие бытовые проблемы.

Он остановился в сантиметре от него, его голубые глаза впились в распухшее лицо Грейсона.

— Но теперь ничто не помешает нам, Джонсон. Теперь наши развлечения могут продолжаться.

Он наклонился так близко, что его дыхание коснулось уха Грейсона.

— И я хочу, чтобы ты понял одну вещь. Я собираюсь наказать тебя. Не только за то, что ты сделал. Я накажу тебя за каждый вздох, который Жан пытался скрыть. За каждое вздрагивание, которое он подавил. За каждую мысль, что пронеслась в его голове в ту ночь. За каждый кошмар, который он пережил из-за тебя.

Его голос был тихим шепотом, полным абсолютной, бездонной тьмы.

— Мы будем здесь до тех пор, пока твоя боль не сравняется с его. С точностью до миллиграмма.

Он выпрямился, его пальцы уверенно сомкнулись на металлическом стержне.

— Давай начнем.

*****

Дверь особняка закрылась за Натаниэлем с глухим, но знакомым щелчком. Воздух внутри пахнет по-другому — чужим одеколоном, стрессом и легким запахом пыли от сдвинутой мебели. Тишина была неестественной, прислушивающейся.

Он прошел в гостиную, его шаги гулко отдавались в притихшем доме. В руках он держал три огромные коробки из самой дорогой кондитерской Балтимора и отдельный, аккуратный пакет с вишневыми кексами.

Команда была в сборе. Они не метались, не допрашивали друг друга. Они просто сидели — кто на диване, кто на полу, — и эта молчаливая собранность была красноречивее любой истерики. Их взгляды, тревожные и усталые, поднялись на него, когда он вошел.

Натаниэль остановился посреди комнаты, беглым, аналитическим взглядом оценив состояние помещения. Следы вторжения были видны лишь ему — чуть сдвинутая ваза, отсутствие пыли на одной из полок, где лежали документы. Все было на своих местах, но аура неприкосновенности была нарушена.

Он швырнул коробки со сладостями на низкий кофейный стол с таким видом, будто бросал кости на стол переговоров.

— Полагаю, агенты доставили вам неудобства. — его голос прозвучал ровно, без тени извинения. Он констатировал факт. — Это максимум извинений, который вы получите. Ешьте и не нойте из-за перерытых вещей.

Он перевел взгляд с коробок на их лица, встречая целый спектр эмоций — от откровенного облегчения у Мэтта до затаенной тревоги в глазах Кевина.

— Я предупреждал о жизни со мной. — добавил он, и в его тоне сквозь ледяную броню проглянула тень чего-то усталого. Не сожаления, а... принятия. Принятия того, что его реальность всегда будет врываться в их мир.

Аарон, прислонившийся к косяку двери, хмыкнул. Звук был коротким, почти невеселым.

— Во всяком случае, ты пришел без дырки в теле. — парировал он, его карие глаза, лишенные безумия своего близнеца, смотрели прямо и без упрека. — О таком ты тоже предупреждал.

Уголок губ Натаниэля дрогнул в слабой, почти невидимой усмешке. Это был не смех, а нечто вроде признания. Да, он был цел. И они — целы. На сегодня этого было достаточно.

— Пока что. — сухо бросил он в ответ, но это уже звучало как ритуал, как часть их странного, общего языка.

Лед был сломан. Молчание сменилось шепотом, а затем и обычным гулом. Эллисон первая подошла к столу и с решительным видом распахнула одну из коробок. Запах шоколада, карамели и свежей выпечки медленно начал вытеснять из комнаты чужеродный запат страха.

— Боже, это потрясно! — прошептала она, и в ее голосе прозвучало что-то вроде благоговения.

Команда начала подтягиваться, как стая осторожных, но благодарных животных. Руки потянулись к сладостям. Тихие разговоры возобновились. Жизнь, грубая и несгибаемая, возвращалась в свои права.

Натаниэль стоял в стороне, наблюдая за этим. Его взгляд скользнул по Рико, который молча кивнул ему — все под контролем. По Жану, чье лицо было спокойным, но в глазах читалась благодарность не за сладости, а за то, что он вернулся. Собой.

Потом его взгляд нашел Эндрю. Тот не бросился к столу. Он сидел в своем кресле, откинув голову на подголовник, и смотрел на Натаниэля через всю комнату. Его лицо было привычно-безучастным, но в карих глазах, не прикрытых химической пеленой, стоял вопрос. И понимание.

Натаниэль медленно подошел к нему, протягивая пакет с кексами.

— Твои — коротко бросил он.

Эндрю взял пакет, не глядя. Его пальцы коснулись Натаниэля на долю секунды.

— Развлечения в Балтиморе удались? — спросил он, его голос был низким и ровным.

— Очень продуктивно — так же ровно ответил Натаниэль, опускаясь на пол рядом с его креслом, спиной к мягкой ткани. Он почувствовал, как знакомое тепло от тела Эндрю через дерево и ткань проникает в его спину. Он закрыл глаза, слушая, как команда спорит из-за последнего эклера, и чувствуя, как дрожь от прошедшего дня медленно отступает, сменяясь тяжелой, непреложной усталостью.

Он был дома. Его крепость была немного потрепана, но не пала. Его стая была в безопасности. И в кармане его куртки лежал телефон, в котором уже ждали своего часа сообщения от адвокатов и Лолы с полным отчетом о «бытовой помехе».

Он сделал глубокий вдох. Воздух все еще пах чужим одеколоном. Но под ним уже проступал знакомый аромат — дома, кофе, сладостей и простого, немудреного принятия.

Эндрю надломил кекс. Звук хрустящей корочки был на удивление громким в общем гомоне.

— В следующий раз, — тихо сказал он, не глядя на Натаниэля, — можешь не торопиться. Мы бы и сами справились.

Натаниэль не ответил. Он просто сильнее прислонился спиной к креслу, позволяя этой тихой уверенности стать для него правдой. Хотя бы на сегодня.

***

Среда. Лекция по бухгалтерскому учету.

Воздух в аудитории был спертым и пыльным, пахло старыми книгами и скукой. Натаниэль сидел у окна, его пальцы медленно вращали дорогую ручку. Он почти не слышал монотонного голоса профессора. Все его существо, каждая клетка, привыкшая к адреналину и физическому напряжению, рвалось на корт. К экси. К клюшке в руках. К свисту ракетки и крикам команды.

Но сегодняшнюю тренировку он снова пропустил. Не потому, что хотел. Перед отъездом утром Эндрю просто посмотрел на него — долгим, оценивающим взглядом, без улыбки, без химии — и произнес свою вердиктную фразу, точную и безжалостную, как удар ножом:

— Сегодня твое наркоманское по экси тело останется без дозы. Всего день, Веснински. У тебя больничный.

Натаниэль стиснул зубы так, что свело скулы. Он ничего не ответил. Просто развернулся, сел в Астон Мартин и уехал в офис, где с холодной яростью разобрал пару отчетов, превратив цифры в подобие отчета о расстреле. Потом, уже остывшим, отправился на пары. Он ненавидел это. Ненавидел пассивность. Ненавидел, когда кто-то, даже Эндрю, читает его лучше, чем он сам.

И вот он здесь. Бухгалтерия. Идиллическая пытка для человека, чья жизнь состояла из риска и движения.

Дверь в аудиторию скрипнула и открылась. Натаниэль, как и все, машинально поднял взгляд. И замер.

В проеме стоял Маркус Романо.

Он был безупречен в темном, идеально сидящем костюме, который кричал о деньгах куда громче, чем любые слова. Он невинно улыбался, его взгляд скользнул по профессору.

— Простите за опоздание, профессор. Я только перевелся. Долго искал аудиторию.

Голос был гладким, обаятельным. Фальшивым. Профессор, сраженный этой уверенностью, лишь буркнул что-то и махнул рукой, разрешая войти.

Маркус переступил порог. Его взгляд, томный и настойчивый, медленно проплыл по рядам, будто выискивая кого-то. И остановился. На Натаниэле.

Улыбка на его губах стала шире, приобретя оттенок торжествующего удовлетворения. Он не сомневался, что найдет его здесь. Он знал.

Не спеша, с развязной грацией хищника, он прошел по проходу прямо к его ряду. Стулья заскрипели, несколько студентов с любопытством проводили его взглядом. Он остановился перед пустым местом рядом с Натаниэлем.

— Свободно? — риторически спросил Маркус, не дожидаясь ответа, и опустился на стул.

От него пахло дорогим парфюмом и наглостью. Натаниэль не шелохнулся, продолжая смотреть прямо перед собой на доску, но все его тело напряглось, как струна. Он чувствовал тепло от плеча Маркуса, находящегося в паре сантиметров от его собственного.

— Веснински — прошептал Маркус, наклонившись к нему так близко, что его дыхание коснулось уха Натаниэля. — Какая неожиданная встреча.

Натаниэль медленно, очень медленно повернул к нему голову. Его голубые глаза, холодные и абсолютно пустые, встретились с карими глазами Маркуса.

— Романо, — его голос был тихим и плоским, без единой нотки приветствия. — Если ты ищешь курс «Как быть навязчивым засранцем», то тебе в другую аудиторию. Здесь учат бухгалтерии. Хотя, — он окинул его костюм уничижительным взглядом, — твоим бухгалтерам, наверное, нужны курсы выживания.

Улыбка на лице Маркуса не дрогнула, лишь в его глазах мелькнула искорка азарта. Ему нравилось это. Нравилось выводить его из себя.

— О, я уверен, мне есть чему поучиться. — парировал он, его взгляд скользнул по учебнику Натаниэля, потом вернулся к его лицу. — Особенно у такого прилежного студента. Ты ведь известен своим... вниманием к деталям.

— Детали — это то, чему меня учили с пеленок. — Натаниэль вернул взгляд на доску, демонстративно занося в тетрадь бессмысленную формулу. — И сейчас самая интересная деталь для меня — это коэффициент амортизации. А не твое лицо. Уйди.

— Но мы же партнеры, Натаниэль. — Маркус не унимался, понизив голос до интимного шепота. — Разве партнеры не должны помогать друг другу? Допустим, я пропустил введение. Поделишься конспектом?

Натаниэль ощутил, как знакомое, острое раздражение поднимается по его горлу, как желчь. Он с силой сжал ручку в пальцах, чувствуя, как пластмасса трещит.

— У меня для тебя другой конспект, Романо. — его голос прозвучал тише, но от этого только опаснее. — Глава первая. Как перестать быть назойливым мудаком и выжить. У тебя примерно пять секунд, чтобы начать его усваивать.

Маркус рассмеялся — тихо, глубоко, как будто Натаниэль только что рассказал ему лучшую шутку в мире.

— Боже, как ты забавен, когда злишься. Я мог бы слушать это вечно.

— А ты можешь не услышать больше ничего, если не отстанешь. — без единой эмоции бросил Натаниэль, начиная выводить в тетради не цифры, а сложные, переплетающиеся узоры. Острые. С шипами.

Маркус откинулся на спинку стула, удовлетворенно вздохнув. Он выиграл этот раунд. Он сел рядом. Он добился его реакции. И он явно не собирался останавливаться. Для Натаниэля же лекция окончательно превратилась в поле боя. И на этот раз враг был не на экране монитора и не в темном ангаре. Он сидел рядом и дышал ему в ухо, пахнув дорогим парфюмом и безнаказанностью.

И самое отвратительное было в том, что он знал — это только начало. Маркус Романо не отступит. И Натаниэлю придется потратить драгоценные силы на то, чтобы отбиваться от назойливого ухажера, в то время как настоящие враги ждали своего часа в тени.

Звонок с пары прозвучал для Натаниэля как выстрел стартового пистолета. Он мгновенно встал, не глядя на Маркуса, и быстрым, целенаправленным шагом направился к выходу. Он знал, что бежать бесполезно — погоня только раззадорит хищника. Но он мог демонстрировать полное, тотальное безразличие.

Маркус, как тень, легко поспевал за ним, его улыбка не сходила с лица.

— Я буду рад познакомиться с твоей командой. — завел он свою шарманку снова, его голос был сладким ядом. — Интересно, чем они тебя так зацепили. Обычная сборище неудачников, а ты среди них... как алмаз в навозе. Очаровательно.

Натаниэль не повернул головы, не изменил темпа. Его лицо было каменной маской. Внутри все клокотало. Он мысленно перебирал варианты, как можно «убрать» Романо, не нарушив хрупкого мира между кланами. Варианты были, но все — грязные, долгие и с непредсказуемыми последствиями. Пока что эта назойливая муха была под защитой своего статуса.

Он толкнул дверь в столовую. Шум, гам и запах еды обрушились на них. Его взгляд сразу нашел их стол — шумный, переполненный, его стол. Он пошел к нему, чувствуя, как затылок горит от взгляда Маркуса.

Натаниэль опустился на свое обычное место, отодвинув стул с таким видом, будто садился на трон. Он взял вилку и безразлично уставился в тарелку, хотя есть ему не хотелось. Он делал вид, что Маркуса не существует.

Тот остановился прямо за его стулом, как придворный, ожидающий приглашения. Его присутствие было настолько плотным и неестественным, что разговоры за столом постепенно стихли. Все смотрели на незнакомца в идеальном костюме с откровенным непониманием. Эндрю, сидевший напротив, поднял глаза от еды, его взгляд скользнул по Маркусу, потом по затылку Натаниэля, и в его карих глазах вспыхнула искра холодного, аналитического интереса.

Маркус наслаждался моментом. Он положил руки на спинку стула Натаниэля, его пальцы постукивали по пластику.

— Я, кстати, запросил перевод и в вашу команду по экси. — бросил он в наступившую тишину, как бомбу.

Натаниэль не поднял глаз. Он медленно пережевывал кусок картофеля, давая себе время. Его голос, когда он заговорил, был на удивление ровным, лишь с легкой, леденящей насмешкой.

— Ваймак тебя не возьмет.