Часть 12 (1/2)

Глава 12

The Architecture of Absence

Три недели.

Три недели с того момента, как его личная крепость превратилась в шумный, беспрестанно движущийся муравейник. Три недели, в течение которых Натаниэль Веснински открыл для себя новую, мучительную форму пытки - абсолютное отсутствие одиночества. Его дом, некогда стерильное убежище, пах теперь чужими духами, пиццей и звучал эхом десятков голосов, смеха, споров и вечно включенного телевизора.

И единственным спасением, неожиданным и безмолвным, стали выходные. Эндрю просто забирал его. Без вопросов, без обсуждений. Сажал в свой черный «Лексус» и увозил в Колумбию. В тот самый дом, где царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев за окном и редкими, выверенными до миллиметра репликами самого Эндрю. Они не говорили ни о чем важном. Они смотрели сериалы, которые выбирал Эндрю. Обычно мрачные, бессмысленные или абсурдно-комедийные, и Натаниэль позволял своему сознанию на время отключиться, тонуть в этом фоновом шуме, не требующем ответа. Это было спасением. Дышалось там иначе — полной грудью, без постоянного ощущения, что вот-вот кто-то окликнет, заденет, потребует внимания.

Но сейчас был понедельник. И его кабинет, некогда неприкосновенная святыня, теперь был последним рубежом, и тот постоянно штурмовали. Мысли возвращались к игре с «Воронами», и по телу разливалась знакомая, холодная волна праведного гнева. Кенго Морияма. Старый ублюдок. Он просто закрыл глаза на выходку Тецужи, на поджог.

«Недостаточно доказательств, Натаниэль. Визит в тот день - не преступление».

Эта циничная, спокойная отмашка бесила его больше, чем откровенная агрессия. Она была унизительна. Она напоминала, что для таких как Кенго, он все еще мальчишка, чьи игрушки можно ломать безнаказанно.

Натаниэль сидел за массивным дубовым столом, заваленным бумагами. Отчеты о поставках, финансовые сводки, досье на ненадежных партнеров - дела клана не ждали, пока он играет в студента и спортсмена. Время близилось к четырем. Он уже успел отсидеть пары, где слова профессоров разбивались о глухую стену его мыслей, отбыть изматывающую тренировку с командой и провести совещание по поводу нового проекта. Теперь оставалось это - цифры, договоры, тихая, кропотливая работа, которая, по крайней мере, не требовала притворства.

Он перебирал в уме островки относительного спокойствия в этом хаосе. Лола с Артуром обосновались в новом доме и с упоением делали ремонт, строя свое гнездышко. Мысль о том, что у Лолы, холодной и несгибаемой Лолы, теперь есть свое, отдельное от него место, вызывала странную смесь щемящей нежности и глухого ужаса одиночества. Ариэль, узнав о беременности, была на седьмом небе от счастья. В своей детской логике она решила, что раз Лола - мама Натаниэля, то и для нее она станет тетей, а ребенок - ее братиком или сестренкой. Он не стал ее переубеждать. Пусть верит в эту простую и чистую сказку. Стюарт, с присущей ему разрушительной фанатичностью, уже засыпал Лолу с Артуром подарками - от конверта с акциями до целой виллы в Тоскане «на всякий случай». Это раздражало, но было неизбежно.

Строительство той самой детской площадки, которую он затеял, подходило к концу. Когда команда спрашивала, зачем ему это на территории его дома, он бросал короткое: «Для Ариэль». Это была не совсем ложь. Но и не вся правда. Это был еще один камень в фундамент той нормальной жизни, которую он пытался выстроить на зыбком песке своей реальности.

О беременности Лолы знали лишь Жан, Кевин, Рико и Эндрю. Он не распространялся дальше. Срок был всего два месяца, и древнее, суеверное чувство, прятавшееся глубоко внутри, шептало, что выносить такое на всеобщее обозрение пока рано. Рико потихоньку приходил в себя. Ичиро приезжал уже дважды, и их встречи за обедом или ужином превратились в странный, но стабильный ритуал. Натаниэль видел, как Рико учится заново выстраивать границы с братом, и в его глазах загорался знакомый огонек - не надежды, нет, но хотя бы прекращения войны с самим собой. И он все чаще вился вокруг Кристи, той самой чирлидерши, с которой его познакомила Кейтлин.

Натаниэль зажмурился. В его памяти всплыли образы последних вечеров. Комната Эллисон, заваленная одеждой, аксессуарами и смехом. Дэн, Рене и Элли, которые с поразительной настойчивостью таскали его к себе, усаживали перед зеркалом и, болтая о всякой ерунде, заплетали ему мелкие косички или с сосредоточенным видом выводили стрелки на его веках. Сначала он сопротивлялся, огрызался. Потом сдался, обнаружив, что монотонный процесс, женский щебет и ощущение чужих рук в его волосах действуют на него странным образом — усыпляюще, медитативно. В эти моменты ему не нужно было быть Натаниэлем Веснински, главой клана. Он был просто… Натаниэлем. Рыжим парнем с веснушками, которого дразнили за рост и наряжали как куклу. И ему, черт возьми, было… спокойно.

Мысленный список дел и наблюдений прервался на самой раздражающей ноте. Сессии с Гордоном. Они продолжались. Бетси Добсон была непреклонна. Он уже впустил этого вспыльчивого наркомана в свой дом, делил с ним крышу, еду и воздух. Разве этого было недостаточно для демонстрации командного духа? Нет. Бетси считала, что он «еще не готов». А еще она осторожно намекнула на индивидуальные сеансы. Он чуть не взорвался прямо у нее в кабинете. Каждый из этих «Лисов» был ходячей психиатрической энциклопедией, настоящим кладезем для любого терапевта. Почему же они цеплялись именно к нему? Потому что он был самым удобным козлом отпущения? Или потому что в его холодном спокойствии они инстинктивно чуяли бурлящий под ним вулкан и хотели докопаться до сути, как до костей дохлого животного?

Внезапный, едва слышный щелчок замка на двери кабинета вырвал его из мрачных размышлений. Никто, кроме одного человека, не обладал ни навыками, ни наглостью, чтобы вскрывать его замки без спроса. Мгновение - и дверь бесшумно отворилась, впуская внутрь Эндрю Миньярда.

Тот вошел с той же грацией, с какой дикий зверь входит на свою территорию, молчаливо, уверенно, полностью игнорируя концепцию личного пространства. В его руках был поднос. На подносе - тарелка с дымящейся пастой в сливочном соусе, высокий стакан с водой, в которой плавали дольки лимона и небольшая пиала с аккуратно нарезанными фруктами.

Натаниэль откинулся на спинку кресла, его пальцы все еще сжимали край отчета. Он наблюдал, как Эндрю скользит взглядом по заваленному столу, по его собственному напряженному положению, по складкам усталости, которые, он знал, легли у него под глазами за последние недели. Взгляд Эндрю был подобен сканеру, считывающему каждую деталь, каждую трещину в его броне.

— Ты забыл поесть, солнышко. — произнес Эндрю, и его голос прозвучал ровно, без привычной хихикающей нотки. Препараты, должно быть, уже начали отступать, оставляя после себя лишь чистую, незамутненную реальность.

Натаниэль задумался, одновременно морщась от этого прозвища. Да. Завтрак пропущен, обед проигнорирован. Время было без двадцати шесть. Но в горле стоял ком из невысказанных слов и нерешенных проблем, и места для еды не оставалось.

— Я не голоден. — ответил он, и его собственный голос показался ему хриплым от долгого молчания.

Уголок губ Эндрю дрогнул в усмешке. Он подошел к столу и, не колеблясь ни секунды, уселся на самый его край, прямо среди разбросанных документов. Он раскинул ноги по бокам от Натаниэля, заключив его в импровизированные тиски, и сдвинул стопку бумаг локтем. Никакого уважения к чужим границам, к чужой работе. Только настойчивое, требовательное присутствие.

Затем он взял тарелку с пастой. Ловко, почти с артистизмом, намотал на вилку длинную нить спагетти, собрав идеальный укус. И поднес его ко рту Натаниэля.

— Ешь — приказал Эндрю. И в его карих глазах, лишенных сейчас химического блеска, читалось нечто большее, чем просто забота. Это был вызов. Проверка на прочность. Молчаливый вопрос: позволишь ли ты мне и в этом пересечь твою черту? Готов ли ты принять эту странную опеку, эту смесь угрозы и нежности, которую только он мог предложить?

Воздух в кабинете застыл, густой и тяжелый. И Натаниэль, глядя в эти спокойные, изучающие глаза, понимал, что его ответ определит не только этот момент, но и все, что последует за ним.

— Я сказал, не голоден. — повторил Натаниэль, но его голос потерял сталь, превратившись в усталое шипение. Он смотрел на вилку, на идеально намотанные макароны, застывшие в сантиметре от его губ. Пар поднимался от них, неся с собой простой, земной аромат еды, который казался сейчас таким чуждым в его мире цифр, угроз и бесконечного расчета.

Эндрю не дрогнул. Его рука оставалась неподвижной в воздухе, выжидающе. Карие глаза пристально изучали его лицо, читая каждую микроскопическую трещину в маске. Они видели напряжение в скулах, легкую дрожь в пальцах, сжимавших подлокотники кресла, тень под слишком яркими голубыми глазами.

— Твое тело с тобой не согласно — парировал Эндрю. Его тон был ровным, почти клиническим. — Ты дрожишь. Микротремор. Признак истощения. Гипогликемия, если хочешь точных терминов. Твой мозг, который ты так насилуешь этими бумажками, уже отключает второстепенные функции. Скоро дойдет и до основных.

— Прекрати играть в доктора. — Натаниэль попытался отвести взгляд, но не смог. Магнетизм этого взгляда был сильнее. — У меня нет на это времени.

— Время? — Эндрю фыркнул, и это был короткий, сухой, лишенный веселья звук. — У тебя его не будет вообще, если ты рухнешь в обморок посреди совещания. Или во время игры. Представляю, как обрадуется твой дорогой тренер Тецужи. Будет таскать твое бесчувственное тело по корту и показывать своим воронам, как ломаются Веснински.

Он произнес это без злобы, как констатацию факта. И от этого слова ударили больнее. «Ломаются». Натаниэль стиснул зубы. Он не сломается. Он не мог.

— Это не… — он начал, но Эндрю качнул вилкой, заставив его замолчать.

— Ешь. Это не просьба.

Это был приказ. Тихий, но не терпящий возражений. И в нем было что-то такое, что обезоруживало привычные защиты Натаниэля. Может быть, та самая, оголенная реальность, проступавшая в Эндрю, когда химический туман рассеивался. Или память о тех выходных в Колумбии, о тишине, которую тот ему подарил, когда все остальные лишь добавляли шума.

Медленно, почти невероятно, Натаниэль наклонился вперед. Он почувствовал, как мышцы шеи протестуют против движения. Его губы коснулись вилки. Он принял этот укус. Сливочный соус, правильно приготовленная паста альденте… Это было просто. Банально. И чертовски вкусно. Он не осознавал, насколько он голоден, пока еда не коснулась его языка. Глоток дался с трудом, комок в горлу пришлось протолкнуть силой.

Эндрю наблюдал, не двигаясь, его лицо было бесстрастной маской, но в глазах читалось странное, хищное удовлетворение. Он снова намотал пасту на вилку. Снова поднес.

— Не заставляй меня делать это за тебя до конца — произнес он. — Хотя идея покормить с рук самого Натаниэля Веснински имеет свою прелесть. Почти как приручить дикого зверя.

— Я не зверь — пробормотал Натаниэль, принимая второй укус. Он уже не сопротивлялся. Процесс требовал слишком много энергии, которой у него не было.

— Нет? — Эндрю наклонился чуть ближе, его голос понизился до интимного, опасного шепота. — А кто тогда сидит в этой клетке из отчетов и чужих ожиданий? Кто рычит на всех, кто пытается подойти слишком близко? Кого загнали в угол и заставляют сражаться за каждый клочок своего пространства?

Натаниэль замолчал, пережевывая. Слова били точно в цель, болезненно и безжалостно. Эндрю всегда видел слишком много. Его память, его незамутненное химией восприятие в эти часы - они были скальпелем, вскрывающим все его защиты.

— Они повсюду — тихо сказал Натаниэль, глядя куда-то мимо Эндрю, на книжные полки, которые больше не казались надежной стеной. — В коридорах, на кухне, в гостиной. Я не могу сделать шаг, чтобы не наткнуться на кого-то. Не могу подумать.

— Добро пожаловать в общество — Эндрю парировал, поднося ему еще один укус. — Ты хотел команду. Ты ее получил. В полном составе и с доставкой на дом.

— Я хотел играть в экси, а не… делить ванную с Гордоном.

— А вот это твоя ошибка. Никогда нельзя хотеть только одну вещь. Все связано. Игра, команда, ванная с Гордоном. Ты принял одно - получи все остальное в придачу. Как в плохом браке.

Несмотря на все, Натаниэль почувствовал, как уголки его губ дрогнули. Это было почти что улыбкой. Измученной, кривой, но улыбкой. Он снова откусил. Ел механически, покорно, пока Эндрю кормил его с вилки, как ребенка. И в этом унизительном действии была странная, извращенная нежность. Это не была забота Добсон или удушающая опека Стюарта. Это было что-то другое. Жестокое и необходимое, как вскрытие гнойника.

Когда тарелка опустела наполовину, Натаниэль откинулся назад, поднимая руку в немом жесте «хватит». Эндрю не стал настаивать. Он молча поставил тарелку на поднос и протянул стакан с водой. Натаниэль взял его и сделал несколько глотков. Вода была холодной, с легкой кислинкой лимона. Она смыла вкус еды и немного прояснила голову.

— Спасибо — произнес он, и это слово прозвучало неловко и непривычно.

Эндрю слез со стола, встал перед ним, засунув руки в карманы своих штанов. Он смотрел на Натаниэля сверху вниз, и его лицо снова было пустым, как бывает только у него.

— Не надо благодарностей. Мне просто надоело смотреть на твое бледное, голодное лицо. Оно портит весь вид моего потенциального бойфренда.

Натаниэль замер. Потенциального бойфренда. Слова повисли в воздухе, тяжелые и взрывоопасные. Эндрю говорил об этом с такой же небрежной прямотой, как о погоде или о дозах своих препаратов.

— Я… не думаю, что могу быть кем-то вроде бойфренда — медленно проговорил Натаниэль, отводя взгляд к бумагам на столе. Его мир, его обязанности, его опасности — какое место в этом всем для чего-то столь простого и столь сложного?

— А я не думаю, что ты можешь быть кем-то, кроме того, кем ты являешься — парировал Эндрю. — А являешься ты парнем, который забывает поесть, когда на него сваливается слишком много дерьма. И я, видимо, тот идиот, который решил это дерьмо расчищать. Пока что. Так что давай, Веснински, договоримся до конца. Ты доедаешь эти фрукты — он ткнул пальцем в пиалу, — а я забираю тебя отсюда через час. Мы поедем кататься. Без целей. Просто ехать.

Натаниэль посмотрел на него. На это безумие. На это предложение, не имевшее никакого смысла в его расписании, заполненном до краев.

— У меня еще…

— Ничего у тебя нет. — перебил Эндрю. Его улыбка, наконец, появилась на лице — кривая, безумная и на удивление искренняя. — Ты только что делегировал полномочия по своему питанию. Доверяй мне во всем. Это будет нашим первым свиданием. Настоящим. С машиной, скоростью и полным забвением. Договорились?

И Натаниэль, к своему собственному изумлению, почувствовал, как кивает. Словно кто-то другой управляет его телом. Какой-то уставший, отчаявшийся частью его самого, которая жаждала этого «полного забвения».

— Договорились — тихо сказал он.

Эндрю кивнул, удовлетворенный. Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся.

— И Натаниэль?

Тот поднял на него взгляд.

— Если через час ты снова будешь зарыт в этих бумагах с таким же несчастным видом, я не приду за тобой. Я просто подожгу этот кабинет. Прямо с тобой внутри. Пожарные уже натренированы, вызволят. Подумай об этом.

Он вышел, оставив дверь открытой.

Час.

Это слово отстукивало в висках ритмичным, неумолимым метрономом. Натаниэль попытался вернуться к отчетам. Он взял в руки следующий документ - анализ убытков из-за задержки поставки через порт Балтимора. Цифры плясали перед глазами, сливаясь в серую, бессмысленную массу. Фраза «потенциальный бойфренд» звучала в его голове навязчивым, абсурдным гулом, заглушая логику и расчет.

Он откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Перед ним встал образ Эндрю - сидящий на столе, с вилкой в руке, с этим взглядом, лишенным химического блеска, но полным иной, куда более опасной концентрации. Он думал о том, как легко тот вскрыл его замок и его защиту. Как заставил его есть. Как сейчас заставлял его ждать.

«Доверяй мне во всем».

Доверие. Самая хрупкая и рискованная валюта в его мире. Он доверял Лоле — и она уходила строить свою жизнь. Доверял Ичиро — и тот годами закрывал глаза на происходящее в «Гнезде». Он доверял матери — и она отворачивалась, когда отец уводил его на очередную «тренировку». Доверие было синонимом уязвимости. А уязвимость вела к смерти.

Но Эндрю… Эндрю не требовал доверия. Он его брал. Молча, без спроса, как взял тогда иглу с хирургической нитью. Как входил в его кабинет. Как садился на его стол. И в этом грубом, не терпящем возражений вторжении была какая-то извращенная честность. Он не притворялся безопасным. Он был ножом, приставленным к горлу, который вдруг начал счищать с этого горла пыль.

Натаниэль открыл глаза и снова уставился в бумаги. Он попытался заставить мозг работать, сосредоточиться на колонках цифр, на анализе рисков. Но вместо этого он видел, как Эндрю ведет машину ночью, его сосредоточенный профиль, его пальцы, сжимающие руль. Слышал его голос без смешка: «Мне не хочется ломать тебе руку».

Его собственный телефон нарушил тишину, заставив вздрогнуть. На экране — Лола. Он сглотнул, собираясь с мыслями, и принял звонок.

— Натаниэль — ее голос был собранным, деловым, но в нем угадывалась легкая усталость. — Отправила тебе протокол встречи с архитектором. Все поправки внесены. Утверди до конца дня.

— Хорошо. — его собственный голос прозвучал отчужденно. — Как ты?

Короткая пауза. Лола, похоже, была удивлена вопросом.

— Все в порядке. Артур выбирает обои для детской. Кажется, он фанат салатового цвета. Придется с этим бороться.

Он представил это. Лола Малкольм, женщина, учившая его стрелять и читать финансовые отчеты, теперь спорит о цвете обоев. Мир перевернулся с ног на голову.

— Скажи ему, что салатовый вызывает тошноту. Научный факт.

— Скажу. — в голосе Ллы прозвучала едва уловимая улыбка. — Ты на месте? Голос у тебя странный.

«Странный». Потому что половина его мозга просчитывала логистику поставок оружия, а другая половина размышляла о том, что значит «кататься без целей» с психически нестабильным вратарем, который называет его «солнышко».

— Устал. — ответил он, и это была чистая правда. — Команда… везде.

— Ты сам это устроил. — напомнила она безжалостно, но без упрека. — Выдержишь. Ты всегда выдерживаешь.

Да. Он всегда выдерживал. Пытки, угрозы, потерю родителей, тиранию Тецужи. Но простое присутствие десятка человек в его доме оказалось испытанием на прочность, которого он не ожидал.

— Лола — он не удержался. — А если… Если я не хочу просто выдерживать?

На другом конце провода воцарилась тишина, такая громкая, что он почти слышал, как работает ее мозг, анализируя подтекст.

— Тогда… — она сказала медленно, взвешивая каждое слово, — ты идешь и находишь то, что заставляет тебя забыть, что нужно просто выдерживать. Пусть даже на час. Понял меня?

Он понял. Слишком хорошо.

— Понял. Утвержу протокол. Передай Артуру, что с обоями он не прав.

— Уже передаю. Береги себя, Натаниэль.

Она положила трубку. Он отложил телефон и посмотрел на часы. Прошло сорок минут. Оставалось двадцать. Его пальцы снова потянулись к отчету, но он резко одернул себя. Вместо этого он встал и подошел к окну. За ним простирался его участок, ухоженный и безжизненный. И где-то там, за воротами, был город, дороги, скорость. И забвение.

Мысль о том, чтобы все бросить и уехать посреди дня, была кощунственной. Безответственной. Детской. Но желание сделать это было таким острым, таким физическим, что перехватывало дыхание.

Он повернулся и снова сел за стол. Взял ручку. Попытался сделать пометку на полях. Чернила легли на бумагу кривой, нервной линией. Он отшвырнул ручку. Она покатилась по столу и упала на пол с глухим стуком.

Бесило. Его бесила эта потеря контроля. Бесило, что Эндрю смог его до этого довести. Бесило это тихое, настойчивое ожидание, которое парализовало волю.

Он собрал все свои силы, всю свою дисциплину, и снова погрузился в работу. На пять минут. Может, на семь. Он прочитал один пункт договора, второй… А потом его взгляд снова уперся в циферблат.

У него осталось пять минут.

Сердце странно и глухо стукнуло в груди. Предложение. Угроза.

Я просто подожгу этот кабинет. Прямо с тобой внутри.

Он знал, что это не шутка. Эндрю не шутил. Он констатировал факты. И мысль о новом пожаре, даже контролируемом, даже с целью его же спасения, вызвала у него приступ такой чистой, животной ярости, что он вскочил на ноги.

Нет. Никаких пожаров. Никаких угроз.

Он резко дернул ящик стола, достал оттуда ключи от «Астона Мартина». Его пальцы сжали холодный металл так сильно, что кости заныли.

Он посмотрел на незавершенные отчеты. На стол, где еще лежал поднос с недоеденными фруктами. На дверь.

Ты принял одно — получи все остальное в придачу.

Он сделал шаг. Потом другой. Не давая себе времени передумать, он вышел из кабинета, захлопнув за собой дверь с такой силой, что стеклянная вставка задребезжала. Он шел по коридору быстрым, решительным шагом, не глядя по сторонам, игнорируя доносящиеся из гостиной голоса.

Он не бежал. Натаниэль Веснински не бежал. Он шел навстречу своему решению. Навстречу этому абсурдному, опасному, единственному за весь день предложению, которое казалось глотком воздуха для тонущего.

Он вышел через парадную дверь, на свежий воздух. И тут же, прислонившись к боку его же собственной машины, его поджидал Эндрю. Он был без улыбки. Его руки были в карманах, а взгляд — все тем же скальпелем.

— Ну что, солнышко? — спросил он, и в его голосе не было ни торжества, ни вопроса. Был простой интерес. — Готов к забвению?

Натаниэль, не говоря ни слова, кинул в него ключи. Эндрю поймал их на лету, одним плавным движением. Его пальцы сомкнулись вокруг металла с такой же уверенностью, с какой он сжимал ручку клюшки или рукоять ножа. Ни слова благодарности, ни удивления. Просто факт. Ему дали ключи - он их взял.

— Садись. — он кивнул в сторону пассажирского сиденья, уже отходя к водительской двери.

Натаниэль обошел машину. Автомобиль, мощный, темный, идеально отполированный до зеркального блеска. Его последнее убежище, его броня на колесах. И сейчас он добровольно передавал управление им тому, кто вел машину как самоубийца, ищущий компанию в последний путь. Он сел, пристегнулся. Скрестил руки на груди, пытаясь вернуть себе хоть крупицу контроля, хоть видимость того, что он просто пассажир, а не участник этого безумия.

Эндрю завел двигатель. Рев был приглушенным, но ощутимым — низкое, мощное урчание, словно зверь, пробуждающийся ото сна. Он не стал сразу трогаться с места. Повернулся к Натаниэлю, его взгляд скользнул по сцепленным пальцам, по напряженной линии плеч.

— Расслабься, Веснински. Я сегодня не в настроении разбиваться. Пока что.

— Это должно меня успокоить? — выдавил Натаниэль, глядя в лобовое стекло.

— Нет. Это должно проинформировать. Настроение может измениться. — Эндрю включил передачу, и машина тронулась с места с такой плавностью, что это было почти неприлично после его ночных гонок.

Они выехали за ворота. Сначала Эндрю вел машину спокойно, почти чинно, соблюдая все правила. Он ехал по улицам Пальметто, и Натаниэль невольно следил за его движениями. Руки лежали на руле легко, но уверенно. Взгляд - сосредоточенный, замечающий все. Это была не та безумная энергия, что была ночью. Это был расчет. Точный, безжалостный и совершенно трезвый.

— Куда? — спросил Натаниэль, когда они миновали городскую черту, и дорога пошла на загородное шоссе.

— Куда-нибудь — ответил Эндрю, не отрывая глаз от дороги. — Разве не в этом смысл? Ехать, а не прибыть.

Он плавно нажал на газ. Скорость поползла вверх. Девяносто. Сто. Сто десять. Пейзаж за окном превратился в размытую полосу зелени и асфальта. Ветер свистел в щелях приоткрытых окон, но внутри салона была почти тишина.

И что-то стало происходить с Натаниэлем. Ожидаемое напряжение, готовность в любой момент схватиться за поручень, не наступила. Вместо этого знакомое давление в груди, тот самый ком из невысказанных слов и нерешенных проблем, начал понемногу рассасываться. Его пальцы сами собой разжались. Он откинул голову на подголовник, глядя на убегающую вперед дорогу.

Контроль был отдан. Полностью. Безвозвратно. И в этой капитуляции была странная, парадоксальная свобода. Ему не нужно было ни о чем думать. Ни о клане, ни о команде, ни о Тецужи, ни о завтрашней тренировке. Есть только дорога, гул двигателя и человек за рулем, который, казалось, был рожден для этого.

— Лучше? — спросил Эндрю, не глядя на него.

Натаниэль не ответил сразу. Он закрыл глаза, позволив скорости вымести из головы весь хлам. Это было то самое «забвение», которое он обещал. Более эффективное, чем виски, и куда более опасное.

— Да — наконец, выдохнул он. И это было похоже на признание в чем-то постыдном и желанном одновременно.

Эндрю ничего не сказал. Он просто снова добавил газу. Машина рванула вперед, и Натаниэля вжало в кресло. Но страха не было. Был только восторг. Чистый, животный, детский восторг от скорости и потери земли под ногами.

Он снова открыл глаза и посмотрел на Эндрю. На его профиль, освещенный заходящим солнцем. На сосредоточенные, суженные глаза. На тонкие, сжатые в узкую линию губы. В нем не было ни капли безумия сейчас. Был только абсолютный фокус. И в этом фокусе была какая-то гипнотическая, пугающая красота.

— Почему? — тихо спросил Натаниэль, почти не ожидая ответа.

— Почему что? — Эндрю на секунду бросил на него быстрый взгляд.

— Почему все это? Машина. Поездки в Колумбию. Еда с вилки. — Натаниэль слышал, как его голос звучит хрипло, почти срываясь на шепот. — Что тебе с этого?

Эндрю на несколько секунд погрузился в молчание, его внимание было приковано к повороту, который он прошел с идеальной траекторией.

— Мне скучно. — наконец, произнес он, и в его голосе снова появились знакомые нотки отстраненности. — Большинство людей — предсказуемые, скучные идиоты. Они говорят одно, думают другое, хотят третьего. Ты… — он снова взглянул на Натаниэля — ты не пытаешься казаться хорошим. Ты просто… есть. Ты — факт. Как закон физики. Как гравитация. С тобой не скучно. Ты — интересная задача.

«Интересная задача». Не человек, не потенциальный бойфренд, не друг. Задача. И почему-то это определение, холодное и безличное, казалось Натаниэлю самой честной вещью, которую он слышал о себе за долгое время.

— И каково решение этой задачи? — спросил он, чувствуя, как краешек его губ снова пытается дрогнуть.

— Я над этим работаю — Эндрю вернул взгляд на дорогу. — Пока что мое решение — не дать тебе сгореть дотла до того, как я разберусь, что с тобой делать. Это требует определенных усилий. Как видишь.

Он резко свернул на узкую проселочную дорогу, ведущую в холмы. Машина легко подпрыгивала на кочках. Скорость упала, но ощущение побега только усилилось. Они поднимались все выше, и вот уже весь город был виден внизу, как скопление игрушечных домиков, залитое золотом заката.

Эндрю остановил машину на самой вершине, на краю старой смотровой площадки. Он выключил двигатель. Наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего мотора и далеким шумом города.

Он повернулся на сиденье, чтобы смотреть на Натаниэля. Его лицо было освещено последними лучами солнца.

— Ну что? — спросил он. — Все еще хочешь вернуться к своим отчетам?

Натаниэль посмотрел на раскинувшийся внизу город. На свой дом, который отсюда казался крошечной точкой. На дорогу, что привела их сюда. Он почувствовал, как остатки напряжения окончательно покидают его тело, оставляя после себя лишь глухую, непривычную усталость и странное, щемящее чувство покоя.

— Нет — тихо ответил он. — Не хочу.

Эндрю кивнул, как будто это был единственно возможный ответ. Он достал из кармана пачку сигарет, достал одну, но не закурил, просто вертел ее между пальцев.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, едем дальше.

Эндрю так и не закурил. Он просто держал сигарету между пальцев, как маленький белый стержень, отмеряющий время, которое вдруг потеряло свою власть над ними. Он смотрел на город, раскинувшийся внизу, и его лицо в угасающем свете было лишено привычной маски. Это было просто лицо. Юное, резкое, с темными глазами, в которые, казалось, впиталась вся тьма надвигающейся ночи.

— Они там внизу не знают, что ты здесь. — произнес Эндрю, не поворачивая головы. Его голос был низким и ровным, без единой нотки насмешки. — Не знают, что их король-мафиози сбежал от своих владений, чтобы сидеть на горе и смотреть на огоньки.

Натаниэль последовал его взгляду. Да, они не знали. Его совет директоров, его солдаты, его враги, даже его команда — все они думали, что он там, в своем кабинете, или на тренировке, или в разъездах по делам. Никто не думал, что он здесь, в пассажирском сиденье собственной машины, с человеком, который был одновременно и угрозой, и убежищем.

— Я не король — тихо возразил Натаниэль. — Короли правят по праву крови. Я… смотритель. Страж. Уборщик, оставленный после чумы.

Эндрю наконец повернулся к нему. Его глаза блеснули в полумраке.

— Поэтично. И жалко. Ты всегда так себя видишь? Вечного уборщика в чужом бардаке?

— Это правда — Натаниэль почувствовал, как привычная горечь подступает к горлу. — Я не строил эту империю. Я унаследовал руины и пытаюсь не дать им окончательно раздавить тех, кто остался внутри.

— Руины.. — Эндрю повторил слово, растягивая его, как будто пробуя на вкус. — А что, по-твоему, дворец? Игра в экси? Команда?

Натаниэль замолчал. Что было дворцом? Мечта о нормальной жизни? Она казалась такой же призрачной, как и эти огни вдалеке.

— Не знаю — признался он, и в этом признании была непривычная слабость. — Иногда мне кажется, что дворец — это тишина. Та, что в Колумбии. А все остальное — просто стены, которые приходится постоянно подпирать, чтобы они не рухнули.

Эндрю отложил сигарету. Он смотрел на Натаниэля с таким интенсивным вниманием, что тому стало физически жарко.

— Ты ошибся в определении. — сказал Эндрю. Его голос был тише шепота, но каждое слово вонзалось, как игла. — Ты не уборщик. Ты архитектор. Тот, кто строит свои руины сам. Или пытается. Потому что боится построить что-то целое. Целое можно разрушить. А в руинах уже нечего терять. Удобная позиция. Трусливая.

Натаниэль резко вдохнул, словно получил удар в солнечное сплетение. Никто. Никто никогда не осмеливался говорить с ним так. Никто не видел так глубоко. Гнев, острый и ядовитый, вспыхнул в нем.

— Ты не понимаешь — прошипел он. — Ты не знаешь, каково это — нести на себе все это. Ответственность за жизни. За бизнес, который кормит сотни семей. За друзей, которых могут убить в любой момент, если я ошибусь. Ты просто…

— Я просто что? — Эндрю перебил его, и его губы искривились в подобие улыбки, но в глазах не было ничего, кроме ледяной ясности. — Я просто сумасшедший ублюдок на таблетках, который не должен лезть в твои дела? Ты прав. Но я здесь. И я вижу. Ты не боишься ответственности, Веснински. Ты жаждешь ее. Потому что пока ты несешь этот крест, тебе не нужно думать о том, чего ты хочешь для себя. Лично для себя. Ты прячешься за свой долг, как за каменную стену. И это — трусость.

Натаниэль вскочил бы с места, если бы не ремень безопасности. Его пальцы впились в кожу предплечий. Он был разоблачен. Выпотрошен. И это было невыносимо больно. Потому что это была правда. Страшная, унизительная правда.

— А ты? — выдохнул он, переводя атаку. — Ты что строишь? Свою крепость из химии и лезвий? Ты называешь меня трусом, показываешь мне шрамы, а сам прячешься за улыбку, которую не можешь контролировать? Это не трусость?

Он ожидал взрыва. Ожидал, что Эндрю достанет нож. Ожидал чего угодно, кроме того, что произошло.

Эндрю рассмеялся. Это был не его обычный, хихикающий, химический смех. Это был низкий, горький, по-настоящему человеческий звук.

— Конечно, трусость. — согласился он, к изумлению Натаниэля. — Мы с тобой, солнышко, во многом очень похожи. Просто я свой страх признаю. А ты — нет. Я ношу свои ножи на руках. А ты — прячешь их в уме и в делах. Разница лишь в способах причинения боли. И в целях.

Он потянулся к рычагу передач.

— Я устал от этой горы. Поехали.

— Куда? — снова спросил Натаниэль, все еще оглушенный их разговором.

— Просто едем. — Эндрю завел машину. — Пока не кончится бензин. Или терпение. Или ночь.

Он развернул машину и снова выехал на шоссе. Но на этот раз он не гнал. Он вел машину медленно, почти неспешно, как будто они были просто двумя парнями, катающимися без цели в осенний вечер. И Натаниэль сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, и чувствовал, как стены внутри него, те самые, что он строил годами, дают трещины. Не рушатся. Нет. Но в трещины проникал свет. И этот свет исходил от того, кто сидел за рулем, — от самого опасного и самого честного человека, которого он когда-либо встречал.

Он не знал, куда они едут. Он не знал, чем все это закончится. Но впервые за долгие-долгие годы ему было не все равно. И в этом «не все равно» была своя, особая, пугающая свобода.

Эндрю свернул с шоссе на узкую, темную дорогу, ведущую к озеру. Фары выхватывали из тьмы стволы деревьев, кусты, отблески воды вдали. Он припарковался на гравийной площадке у самой кромки воды, выключил двигатель и фары. Тьма накрыла их с головой, густая и бархатная, нарушаемая лишь светом звезд и далекой, тусклой луной.

Натаниэль не двигался. Он сидел, все еще чувствуя на себе прикосновение того взгляда, того разговора. Слова «архитектор руин» и «трусость» жгли изнутри, как раскаленные угли. Но странным образом, эта боль была... очищающей. Как вскрытие нарыва.

Эндрю открыл дверь и вышел. Он не приглашал Натаниэля следовать за собой. Просто отошел к воде, его темный силуэт едва угадывался на фоне чуть более светлой поверхности озера.

Натаниэль смотрел на него. На эту спину, которая казалась такой же непроницаемой, как и его собственная. И вдруг он почувствовал невыносимое желание нарушить тишину. Не словами. Чем-то другим.

Он вышел из машины. Ночной воздух был прохладным и влажным, пахло хвоей и водой. Он подошел к Эндрю, остановившись в паре шагов от него. Тот не обернулся, но Натаниэль знал — он чувствует его присутствие каждым нервом.

— Я не знаю, как это делать — тихо сказал Натаниэль. Его голос прозвучал неестественно громко в ночной тишине.

Эндрю медленно повернул голову. Его лицо было скрыто тенью.

— Что именно?

— Все это. — Натаниэль развел руками, бессильно опустив их. — Быть... с кем-то. Доверять. Хотеть. Я не умею. Меня не учили. Меня учили выживать. Контролировать. Уничтожать угрозы.

— А я — угроза? — спросил Эндрю, и в его голосе снова зазвучала знакомая, опасная игривость.

— Самая большая из всех. — без колебаний ответил Натаниэль. — Потому что ты — единственная, от которой я не хочу защищаться.

Признание повисло в воздухе, такое же оголенное и уязвимое, как и он сам в этот момент.

Эндрю замер. Он повернулся к Натаниэлю полностью. Лунный свет наконец упал на его лицо, выхватывая скулы, линию губ. Его глаза были двумя черными безднами.

— Может, тебе и не нужно уметь — произнес он наконец. Его голос был низким и, черт возьми, почти нежным. — Может, нужно просто перестать пытаться все контролировать. Хоть на пять минут.

Он сделал шаг вперед. Теперь между ними оставалось не больше полуметра. Натаниэль почувствовал, как все его мышцы напряглись, готовые к отпору или к бегству. Но он не двинулся с места.

— Ты сказал... — Натаниэль сглотнул. — Ты сказал, что я интересная задача. А что будет, когда ты ее решишь? Когда я перестану быть интересным?

Эндрю тихо рассмеялся, и этот звук был похож на шелест сухих листьев.

— Ты действительно так глуп, Веснински? Ты думаешь, когда-нибудь перестанешь быть загадкой? Ты — бесконечная задача. Как число Пи. Меня хватит надолго.

Он протянул руку. Медленно, давая Натаниэлю все шансы отпрянуть, оттолкнуть, схватить за запястье и вывернуть сустав. Но Натаниэль не сделал ничего. Он просто смотрел на эту руку - на тонкие, но сильные пальцы, на бледную кожу, на темные повязки на предплечьях, скрывавшие арсенал и шрамы.

Пальцы Эндрю коснулись его виска, провели по линии волос, смахнув непослушную рыжую прядь. Прикосновение было легким, как дуновение ветра, но для Натаниэля оно было громом среди ясного неба. Он замер, перестал дышать. Каждая клетка его тела кричала об опасности, о нарушении границ, но более глубокая, древняя часть жаждала этого.

— Видишь? — прошептал Эндрю, его пальцы теперь лежали на щеке Натаниэля, большой палец едва касался татуировки с цифрой четыре. — Не так уж и страшно. Просто прикосновение.

Натаниэль закрыл глаза. Он позволил себе ощутить это. Тепло чужой кожи. Легкую шероховатость подушечек пальцев. Свое собственное бешеное сердцебиение. Это было страшнее, чем любая перестрелка. Уязвимее, чем любое ранение.

— Эндрю. — его имя сорвалось с губ Натаниэля тихим, сломанным стоном.

— Я здесь. — ответил Эндрю, и его голос был так близко, что Натаниэль почувствовал его дыхание на своей коже.

Он не поцеловал его. Он просто стоял, держа его лицо в своей руке, как самую хрупкую и ценную вещь в мире. И в этом не-поцелуе, в этой приостановке было больше интимности, чем в любой страсти. Это был вопрос и ответ одновременно. Это было разрешение быть уязвимым. Быть человеком.

Они простояли так, может, минуту, может, вечность. Пока дыхание Натаниэля не выровнялось, а гравитация не перестала угрожать разорвать его на части. Пальцы Эндрю медленно опустились, скользнули по линии его челюсти и окончательно отпустили.

— Капот теплый — констатировал Эндрю, разворачиваясь и легко подпрыгнув, чтобы усесться на капот «Астона». Он похлопал по месту рядом. — Садись. Не делай вид, что тебе не интересно, как выглядит небо без городской засветки.

Натаниэль, все еще чувствуя призрачное тепло того прикосновения на щеке, послушно подошел и прислонился к машине. Потом, с некоторым усилием, тоже забрался на капот. Металл действительно был теплым, почти живым. Он откинулся назад, упершись ладонями в гладкую поверхность, и запрокинул голову. И замер.

Он забыл, как выглядит настоящее небо. Не блеклый, задымленный купол над Балтимором или даже Пальметто, а бесконечная, черная, бархатная бездна, усыпанная алмазной крошкой. Млечный Путь был размытым серебряным следом через все небо. У него перехватило дыхание.

— Ясная ночь — произнес Эндрю, его голос прозвучал приглушенно. Он уже лежал на капоте, сложив руки под головой. — Бетельгейзе сегодня особенно красная.

Натаниэль повернул голову, уставившись на него в темноте.

— Что?

— Бетельгейзе. Альфа Ориона. — Эндрю не шевельнулся. — Правое плечо охотника. Красный сверхгигант. Если верить ученым, может взорваться в любой момент. Взрыв будет видно даже днем.

Натаниэль медленно перевел взгляд на небо, отыскал Пояс Ориона, а затем и яркую красноватую звезду над ним.

— Ты знаешь звезды? — в его голосе прозвучало неподдельное изумление.

— Я много чего знаю. — в голосе Эндрю снова зазвучала легкая, почти неосязаемая усмешка. — Это не секрет.

— Но звезды... — Натаниэль снова посмотрел на него. Это было не вязалось с образом Эндрю Миньярда. Ножи, психотропы, манипуляции — да. Но не астрономия.

— А вон — Лебедь. — Эндрю поднял руку, указывая пальцем на россыпь звезд над головой. — Денеб, Альбирео, Садр. Летний треугольник уже почти за горизонт уходит.

Натаниэль следил за его пальцем, мысленно соединяя звезды в знакомые с детства фигуры. Что-то старое и холодное шевельнулось в глубине его памяти.

— Кассиопея. — вдруг сказал он, указывая на характерное W-образное созвездие. — Рядом — Цефей. А там, ниже — Пегас. Большой Квадрат.

Он говорил автоматически, словно читая по давно забытой, но все еще хранящейся в памяти карте. Эндрю повернул голову, чтобы посмотреть на него. В лунном свете его глаза были двумя узкими щелочками.

— Продолжай.

И Натаниэль продолжил. Он нашел Андромеду, рассказал о галактике, которую можно разглядеть невооруженным глазом. Он показал на Персей, на Возничего с яркой Капеллой. Он водил пальцем по небу, называя звезды и созвездия одним за другим, и с каждым названием из глубин памяти всплывало все больше деталей. И вместе с ними — тень.

— Орел. Альтаир. — его голос стал тише. — А рядом — Лира, Вега. И Лебедь, Денеб. Летний треугольник. Ты был прав, он уходит.

Он замолчал, опустил руку. Внезапная дрожь пробежала по его телу, хотя ночь была теплой. Он вспомнил. Вспомнил, почему знает все это с такой болезненной, отточенной точностью.

— Отец. — слово сорвалось с его губ само по себе, тихо и безжизненно. — Он... у него была мини-обсерватория. На крыше особняка в Балтиморе. Он требовал, чтобы я знал. Все. Названия, координаты, звездные величины, мифы. С шести лет.

Он сжал пальцы, чувствуя, как они немеют. Он снова был там. На холодной крыше, под огромным куполом. Запах металла и мороза. И его отец, Натан Веснински, стоящий рядом, его массивная рука сжимала тонкие, детские пальцы Натаниэля.

— «Назови звезду в левом углу Квадрата Пегаса». — голос отца был ровным, безразличным. Ледяным.

Маленький Натаниэль, задыхаясь от страха и холода, бормотал: «Маркаб, сэр».

— «Созвездие между Лебедем и Орлом».

— «Лисичка, сэр. Но она очень тусклая...»

— «Я не спрашивал о яркости. Я спрашивал название. Ошибешься — получишь. Понял?»

И он ошибался. И получал. Не сильные удары, нет. Точечные, точные. Удар костяшками пальцев по суставам его собственных пальцев. Щелчок по уху. Резкое сжатие запястья до хруста. Боль была острой, унизительной, и она навсегда впитывалась в память вместе с названиями звезд.

— Он ломал тебе пальцы? — голос Эндрю был абсолютно бесстрастным, как будто он спрашивал о погоде.

Натаниэль резко выдохнул.

— Не ломал. Ну, не из-за звезд, это было с фортепиано. А вот из-за звезд калечил. Выворачивал суставы. Если я ошибался. Говорил, что так лучше запомню. — он горько усмехнулся. — И знаешь, что? Он был прав. Я больше никогда не ошибался.

Он посмотрел на Эндрю, ожидая увидеть в его глашах жалость или отвращение. Но там ничего не было. Только все та же концентрация, то же изучение.

— А ты? — спросил Натаниэль, желая отвлечься от собственных воспоминаний. — Зачем тебе звезды? Ты же... — он запнулся.

— Я что? — Эндрю приподнял бровь. — Сумасшедший? Да. Но моя сумасшествие не отменяет фактов. Звезды — это факты. Постоянные. В отличие от людей.

— Но ты их знаешь. И не просто так. Ты назвал Бетельгейзе по имени, а не просто «красная звезда в Орионе». — Натаниэль прищурился. Он чувствовал, что стоит на пороге чего-то важного. — У тебя... Ты всегда все запоминаешь. С первого раза. Каждую мелочь. Я видел, как ты читаешь. Как слушаешь. Ты не просто слушаешь, ты... впитываешь. Как губка.

Эндрю смотрел на него не мигая. Казалось, он взвешивал что-то.

— И? — наконец произнес он.

— И у тебя идеальная память. — Натаниэль сказал это не как вопрос, а как утверждение. Как факт, который он только что собрал из разрозненных наблюдений. — Так?

Тишина повисла между ними, густая и звенящая. Эндрю не отрицал. Он просто смотрел на Натаниэля, и в его глазах что-то мелькнуло — нечто вроде уважения, смешанного с привычной опасностью.

— Да. — наконец, коротко кивнул он. — Эйдетическая.

Слово повисло в ночном воздухе, тяжелое и значимое. Все пазлы в голове Натаниэля щелкнули, встав на свои места. Безупречное воспроизведение тактик противника на поле. Точные цитаты из разговоров, произошедших недели назад. Способность запомнить расположение каждого предмета в комнате. Его знание звезд — не хобби, не случайный интерес. Это было следствие. Следствие устройства его мозга, который, как клей, фиксировал каждую деталь, каждую секунду, каждую звезду на небе.

— Вот почему, — тихо прошептал Натаниэль, глядя на него с новым пониманием. — Вот почему ты... такой. Помнить все. Каждую мелочь. Каждое слово. Каждую... боль.

Последнее слово он произнес почти беззвучно. Но Эндрю услышал. Его лицо, на мгновение, стало абсолютно пустым, каменным. Он отвел взгляд и уставился на небо.

— Представь, — сказал он, и его голос был плоским, как лезвие ножа. — Что у тебя в голове есть библиотека. И в нее попадает каждая книга, которую ты когда-либо видел. Каждая картинка. Каждое слово, сказанное тебе или при тебе. Ты не можешь выбросить ни одной. Не можешь забыть. Ни одного оскорбления. Ни одного взгляда. Ни одного прикосновения, от которого тебя тошнило. Все там. Все на своих полках. Аккуратно разложено. Ждет, когда ты откроешь и перечитаешь. Снова и снова.

Он замолчал. Натаниэль слушал, завороженный и подавленный. Он думал, что его собственное прошлое было кошмаром. Но это... Это было другим видом ада. Вечным, неизлечимым. Невыносимым.

— Препараты... — начал Натаниэль.

— Притупляют. — перебил Эндрю. — Делают картинку... мутной. Размытой. Как смотреть сквозь грязное стекло. Без них... — он резко вдохнул. — Без них библиотека открыта нараспашку. И все книги кричат одновременно.

Натаниэль больше ничего не сказал. Не было слов, которые могли бы что-то изменить или утешить. Он просто лежал рядом, разделяя с ним тяжесть этого откровения. Он смотрел на звезды, которые для него были символом боли, а для Эндрю — лишь крошечной частью бесконечного, нестираемого архива его сознания.

Потом он медленно, давая тому время отреагировать, протянул руку и нашел руку Эндрю на капоте. Он не сжал ее. Просто положил свою ладонь сверху, касаясь костяшками его пальцев. Это было все, что он мог предложить. Присутствие. Молчаливое признание: «Я вижу. Я знаю. Я здесь».

Эндрю не отдернул руку. Он лежал неподвижно, глядя вверх. Но через мгновение Натаниэль почувствовал, как его пальцы под ладонью слегка шевельнулись, почти незаметно ответив на прикосновение.

Они лежали так еще долго, под холодным, ясным, безразличным небом, усыпанным звездами, которые помнили все. Но впервые для обоих это знание не было одиноким.

***

Четверг наступил с той же неумолимостью, с какой в календаре сменяются дни. Рутина, которую Натаниэль ненавидел почти так же сильно, как непрошеных гостей в своем доме. Совместные сессии с Гордоном. Теперь еще и обязанность подвозить этого идиота, потому что альтернатива - слушать нытье Ваймака о «командной ответственности» была еще хуже.

Его собственные пары закончились. Он стоял, прислонившись к боку своего автомобиля, у главного входа в учебный корпус. В руках - бумажный стакан с кофе, который он не пил, а просто согревал ладони. Осенний ветер трепал его рыжие волосы, и он не пытался их пригладить. Пусть все видят, что ему плевать.

Он увидел Гордона сразу. Тот вышел из стеклянных дверей, и его вид был кричащим даже для тех, кто не знал его привычек. Сет был бледнее обычного, его движения — резкие, порывистые. Он не шел, а скорее пробивался сквозь воздух, словно он был густым и враждебным. Его глаза, обычно мутные от злости или похмелья, сейчас горели лихорадочным, почти животным блеском. Он был напряжен как струна, готовая вот-вот разорваться с оглушительным треском.

Натаниэль вздохнул внутренне. Ему и так предстоял целый час слушать его нытье и отбиваться от провокаций Добсон. Теперь же приходилось иметь дело еще и с этим.

Гордон приблизился, даже не глядя на него, и потянулся к ручке пассажирской двери.

— Садись и не рычи — бросил Натаниэль, отталкиваясь от машины и обходя ее, чтобы сесть за руль. — Твое настроение меня не интересует. Просто сделаем то, что должны, и разойдемся.

Сет молча плюхнулся на сиденье, швырнув рюкзак в ноги. Он смотрел в лобовое стекло, но взгляд его был пустым и направленным внутрь себя. Дверца захлопнулась с такой силой, что Натаниэль почувствовал вибрацию по всему кузову.

Он завел двигатель и тронулся с места, не говоря ни слова. Он чувствовал исходящее от Гордона напряжение, как физическое тепло. Парень постоянно ерзал, постукивал пальцами по колену, грыз ноготь. Классические признаки. Либо ломка, либо срыв. Или и то, и другое сразу.

Проехав пару кварталов, Натаниэль не выдержал. Ему не было дела до Гордона, но он не мог рисковать, что тот в таком состоянии устроит сцену у Добсон или, того хуже, в его машине.

— Ты употребил? — его голос прозвучал резко, режущим тишину, как лезвие.

Сет вздрогнул, словно его ошпарили кипятком. Он резко повернул голову, и в его глазах вспыхнула знакомая, слабая ярость.

— А тебе какое дело, крестный отец? Решил проверить чистоту рядов своей команды?

— Мое дело - не вытирать за тобой сопли и не отмывать тебя от блевотины. — холодно парировал Натаниэль, не отрывая глаз от дороги. — Если ты снова на игле, я сдам тебя Ваймаку и Добсон сразу после сеанса. Отправлю на принудительную реабилитацию. Мне плевать на твое согласие.

— А ты просто мечтаешь от меня избавиться, да, Веснински? — Гордон фыркнул, но в его голосе слышалась неуверенность. — Чтобы я не мозолил тебе глаза? Не напоминал, что в твоем идеальном мирке есть грязь?

— Мой мирок и без тебя достаточно грязный, не беспокойся. Но я хотя бы стараюсь не тащить эту грязь на поле и не вываливать ее на тех, кто этого не заслужил.

— О, а ты вдруг стал экспертом по морали? — Сет язвительно рассмеялся, но смех его был нервным, надтреснутым. — Наш идеалист. Знаешь, что? Засунь свою заботу себе в задницу и просто вези меня к этой дуре. У меня и так проблем выше крыши.

— Проблемы? — Натаниэль язвительно скривил губы. — У тебя единственная проблема - ты сам. И твое вечное желание свалить вину за свой бардак на кого-то другого.

— Заткнись! — внезапно рявкнул Гордон, ударив кулаком по бардачку. — Ты ничего не знаешь! Ничего! Сидишь в своем хрустальном замке, играешь в божка, а потом учишь всех жизни!

Натаниэль почувствовал, как закипает. Холодный, контролируемый гнев, который всегда был его щитом. Но сегодня что-то было иначе. Сегодня этот гнев был острее.

— Мой хрустальный замок, как ты его называешь, сейчас забит под завязку людьми, которых ты называешь друзьями. И если ты решил снова наступить на те же грабли и потянуть за собой всех, я этого не допущу. Говори, что случилось. Долги? Дилеры? Что?

— Да нет же, черт возьми! — Сет снова заерзал, сжав голову руками. — Все гораздо хуже... О, черт... Все пошло к черту.

Сет почесал обратную сторону локтя, нервные, судорожные движения. Рукав его худи закатился, и на бледной коже, прямо в сгибе, проступили свежие, багровые точки. Две. Рядом со старыми, едва заметными шрамами.

Натаниэль увидел их мгновенно. Его мозг, настроенный на чтение микровыражений и скрытых угроз, зафиксировал деталь и выдал готовый диагноз. Холодная волна презрения поднялась где-то глубоко внутри.