Часть 12 (2/2)

— Ты сорвался. — произнес он. Не как вопрос. Как констатацию. Как приговор.

Сет фыркнул, дергано дернул рукавом, скрывая улики. Он отвернулся к окну, но его затылок и сведенные плечи кричали о вине и ярости.

— Отъебись, Веснински.

Следующий час в кабинете Бетси Добсон прошел в привычном, удушливом режиме. Они сидели, как два хищника на привязи, бросая друг на друга взгляды, полные немой ненависти. Бетси, с своим неизменным спокойствием, пыталась навести мосты в этом молчаливом противостоянии, но ее слова разбивались о ледяную стену сарказма Натаниэля и взрывное молчание Гордона. Воздух был густым от невысказанного: Натаниэль знал, а Сет знал, что он знает.

Обратная дорога до особняка была еще более звенящей от тишины. Натаниэль уже прокручивал в голове список контактов, выбирая закрытую клинику с максимально строгим режимом. Он не будет возиться с уговорами. Он просто примет решение. Как всегда.

Машина остановилась у особняка. Натаниэль заглушил двигатель, уже мысленно составляя план: пройти к себе, связаться с клиниками, организовать все в течение пары часов. Он открыл дверь и вышел, не оглядываясь. Пусть этот неудачник сам тащится в свою комнату.

Он сделал несколько шагов по гравийной дорожке, когда сзади раздался хриплый, надломленный голос.

— У меня была причина.

Натаниэль замер. Медленно, с театральной медлительностью, он обернулся. Сет стоял у машины, его лицо искажено гримасой самооправдания и злобы. Натаниэль медленно, презрительно выгнул одну рыжую бровь.

— Причина? — его голос прозвучал мягко, почти ласково, и от этого стал еще опаснее. — О, да, конечно. У таких, как ты, всегда есть причина. Папочка в детстве недостаточно хвалил. Мамочка слишком много требовала. Мир несправедлив. Жизнь тяжела. Целая симфония жалости к себе. Какая же твоя, Гордон? Какая прекрасная, утонченная причина оправдывает то, что ты снова стал тем грязным мудаком, которым всегда был?

Сет взбесился. Он рванулся вперед, сжимая кулаки, его лицо перекосилось от чистого, неподдельного бешенства.

— Заткнись, ты, ублюдок! Ты ничего не понимаешь! Я… — он задыхался, и слова вырывались у него с плевками ярости. — Я изменил Эллисон!

Тишина.

Она не была просто отсутствием звука. Она была живой, плотной субстанцией, вобравшей в себя все — и свист ветра в листьях, и отдаленный гул города, и яростное дыхание Сета. Она обрушилась на Натаниэля, оглушив его на мгновение.

Он замер. Абсолютно. Его тело стало статуей, высеченной из льда. Только глаза, пронзительно-голубые, сузились до двух опасных щелочек, впиваясь в Сета. Его мозг, всегда работавший с бешеной скоростью, на долю секунды отказался обрабатывать информацию. Потом - щелчок.

Он быстро распознал то, что чувствует. Не презрение. Не холодное безразличие. Не даже раздражение.

Он, черт возьми, в бешенстве.

Это осознание ударило с новой силой. Ярость. Белая, горячая, всесжигающая ярость. Она поднялась из самого нутра, из той самой глубины, где он годами хороил все свои настоящие эмоции. Она была такой сильной, что он почувствовал металлический привкус во рту.

Этот ублюдок. Этот жалкий, слабый, ничтожный ублюдок начал употреблять, прикрывая собственное чувство вины? Свою трусость? Свое предательство?

И тут же, как удар током, в мозгу вспыхнули образы. Утро. Всего несколько часов назад. Эллисон, смеясь, влетает в его гардеробную, хватает его за руку, тащит к себе. Запах ее духов — сладких и цветочных. Ее смех, звонкий и беззаботный. Ее пальцы в его волосах, заплетающие эти дурацкие косички, пока она и Дэн болтают о какой-то ерунде. А потом… потом он видел, как Сет, этим же утром, этими же самыми, теперь грязными руками, обнимал ее за талию. Наклонился и поцеловал. А она улыбалась в поцелуй.

Мерзко. Противно. Ужасно.

Его желудок сжался в тугой, болезненный узел. Физическое отвращение, острое и тошнотворное.

И он взбешен за Эллисон. Не просто как за член команды. Не как за актив, который нужно защищать. А за нее саму. За Эллисон Рейнольдс, которая по утрам врывается в его гардеробную и таскает его рубашки. Которая заплетает ему косички и подводит стрелки, болтая без умолку. Которая, черт возьми, со всей своей гламурной наивностью и добротой, не заслуживает этого. Не заслуживает быть преданной таким гнилым, трусливым куском дерьма.

И еще в большую ярость его приводил тот факт, что он это чувствует. Он чувствовал эту ярость, это отвращение, эту… жажду защиты. Он чувствовал, и это было ужасно. Это делало его уязвимым. Это привязывало его. Это ломало его идеально выстроенную систему, где все были пешками, а он - игроком.

Он не двигался. Он просто смотрел на Сета. И его молчание было страшнее любой реакции. Воздух вокруг них похолодел, будто сама природа затаила дыхание в ожидании взрыва.

Когда Натаниэль наконец заговорил, его голос был тихим. Но каждое слово было выточенным лезвием, обледеневшим от чистой, беспримесной ненависти.

— Ты… — он начал, и Сет невольно отшатнулся, настолько ядовитым был этот тихий голос. — Ты прикоснулся к ней сегодня? После того как воткнул эту дрянь в свои гнилые вены? Ты дышал на нее? Целовал? После того, что сделал?

Сет, еще секунду назад полный самооправдания, побледнел еще сильнее. Он видел что-то в глазах Натаниэля, чего не видел никогда. Не холодную расчетливость. Не сарказм. А первобытную, неуправляемую ярость.

— Нат… — он попытался что-то сказать, но его перебили.

— Молчи. — Натаниэль не повысил тона, но Сет заткнулся, будто ему в рот сунули кляп. — Ты не имеешь права говорить ее имя. Ты не имеешь права даже смотреть в ее сторону. Ты - яд. И яд имеет обыкновение… вытравливать.

Он сделал шаг вперед. Всего один. Но Сет отпрянул к машине, ударившись спиной о дверцу.

— Ты не понимаешь… — залепетал он. — Это была ошибка! Однажды! Я был не в себе!

— Ты никогда не бываешь в себе. — голос Натаниэля повысился всего на тон, но в нем зазвенела сталь. — Ты - это постоянная ошибка. Ходячее недоразумение. И я… — он снова сделал шаг, и теперь они были в сантиметрах друг от друга, — я сейчас исправлю одну из них.

Он не поднял руку. Не сделал ни одного угрожающего жеста. Но его присутствие, его взгляд, вся исходящая от него аура смертоносной ярости были настолько плотной, что Сет, казалось, вот-вот рухнет без сознания от одного страха.

— Если ты подойдешь к ней снова, — продолжил Натаниэль, и его голос стал совсем тихим, интимным, как обещание в темноте, — если ты тронешь ее хоть одним грязным пальцем, я лично, своими руками, соберу тебя по кускам и отправлю твоим родителям в коробке из-под пиццы. Понял меня? Это не угроза, Гордон. Это обещание.

Он посмотрел на Сета еще несколько секунд, впитывая его животный ужас, и ему стало противно. Противно от этого зрелища, от этой слабости, от самого себя и от этой новой, ужасающей способности - чувствовать так сильно.

Не сказав больше ни слова, он развернулся и пошел к дому. Его спина была прямой, походка - уверенной. Но внутри все горело. Горела ярость. Горела жажда разрушения. И горел стыд от того, что он позволил этому ничтожеству задеть одну из тех немногих, хрупких ниточек, что начали привязывать его к этому миру.

Он шел, и в ушах у него звенело. Он чувствовал. Черт возьми, он чувствовал. И это было хуже, чем любая пуля, любая угроза, любой деловой провал. Потому что от этого не было защиты.

Натаниэль сделал несколько шагов к дому, каждый из которых отдавался в висках глухим стуком. Мысли крутились вокруг одного: Эллисон. Ему нужно сказать ей. Или не нужно? Это не его дело. Это дело Гордона. Но Гордон - трус и он этого не сделает. Черт. Черт возьми. Он ненавидел Гордона всей душой. Ненавидел этот день, эту ситуацию, эту вынужденную ответственность за чужую личную жизнь.

Он остановился, не дойдя до парадной двери, и просто стоял, уставившись в гравий под ногами. Дышал. Глубоко и медленно, пытаясь загнать обратно ту адреналиновую ярость, что все еще колотила в крови. Ему было достаточно просто дышать. Сосредоточиться на вдохе и выдохе, как его учили в детстве, чтобы не сломаться во время «уроков» с отцом.

Из угла он заметил движение. Гордон упрямо брел к воротам. В его походке читалась та самая тупая, отчаянная решимость наркомана, идущего за дозой.

Ярость, едва утихшая, вспыхнула с новой силой. Натаниэль развернулся и быстрыми шагами нагнал его, встал на пути.

— И куда ты собрался? — его голос прозвучал ледяным, лишенным всяких эмоций, кроме холодного презрения.

— Отвали, Веснински! — Гордон попытался оттолкнуть его, но его рука бессильно соскользнула с плеча Натаниэля, который даже не пошатнулся.

— О, так ты за очередной дозой? — Натаниэль язвительно скривил губы. — Чудесно, Сет, просто гениально. Решить проблему вины и стресса с помощью новой порции яда. Надеюсь, она станет твоей последней.

Он смотрел на него, и в этот момент он почти желал этого. Чтобы этот мусор просто исчез. Перестал быть проблемой. Перестал причинять боль тем, кто по какой-то нелепой случайности решил, что он чего-то стоит.

Гордон что-то пробормотал, не глядя ему в глаза, и попытался обойти. Натаниэль не стал его удерживать. Он просто наблюдал, как тот, сгорбившись, проходит ворота и исчезает за поворотом. Решение пришло само собой, холодное и неумолимое. Сет все решил за него. Своим побегом. Своей слабостью.

Видимо, Натаниэль должен сообщить об этом Эллисон.

Черт возьми.

Он снова развернулся и на этот раз твердо направился к дому. Его мозг уже работал, выстраивая слова. Холодные, четкие, без эмоций. Просто факты. Он расскажет ей то, что видел и что слышал. А дальше... дальше пусть она сама решает. Он не нянька. Он не психолог. Он - гонец, приносящий плохие вести. Роль, которую он знал досконально.

Но едва его нога ступила на первую ступеньку крыльца, из двери вышел Аарон Миньярд. Он стоял, засунув руки в карманы, его лицо было спокойным, но внимательным.

Натаниэль остановился, раздраженно смерив его взглядом.

— Что?

— Прогулка. — просто сказал Аарон.

— У меня дела.

— Видел в окно. Вы с Гордоном... бурно общались. Подумал, неплохо будет прогуляться. Просто подышать свежим воздухом.

Натаниэль замер, его взгляд стал опасным.

— Ты следил за мной?

— Нет. — Аарон пожал плечами. — Просто выглянул в окно. А еще Эндрю сказал, что тебя надо «выгулять» после такой... экспрессии. Он был со мной.

Слово «выгулять», брошенное Эндрю, вызвало в Натаниэле новую волну раздражения, смешанную с чем-то еще, чем-то вроде признания. Эта забота, переданная через брата, была такой же странной и навязчивой, как и все, что исходило от Эндрю. Но она работала.

Натаниэль тяжело вздохнул, его плечи слегка опустились под тяжестью дня. Он посмотрел на Аарона, на его спокойное, открытое лицо, так непохожее на лицо брата, и сдался.

— Максимум десять минут, — огрызнулся он. — У меня дела.

— Эндрю сказал, работаешь не раньше чем через час.

Натаниэль медленно, с вызовом выгнул бровь.

— Эндрю не мой тренер и не мой смотритель.

— Нет — согласился Аарон, и на его губах дрогнула слабая, почти невидимая улыбка. — Но он прав. И нам надо прогуляться.

Он сделал шаг с крыльца, приглашая следовать за собой. Натаниэль колебался секунду, внутренне кипя. Но мысль о том, чтобы сразу пойти к Эллисон с этим лицом, полным ярости, и этими знаниями, показалась ему неправильной. Ему нужна была хотя бы иллюзия спокойствия.

— Десять минут, — повторил он, спускаясь с крыльца и догоняя Аарона. — И потом дела. С Рейнольдс.

Он намеренно бросил это, как последний аргумент, предвосхищая возможные возражения. Дела с Рейнольдс. Дела, которые не терпят отлагательств. Дела, которые он ненавидел всем сердцем, но которые теперь должен был сделать. Потому что кто-то должен был это сделать. И в этом проклятом доме, полном сломанных людей, эта роль, как всегда, выпала ему.

Они шли по дорожке, огибающей дом. Аарон говорил. Его голос был ровным, монотонным, он рассказывал что-то о новом алгоритме, который они проходили на парах по программированию, о какой-то задаче, которая могла бы показаться Натаниэлю сложной и интересной головоломкой в любой другой день. В любой день, когда его мозг не был бы затуманен яростью, а сердце - тяжелым, липким чувством предстоящего неприятного разговора.

Натаниэль слушал, но не вникал. Слова проплывали мимо, как облака. Вместо этого он смотрел на Аарона. На его профиль, так поразительно похожий и в то же время кардинально отличный от Эндрю. Те же черты, та же бледная кожа, тот же пепельный блонд волос. Но в то время как у Эндрю каждый мускул был напряжен, готов к взрыву или сарказму, Аарон был... расслаблен. Его жесты были плавными, взгляд - прямым и открытым. В его глазах не было той пропасти, той вечной бури, что бушевала в глазах его брата. Не было и следов химической улыбки, только легкая, естественная заинтересованность в своем рассказе.

Натаниэль находил эти различия успокаивающими. Это была простая, неоспоримая математика. Два одинаковых набора данных, давшие на выходе два абсолютно разных результата. В этом был свой порядок. Своя логика. Это не требовало от него эмоциональной вовлеченности, только наблюдения. А наблюдать он умел.

Он заметил, как пальцы Аарона время от времени нервно постукивали по бедру. Не та хаотичная дрожь Сета, а сдержанный, ритмичный стук. Привычка. След связи с прошлым, который не был залит химикатами или выжжен яростью. Просто факт. Еще одна деталь.

И пока Аарон говорил о переменных и циклах, Натаниэль мысленно составлял его каталог. Спокойный. Уравновешенный. Имеющий собственные демоны, но умеющий с ними сосуществовать без тотального саморазрушения. Стремящийся к взаимодействию, но не знающий, как их выстроить. Как Жан. Как он сам, если действительно думать об этом.

Мысль была такой неожиданной, что он чуть не споткнулся. Он быстро отбросил ее, как опасную. Но осадок остался.

Внезапно он остановился. Они уже почти завершили круг, дом снова вырос перед ними. Рассказ Аарона иссяк, и они стояли в комфортном, ни к чему не обязывающем молчании. Натаниэль глубоко вдохнул, полной грудью. Воздух был чистым и холодным. Он не принес забвения, как скорость в машине Эндрю, но он прочистил голову. Ярость отступила, оставив после себя лишь холодную, тяжелую решимость.

— Мне пора. — сказал Натаниэль, его голос прозвучал ровнее, чем до прогулки. — К Эллисон.

Аарон кивнул, не выражая ни удивления, ни любопытства. Он просто принял это как факт.

— Я еще прогуляюсь — ответил он, засовывая руки в карманы и поворачиваясь, чтобы сделать еще один круг.

Натаниэль смотрел ему в спину секунду, затем развернулся и направился к дому. Предстоящий разговор не стал от этого легче. Но странным образом, эти десять минут тишины и простого человеческого присутствия дали ему ту опору, которой ему так не хватало. Не решение, но паузу. Не ответ, но передышку.

Дверь в его кабинет закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Десять минут прошли. Передышка закончилась. Теперь дело.

Воздух в комнате казался густым и неподвижным. Он прошел к столу, машинально поставил остывший кофе на подставку и уперся руками в столешницу, глядя в окно. За стеклом был еще светлый сентябрьский вечер, солнце клонилось к закату, заливая все золотым сиянием. Он ненавидел этот контраст — внешнее спокойствие и внутренний разлад.

Мысль позвонить Эллисон и вызвать ее сюда была самой логичной. Нейтральная территория. Его владения. Контроль. Но что-то удерживало его руку от телефона. Мысль о том, что этот разговор произойдет здесь, среди его отчетов и планов, казалась... осквернением.

Он выпрямился. Решение пришло быстро, как всегда. Он пойдет туда. К ней в комнату. На ее территорию, отдавая крупицу контроля.

Его шаги по коридору были беззвучными. Дверь в ее комнату была приоткрыта, и из щели лился свет и доносились голоса. Музыка какого-то поп-хита, смех Дэн и возмущенный возглас Эллисон: «Нет, только не эти сережки, они ужасно сочетаются с этим топом!»

Он замер на пороге, наблюдая за сценой. Комната, как всегда, выглядела как после урагана в ювелирном магазине. Эллисон стояла перед большим зеркалом, примеряя очередную пару сережек. Дэн сидела на кровати, листая журнал, а Рене, скрестив ноги на полу, что-то прилежно плела из ниточек.

Они не заметили его сразу. Он постучал костяшками пальцев по косяку. Три пары глаз устремились на него.

— Нат! — просияла Эллисон, поворачиваясь к нему. — Идеально! Подойди, скажи, какие сережки лучше — бирюзовые или эти, с фиолетовыми камнями?

Она была вся в движении, в свете, в этой ослепительной, беззаботной энергии. Натаниэль не двигался с порога. Его лицо было маской.

— Мне нужно поговорить с тобой. — его голос прозвучал чуть хрипло. Он откашлялся. — Наедине.

Воздух в комнате мгновенно переменился. Веселая суета замерла. Дэн медленно закрыла журнал. Рене перестала ковыряться в клавиатуре. Они все смотрели на него, и он видел, как по их лицам пробегает тень понимания. Он так не выглядел, когда приходил за советом по поводу одежды или чтобы позволить им заплести свои волосы.

Эллисон замерла с сережкой в руке. Ее улыбка медленно сползла с лица, уступая место настороженности.

— Все в порядке? — ее голос потерял беззаботные нотки.

— Со мной - да. — Он сделал шаг в комнату, дверь сама собой прикрылась за его спиной. — Речь не обо мне.

Дэн и Рене переглянулись. Молча, как по команде, они поднялись.

— Мы... пойдем на кухню. Перекусим что-нибудь, — тихо сказала Дэн, проходя мимо него. Ее взгляд скользнул по его лицу, быстрый и оценивающий.

Рене прошла молча, лишь кивнув ему на прощание. Дверь закрылась, оставив его наедине с Эллисон.

Она стояла все так же, с сережкой в пальцах, но теперь ее рука опустилась. Она смотрела на него, и в ее дымчато-серых глазах читались вопросы и легкий страх.

— Нат, ты меня пугаешь. Говори, что случилось.

Он подошел ближе и остановился в паре шагов, скрестив руки на груди. Защитная поза. Он знал это. Но не мог заставить себя расслабиться.

— Это касается Гордона — начал он, и увидел, как она напряглась. — Я только что говорил с ним.

Он наблюдал за ней, видя, как по ее лицу пробегают тени: раздражение, усталость, беспокойство.

— Опять? — она вздохнула, отводя взгляд к зеркалу. — Он опять что-то натворил? Ввязался в драку? Нагрубил Ваймаку? Если он испортил тебе машину...

— Нет. — Натаниэль перебил ее, и его резкость заставила ее снова посмотреть на него. — Хуже.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Как это сказать? Прямо. Без прикрас. Как резать рану одним точным движением.

— Он сорвался. Снова употребляет. — выдохнул он первую часть правды.

Лицо Эллисон исказилось от боли и разочарования. Она зажмурилась на секунду.

— О, Сет... — ее голос был полон горькой жалости. — Господи... Я так и думала, что в последние дни он какой-то... Я надеялась, что ошибаюсь.

— Это не все — продолжил Натаниэль, его голос стал еще тише, но от этого каждое слово било точнее. — Когда я спросил его о причине... он признался. Сказал, что у него была «причина» для срыва.

Он видел, как она замирает, инстинктивно готовясь к удару. Ее пальцы сжали сережку так сильно, что костяшки побелели.

— Какая причина? — уточнила она.

Натаниэль посмотрел ей прямо в глаза. Без жалости. Без осуждения. Просто констатация факта.

— Он изменил тебе.

Слово повисло в воздухе, тяжелое и уродливое.

Эллисон не дернулась. Не закричала. Она просто стояла, и казалось, что вся энергия, все сияние, что были в ней секунду назад, мгновенно ушли через ноги в пол. Она побледнела. Ее лицо стало восковым, пустым. Она смотрела на него, но не видела.

— Один раз — добавил Натаниэль, чувствуя, как это звучит мерзко и оправдывающе, но он должен был выложить все. — Как он сказал. «Однажды». «Был не в себе».

Он ждал. Ждал истерики. Слез.

И тогда она усмехнулась. Горько, коротко, беззвучно. Звук был похож на треск ломающегося стекла.

— Конечно — выдохнула она. — Конечно, «один раз». И «не в себе». Классика.

Она медленно, очень медленно разжала пальцы. Сережка с фиолетовыми каменьями упала на ковер с глухим стуком. Она не обратила на это внимания. Ее взгляд наконец сфокусировался на нем. И в ее глазах не было отстранения. Была боль. Острая, живая. И странная, пронзительная ясность.

— Спасибо. — тихо сказала она. — Спасибо, что не промолчал. Что пришел и сказал это мне в лицо.

Натаниэль замер, ошеломленный. Он готовился к гневу, к слезам, к тому, что его вышвырнут. Но не к благодарности.

— Я... — он попытался найти слова, но они снова застряли.

— Нет, правда. — она перебила его, и ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Спасибо. Лучше уж горькая правда от тебя, чем сладкая ложь от него... или от кого-то еще.

Она глубоко вдохнула, выпрямила плечи. И в ее позе появилась решимость, знакомая ему по полю — та, что появлялась у нее перед самой сложной игрой.

— Хорошо… — сказала она, больше себе, чем ему. — Так. План действий.

Она посмотрела на него, и в ее глазах вспыхнул странный огонек - смесь боли и отчаянной решимости не сломаться.

— Мне нужно отвлечься. Сейчас. Прямо сейчас. Иначе я сойду с ума. Ты везешь меня.

— Везу? — переспросил он, не понимая.

— Да. На лечебный шоппинг. — она объявила это с таким видом, будто прописывала себе лекарство. — Мне нужно купить новую сумочку. Туфли. И еще что-нибудь блестящее. И съесть мороженого. Много мороженого. А потом мы поедем домой, и ты будешь со мной смотреть мелодрамы. Самые дурацкие, какие найдем. До самого утра.

Она смотрела на него, и в ее взгляде не было просьбы. Было требование. Она взяла его в оборот с той же легкостью, с какой заплетала ему косички. Она видела в нем не просто гонца с плохими вестями. Она видела в нем защитника. Того, кто сказал правду. И того, кто теперь должен был помочь ей эту правду пережить.

Натаниэль стоял, совершенно сбитый с толку. Натаниэль Веснински, способный просчитывать многоходовки в бизнесе и на поле, слышал, но не понимал. Шоппинг? Мелодрамы? Мороженое? Это было так далеко от его понимания решения проблем, что казалось абсурдом.

Но он смотрел на нее. На ее бледное, но решительное лицо. На глаза, полные боли, но не сломленные. И он понимал, что не может отказать. Не потому, что она требовала. А потому, что впервые за этот долгий, ужасный день кто-то не отталкивал его, а тянул за собой. Кто-то, кому он только что нанес сокрушительный удар, видел в нем не разрушителя, а... опору.

— Хорошо — услышал он свой собственный голос, тихий и немного хриплый. — Но только если мороженое будет с шоколадом, а не с этой твоей клубничной пенкой.

Уголки губ Эллисон дрогнули в слабой, но настоящей улыбке.

— Идет. — она кивнула, затем резко повернулась к зеркалу, срывая с себя сережки. — Жди меня в машине. Пять минут. Мне нужно переодеться во что-нибудь... более подходящее для конца света.

Он вышел из комнаты, оставив ее одну. В коридоре он прислонился к стене, закрыв глаза. В ушах стоял оглушительный гул. Он только что согласился на добровольную пытку шоппингом и мелодрамами. Эндрю никогда ему этого не простит.

Но когда он открыл глаза и пошел к выходу, чтобы завести машину, на его лице не было привычной маски холодности. Было лишь легкое, недоуменное замешательство.

**

Машина Натаниэля, плавно подкатившая к подъезду особняка, была забита пакетами и коробками до самого потолка. Процессия из бутиков и кондитерских заняла несколько часов, и за это время Эллисон прошла через все стадии горя - от онемевшего молчания до горьких тирад и, наконец, до маниакальной, почти истеричной решимости скупить все блестящее в радиусе пяти миль.

Натаниэль молча сопровождал ее, выступая в роли безмолвного телохранителя, молчаливого советчика («Нет, эта сумка выглядит дешево, бери вон ту») и, что самое удивительное, живого кошелька. Когда она в первый раз протянула свою кредитную карту кассиру, он мягко, но неоспоримо отвел ее руку.

— Сегодня тебе полагаются подарки — сказал он тоном, не оставляющим пространства для дискуссий. — Не спорь.

Лола, при всей своей суровости, вбила в него манеры джентльмена до автоматизма. И сейчас, глядя на разбитое сердце Эллисон, эти уроки сработали сами собой. Он оплачивал все. Сумки, туфли, дурацкие безделушки и гору мороженого в термопакетах. Это было нерационально, экстравагантно и совершенно несвойственно ему. Но это был единственный известный ему способ залатать дыру, которую он же и проделал своей правдой.

Когда они выгружались у парадной двери, заваленные покупками, на пороге возник Эндрю. Он прислонился к косяку, наблюдая за этой сумасшедшей выгрузкой с тем выражением лица, которое бывает у человека, наблюдающего за уникальным природным явлением, например, как метеорит падает ему прямо на лужайку. Его улыбка была на месте, но в глазах читался вопрос, слишком сложный для химии.

Эллисон, нагруженная коробками, увидела его первая. Она сделала паузу, ее плечи опустились под тяжестью не столько покупок, сколько прожитого дня.

— Я краду твоего парня на ночь — выдохнула она, глядя прямо на Эндрю. Ее голос был хриплым от усталости потраченных нервов. — У меня разбитое сердце. У меня приоритет.

Натаниэль, вынимая из машины последний пакет с контейнерами мороженого, замер на полпути. Его взгляд скользнул с Эллисон на Эндрю. Воздух натянулся, как струна. Он видел, как брови Эндрю поползли вверх, а улыбка стала чуть более острой, чуть более осмысленной. В его глазах промелькнуло что-то аналитическое, оценивающее.

И Натаниэль, чувствуя всю сюрреалистичность момента, принял решение. Раз уж все и так стало до абсурда очевидным, прятаться было глупо. Он расправил плечи, встретил взгляд Эндрю и произнес четко, без тени сомнения:

— Я весь твой следующей ночью, Эндрю. На сегодня меня перехватили.

Тишина, повисшая после этих слов, была оглушительной. Даже вечерний ветер, казалось, затих. Эллисон замерла с открытым ртом, забыв про тяжесть коробок. Ее взгляд метнулся от Натаниэля к Эндрю и обратно, полный шока и внезапного, живого любопытства. Эндрю перестал улыбаться. Его лицо стало абсолютно пустым, маска на мгновение треснула, обнажив чистое, ничем не замутненное изумление. Он смотрел на Натаниэля так, будто тот только что объявил, что земля плоская, и предложил немедленно отправиться к ее краю.

Натаниэль наблюдал за их реакцией - за остекеневшим взглядом Эллисон и за тем, как исчезла улыбка с лица Эндрю, и чувствовал, как в его груди расцветает странное, торжествующее тепло. Чувство контроля, но иного рода. Не контроля над угрозой, а контроля над ситуацией, над их восприятием. Он сказал это. Вслух. Публично. И мир не рухнул.

Уголки его губ дрогнули, а затем он позволил себе короткую, тихую усмешку, полную сарказма и скрытого триумфа.

— Мы будем смотреть мелодрамы в моей комнате — добавил он, как будто это было самым естественным продолжением. — Всю ночь.

Эллисон медленно выдохнула, качая головой, но в ее глазах появилась тень улыбки сквозь печаль.

— Ладно — сдалась она, снова поворачиваясь к Эндрю. — Так и быть. Можешь присоединиться, если готов слушать мое нытье до самого утра. И смотреть на то, как я ем мороженое прямо из ведерка.

Эндрю все еще смотрел на Натаниэля. Его взгляд был тяжелым, изучающим, будто он пересчитывал все атомы в его теле, пытаясь найти подвох. Потом он медленно, почти незаметно, склонил голову набок. И его улыбка вернулась - не безумная и не химическая, а какая-то... частная, предназначенная только для людей, стоящих в дверях.

— А с каким вкусом мороженое? — спросил он, и его голос прозвучал низко и без единой трели смеха.

Натаниэль посмотрел на пакет в своей руке, потом снова на Эндрю.

— С шоколадом, — ответил он. — И с клубничной пенкой. И с карамелью. И с печеньем.

Эндрю оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперед, чтобы взять у Эллисон часть коробок.

— Тогда я в деле. — просто сказал он, проходя мимо Натаниэля. Их плечи едва коснулись, но в этом мимолетном соприкосновении был целый разговор - вызов, принятие и обещание.

Натаниэль смотрел, как Эллисон, облегченно вздыхая, следует за Эндрю в дом. Он стоял на пороге, с пакетами в руках, посреди тихого вечера. В его ушах все еще звенела тишина, последовавшая за его признанием. Но это был хороший звон. Звон новой, пугающей и невероятно живой реальности.

Он сделал шаг внутрь, захлопывая дверь за спиной. Впереди была ночь мелодрам, мороженого и нытья о разбитом сердце. И он, к собственному изумлению, не хотел быть нигде больше.

**

Воздух в спальне был спертым и сладким - пахло растопленным шоколадом, слезами и усталостью. Пять утра. За окном ночь начинала разбавляться первым, жидким свинцом рассвета. На экране телевизора давно закончился сериал и начался какой-то фильм, но звук был приглушен.

Эллисон наконец вырубилась. Ее дыхание стало ровным и глубоким, лицо, размытое слезами и сном, уткнулось в колени Натаниэля. Он сидел, прислонившись к массивному изголовью, и чувствовал, как онемела каждая клеточка его тела. Но сомкнуть глаза не мог. Мысли метались, как подстреленные птицы, ударяясь о стены черепа: Гордон, его трусливое лицо, ярость, холодная и горячая одновременно, звезды, боль в голосе Эллисон, ее пальцы, сжимающие его руку во время особенно дурацких моментов фильма.

Он смотрел на эту девушку на своих коленях - хрупкую, разбитую, доверчивую — и думал о том, как он, черт возьми, влип. По уши. Эти люди вломились в его жизнь, в его дом, в его голову. Они требовали внимания, энергии, эмоций. Они ломали его идеально выстроенные стены, и он, вместо того чтобы чинить их, подписывал акт капитуляции, позволяя им устраивать здесь свой бардак. И теперь он сидел, исполняя роль живой подушки для плачущей Рейнольдс, и единственное, что он чувствовал, кроме онемения, это странное, щемящее чувство ответственности. Не как главы клана. А просто как... человека. Которому не все равно.

Эндрю сидел в ногах кровати, поджав колени к подбородку. Его спина была прямой, поза собранной, как у сторожевого пса. Он не спал, его карие глаза были прикованы к мерцающему экрану, но взгляд был пустым, направленным внутрь себя. Он был ночным Эндрю - тихим, опасным и по-настоящему настоящим.

Тишина была густой, звенящей, нарушаемой лишь ровным дыханием Эллисон и шепотом телевизора. И вдруг Эндрю повернул голову. Его взгляд упал на Натаниэля.

— Ладно — произнес он тихо, его голос был низким, без единой нотки насмешки. — Я действительно удивлен. Ты мой на следующую ночь? И чем же будем заниматься?

Натаниэль медленно перевел на него взгляд. Веки были свинцовыми, голова тяжелой. Он чувствовал, как уголки его губ непроизвольно подрагивают. Не улыбка, а скорее усталая гримаса, дань абсурду всего происходящего.

— Не знаю — его собственный голос прозвучал хрипло от усталости и молчания. — Ты обычно везешь меня куда-то, где можно забыть, что нужно дышать. Может, я даю тебе придумать, что делать с твоим... — он сделал микроскопическую паузу — потенциальным бойфрендом.

Он произнес это без прежней язвительности. Скорее, с оттенком усталого любопытства и вызова. Он смотрел на Эндрю, на его резкие, бледные черты, освещенные мерцающим синим светом экрана. На этого человека, который был одновременно угрозой и убежищем, хаосом и покоем.

Эндрю замер на секунду, изучая его. Его лицо было непроницаемой маской, но в глубине глаз что-шевельнулось - вспышка интереса, азарта. Затем он медленно, почти неслышно, выдохнул что-то вроде смеха. Это был не его дневной, хихикающий смех. Это был низкий, глубокий звук, идущий из самой груди.

— Потенциальный бойфренд — повторил он, растягивая слова, как будто пробуя их на вкус после подтверждения. — Звучит как клинический диагноз. Но ладно. — Он откинулся назад, упираясь руками в одеяло по бокам от себя. — Значит, планируем свидание. Учитывая твой насыщенный график, мафия, экси, шоппинг с подругами, мне придется проявить изобретательность.

Натаниэль чувствовал, как остатки напряжения понемногу покидают его тело, уступая место глухой, всепоглощающей усталости. И чему-то еще... смутному ожиданию.

— Только без поджогов — пробормотал он, закрывая глаза. Голос почти утратил резкость, став простой констатацией факта. — И без драк. И без вскрытия замков. И без... в общем, ничего из твоего стандартного набора развлечений.

Эндрю поднял одну бровь. На его лице на мгновение появилось выражение преувеличенной, театральной задумчивости.

— Ты ограничиваешь меня, Веснински. Отбираешь все самое интересное. — Он выдержал паузу, его взгляд скользнул по спящей Эллисон, потом вернулся к Натаниэлю. — Ладно. Тогда, может... просто поедем куда-нибудь. Без целей. Как в тот раз. Только на этот раз... — он сделал легкое ударение — я буду водить твою машину не потому, что ты в ярости, а потому что... ты мой на эту ночь.

Он произнес это с такой мёртвой, абсолютной серьезностью, что Натаниэль не сдержал короткий, сдавленный выдох, который можно было принять за смех, будь у него на это силы.

— Ужасная идея — прошептал Натаниэль, все еще с закрытыми глазами. Но он не сказал «нет». Он просто сидел, чувствуя тяжесть Эллисон на своих онемевших ногах и еще большую, невесомую тяжесть этого обещания в воздухе. И понимал, что, несмотря на усталость, на хаос, на всю эту невыносимую сложность, в самой глубине его существа, под всеми слоями ярости и страха, тлела крошечная, но упрямая искра - он ждал этой ночи.

Он снова открыл глаза и встретил взгляд Эндрю. В полумраке комнаты тот смотрел на него без улыбки, без гримас. Просто смотрел. И в этом взгляде было все: вызов, вопрос, обещание и та тихая, невыносимая ясность, что бывала у него только ночью.

— Ладно — тихо, почти беззвучно, согласился Натаниэль.

И этого одного слова было достаточно, чтобы щелчок слетающей кандальной пряжки прозвучал в мыслях громче любого взрыва. Он сдается.

***

Натаниэль лежал на спине, не в силах пошевелиться. Эллисон свалилась на него под утро всем телом, как мешок с песком, используя его как мягкую игрушку. Каждый мускул ныл онемением и усталостью.

Он медленно, с тихим стоном, начал выкарабкиваться из-под нее. Движения были выверенными, точными, как обезвреживание мины. Сантиметр за сантиметром он высвобождал свою руку, пока, наконец, не скатился на пол. Ковер встретил его холодной шершавостью. Он сидел, прислонившись к кровати, и несколько секунд просто дышал, глядя в одну точку.

— Уходишь? — голос Эндрю прозвучал с того места, где он сидел, глаза были чистыми, незамутненными. Ночные часы подходили к концу, а с ними и действие препаратов выветривалось.

Натаниэль кивнул, с трудом поднимаясь на ноги.

— Пробежка. С ребятами…

Эндрю наблюдал, как он шатается к ванной, и бледные губы его дрогнули в подобии улыбки.

— Ты выглядишь как смерть, теплая и многообещающая. — он потянулся, его суставы хрустнули. — Я же, наоборот, пойду посплю. Пока мой «потенциальный бойфренд» не нашел себе новых подружек для ночных сеансов шоппинга.

Натаниэль фыркнул, захлопывая за собой дверь ванной. Он не стал отвечать. Вместо этого он включил воду,  ледяную, почти обжигающую,  и подставил голову под мощные струи. Вода смывала липкий налет бессонницы и чужих слез. Он стоял, упершись ладонями в кафельную стену, позволяя холоду пронзить его до костей, выжечь изнутри остатки слабости. Когда он вышел, натершись до красноты полотенцем, в комнате уже никого не было. Эндрю ушел. Эллисон спала.

Он быстро натянул спортивные штаны и толстовку, не глядя. Семь утра. Пора.

Внизу, в прихожей, царило привычное утреннее столпотворение. Кевин, Жан и Рико были готовы. Трое у зеркала, каждый со своей тихой утренней яростью. Кевин завязывал шнурки так, будто пытался задушить ими невидимого врага. Жан пил воду из бутылки, его взгляд был пустым и сосредоточенным. Рико просто ждал, засунув руки в карманы.

Это был их ритуал. Единственный час в сутках, который принадлежал только им. Час, украденный у мафии, у учебы, у команды. Час, когда могли просто быть рядом, не требуя ничего.

Никто не сказал ни слова, когда он подошел. Просто вышли за дверь. Холодный утренний воздух обжег легкие, и это было благословением.

Пробежка началась в молчании. Их шаги отбивали единый ритм по асфальту. Сначала просто бежали, отдаваясь механике движения. Натаниэль чувствовал, как ярость и отвращение последних часов понемногу выжигаются в печке мускулов.

Они свернули на тропинку, ведущую к озеру, когда Жан, наконец, нарушил тишину. Его голос был ровным, но в нем читалась тревога.

— Рене сказала, ты весь вечер провел с Рейнольдс. — Жан не смотрел на него, глядя на убегающую вперед дорожку. — И что ты был очень серьезным, когда пришел. Серьезнее, чем обычно.

Натаниэль почувствовал, как мышцы на его спине напряглись. Так. Начинается.

— Да — коротко бросил он, экономя дыхание.

— Дэн тоже что-то прощупала — добавил Жан. — Говорит, Элли сегодня утром не вышла на утреннюю растяжку. И Сета никто не видел. — Он наконец повернул голову, и его серые глаза были темными от беспокойства. — Что случилось, Нат?

Кевин, бежавший чуть впереди, резко замедлил шаг. Его плечи напряглись. Рико, бежавший сзади, сомкнул их строй, прикрывая тыл. Они все ждали ответа.

Натаниэль сглотнул, чувствуя вкус лжи на языке. Но лгать им он не мог. Никогда.

— Гордон — выдохнул он, и имя прозвучало как приговор. — Он сорвался. Снова на игле. И…

Рико резко выдохнул. Жан просто покачал головой, его лицо исказилось от брезгливости.

— И… — Кевин обернулся, и его лицо было бледным. — Что «И»?

— Изменил ей. — Натаниэль выдохнул слова, как пули. Правда была уродлива, но она была. И она принадлежала им всем сейчас.

Кевин застонал. Низко, по-звериному. Он сбавил темп, и они все невольно подстроились под него.

— Я… я убью его. — прошипел Кевин. Его кулаки сжались так, что пальцы побелели. — Я сломаю ему челюсть. Ту самую, которой он целовал ее. Я выбью ему зубы. Я…

— Кевин. — голос Натаниэля прозвучал резко, как щелчок кнута. — Выдохни.

— Не говори мне выдыхать! — Кевин взорвался, останавливаясь и поворачиваясь к нему. Его лицо было искажено такой чистотой ярости, что Натаниэль отступил на шаг. Зеленые глаза горели, в них не было ни капли привычного высокомерия, только боль и жажда разрушения. — Ты видел ее? У него… у него была она! Он имел все, о чем я… — он замолча, сжав голову руками. — В начале сентября, — его голос сломался, стал тихим и уязвимым. — Она сказала мне, что я перебарщиваю с алкоголем. Что это меня губит. И я, блять… — он фыркнул, горько и беспомощно. — Я не пью. С того дня. Ни капли. А этот ублюдок? Имея ее, он… он просто плюет на все это!

Он стоял, тяжело дыша, его плечи тряслись. Жан и Рико замерли по обе стороны, создавая живой барьер между ним и остальным миром.

Натаниэль смотрел на него. Он видел не игрока, не звезду экси, не наследника Кейли. Он видел парня, который впервые в жизни позволил кому-то стать своим якорем. И этот якорь только что перерезал ему душу.

— Я понимаю — тихо сказал Натаниэль. И он понимал. Потому что несколько часов назад та же ярость выжигала его изнутри. — Я понимаю твою злость. Но ты не тронешь Гордона.

— Что? — Кевин уставился на него в неверии.

— Ты не тронешь его — повторил Натаниэль, и в его голосе зазвучала сталь. Тот тон, который не обсуждали. — Потому что если ты это сделаешь, она будет винить себя. Потому что это сделает ее боль центром очередного скандала. Потому что ей и так достаточно дерьма. Ей не нужно, чтобы ее друг сидел в тюрьме за убийство этого дерьма.

Кевин замер, его ярость наткнулась на холодную, неумолимую логику. Он понял. Понял и возненавидел эту правду.

— Так что же? — прошептал он, бессильно опуская руки. — Смотреть, как он ходит тут, дышит на нее своим гнилым дыханием?

— Нет. — Натаниэль покачал головой. Его голубые глаза были холодными, как лед на озере. — Он уходит. Сегодня. Я позабочусь об этом. Тихо. И эффективно. У него есть выбор: добровольно лечь в клинику, которую я для него выберу, под круглосуточным присмотром моих людей. Или… — он сделал микроскопическую паузу — он столкнется с последствиями нарушения контракта. И тогда его проблемы станут юридическими, а не личными. И он исчезнет из ее жизни навсегда. Так или иначе.

Он посмотрел на Кевина, на Жанa, на Рико. На их лицах было одно и то же выражение - холодное, мрачное одобрение. Это был их язык. Язык решений, а не эмоций.

— А пока — Натаниэль снова тронулся с места, медленно, заставляя их следовать за собой, — твоя работа - быть ей другом. Не мстителем. Не судьей. Другом. Ты бросил пить ради ее слов. Так будь тем, ради кого она их сказала.

Кевин шел рядом, его ярость понемногу оседала тяжелым осадком на дно. Он кивнул, коротко и резко.

— Хорошо — выдохнул он. — Хорошо.

Они бежали обратно уже в полном молчании, тяжелом и густом, как смола. Слова, высказанные у озера, повисли между ними неразрешенным аккордом. Ярость Кевина не утихла, она затаилась, превратившись в холодную, тягучую ненависть. Жан бежал, уставившись в спину впереди бегущего, его лицо было каменной маской. Рико, замыкающий, дышал ровно, но его взгляд метался, анализируя каждую трещинку на асфальте, как будто в них был скрыт ответ на все вопросы. Натаниэль же чувствовал лишь пустоту. Пустоту и леденящую усталость. Решение насчет Гордона было принято, теперь оставалось лишь привести его в исполнение. Механическая работа.

Когда особняк показался вдали, его острые углы и стерильные линии, обычно такие чуждые, сейчас казались хоть каким-то подобием убежища. Хотя какое уж там убежище, когда за его стенами кишел целый зверинец.

У ворот, словно призрак, возникло знакомое корявое очертание. Пикап Ваймака. Старый, видавший виды, он стоял, застыв в немом ожидании, и его присутствие в шесть утра у частного владения Натаниэля было настолько абсурдным и несвоевременным, что у Натаниэля на мгновение перехватило дыхание.

Что, черт возьми, тренеру нужно здесь в такую рань?

Четверка замедлила шаг, переходя на быстрый шаг. Их синхронное дыхание, до этого ровный гул, сбилось, нарушенное неожиданным препятствием. Дэвид Ваймак стоял, прислонившись к заскорузлому капоту, скрестив на груди руки, покрытые татуировками. Его лицо, обычно красное от крика, сейчас было землистым и опавшим. Он выглядел старым. По-настоящему старым.

— Тренер — отрывисто кинул Кевин, останавливаясь в паре метров от него. Его голос прозвучал хрипло от бега и невысказанной злости.

Тренер медленно кивнул, его взгляд скользнул по всем четверым, задерживаясь на каждом на секунду дольше, чем нужно. Он видел пот, напряжение в плечах, холодную ярость в глазах Кевина и абсолютную пустоту во взгляде Натаниэля.

— Парни — его голос был непривычно тихим, без привычной хрипотцы. — Садитесь. Подвезу.

Это было не предложение. Это была просьба, облеченная в форму приказа. И в ней слышалась такая усталость, что даже Кевин, готовый взорваться, лишь молча, с вызовом, потянул за ручку пассажирской двери и уселся на переднее сиденье. Жан, Рико и Натаниэль молча загрузились на задний диван. Дверь захлопнулась, и в салоне повисло напряженное молчание, нарушаемое лишь тяжелым дыханием бегунов и тихим тарахтением мотора.

Пикап тронулся, медленно катясь по гравийной дорожке к дому. Казалось, Ваймак намеренно тянул время.

— Пробежки… — наконец произнес он, глядя в лобовое стекло. — Молодцы. Дисциплина. Это… хорошо.

— Замечательно — прошипел Кевин, глядя в свое окно. Его пальцы барабанили по колену. — Просто прекрасное начало дня.

Жан, сидевший сзади за Натаниэлем, фыркнул. Звук был сухим и безжизненным.

— Вы здесь для того, чтобы составить нам компанию за овсянкой, тренер?

Ваймак не отреагировал на сарказм. Он лишь тяжело вздохнул, сжимая руль так, что его костяшки побелели. Пикап подкатил к парадному входу и замер. Мотор заглох. В наступившей тишине было слышно, как где-то на дереве чирикает птица. Идиотски бодрая.

Тренер повернулся на сиденье, его взгляд снова обвел всех. Он потер переносицу, жест, который обычно предвещал долгую и громкую тираду о том, что ему не доплачивают за такие мучения. Но сейчас он просто выглядел сломленным.

— Думаю, из всей команды вы отреагируете спокойней всех — начал он, и его слова упали в салоне, как камни в болото. — Гордон… — он запнулся, ища слова. — У Гордона была передозировка.

Воздух в салоне не дрогнул. Никто не ахнул. Не вскрикнул. Натаниэль почувствовал, как что-то холодное и тяжелое опускается у него в животе. Не удивление. Предсказуемость. Логичный, единственно возможный финал для такого, как Сет. Он видел это в глазах десятков своих солдат, своих врагов. Слабость, ведущая к самоуничтожению. Он почти что ощутил вкус презрения на языке.

Жан, сидевший сзади, громко и выразительно вздохнул. В его голосе не было ни капли сочувствия, только усталое раздражение.

— О — произнес он, и его голос прозвучал ледяной сталью. — Интересно, какая это по счету? Пятая? Шестая? Он ведет счет?

Ваймак закрыл глаза на секунду. Когда он их открыл, в них не было ни злости, ни раздражения. Только бесконечная, всепоглощающая усталость и горечь.

— Последняя — выдохнул он, и слово повисло в воздухе, тяжелое и окончательное. Он откинулся на спинку сиденья, и в его позе была такая безнадежность, что даже Жан замолк. — Он мертв.

Тишина.

Она была не такой, как у озера. Та была звенящей, наполненной яростью и болью. Эта была густой, ватной, мертвой. Она впитала в себя все звуки мира - и птицу за окном, и собственное дыхание, и стук сердца. Она заполнила салон, давя на барабанные перепонки, на легкие, на сознание.

Натаниэль сидел неподвижно. Он смотрел на затылок Ваймака, но не видел его. Его разум на секунду остановился, а затем рванул вперед, прочь от эмоций, в знакомые дебри расчета и анализа. Мертв. Сет Гордон мертв. Это факт. Каковы последствия? Эллисон. Ее боль только что умножилась в геометрической прогрессии. Команда. Скандал. Пресса. Ваймак. Его репутация. «Лисы». Их шансы. Игра. Все это пронеслось в его голове за долю секунды, выстроившись в четкий, холодный список дел. Некролог. Похороны. Заявление для прессы. Защита Эллисон от репортеров. Психологическая помощь команде. Он уже составлял мысленные планы, распределял ресурсы. Это была его территория. Территория контроля. Территория уборщика.

И только где-то очень глубоко, под толщей льда, шевельнулось что-то маленькое и горячее. Не ярость. Не печаль. Нечто иное. Чувство, которое он не мог назвать. Оно было похоже на щемящую пустоту. Дырку в реальности. Всего несколько часов назад этот человек дышал, говорил, вызывал в нем бешенство. А теперь его не было. Навсегда. И этот факт, несмотря на всю его логичность, был абсурден. Он посмотрел на свои руки, лежащие на коленях. Они были неподвижны.

Рико, сидевший рядом, резко выдохнул. Он сжал кулаки, его взгляд уткнулся в спинку переднего сиденья. Он не произнес ни слова, но все его тело выражало молчаливый, яростный протест против этой бессмысленности. Еще одна смерть. Еще одно кровавое пятно на их общей карте.

Жан замер. Его сарказм испарился, словно его и не было. Он сидел, откинув голову на подголовник, и смотрел в потолок салона. Его лицо было пустым, но в уголке его глаза, в самой глубине, стояла та самая тень, что бывала у него после особенно жестоких тренировок в «Гнезде». Тень усталости от вечного зрелища чужого саморазрушения.

Но самая странная реакция была у Кевина. Он сидел на переднем сиденье, не двигаясь, его профиль был обращен к окну. Сначала его плечи, бывшие до этого напряженными от ярости, резко дернулись, словно от удара током. Потом медленно, очень медленно, они обвисли. Вся ярость, все напряжение, вся энергия, что копилась в нем с утра, ушла, оставив после себя лишь серую, безразличную пустоту. Он не повернулся. Не сказал ни слова. Он просто сидел и смотрел в окно, за которым был обычный утренний мир, где птицы продолжали чирикать, а солнце поднималось выше. Мир, в котором Сета Гордона больше не существовало.

Ваймак сидел, не в силах произнести больше ни слова. Он просто ждал. Ждал их реакции. Взрыва. Истерики. Вопросов. Но в салоне была только тишина. Тишина людей, которые видели слишком много смертей, чтобы удивляться еще одной. Даже такой.

Первым заговорил Натаниэль. Его голос прозвучал ровно, холодно, без единой дрожи. Голос архитектора, оценивающего масштабы разрушений.

— Где он? — спросил он.

Ваймак вздрогнул, словно забыв, что они здесь.

— В больнице Святого Игнатия. — пробормотал он. — Его нашли в туалете какого-то клуба ночью. Скорая забрала, но… было уже поздно.

Натаниэль кивнул. Клуб, туалет, один. Логично. Унизительно. Предсказуемо.

— Хорошо — сказал он, и это прозвучало так же странно, как если бы он комментировал погоду. Он открыл дверь. Холодный утренний воздух ворвался в салон, нарушая мертвенный покой. — Тогда нам есть чем заняться.

Он вышел из машины. Его спина была прямой, походка уверенной. Он не оглянулся. Он шел в дом, где его ждали дела. Где его ждали живые. Где его ждала Эллисон, которой теперь предстояло узнать, что человек, предавший ее, навсегда ушел, оставив ей на память не только измену, но и чувство вины, которое будет грызть ее годами.

И пока он шел, внутри него, в той самой глубине, где пряталось все живое, что-то маленькое и хрупкое, что только начало прорастать сквозь лед за последние недели, сжалось в комок и замерло, испуганное холодом окончательности, что принесло с собой это утро.