Часть 11 (1/2)

Глава 11.3 

The Architecture of Absence

Первое, что он ощутил — тепло.

Не свое. Чужое. Рядом.

Сознание вернулось к Натаниэлю резко и безжалостно, как щелчок затвора. Он не шевелился, прислушиваясь к внутренней тишине, пытаясь отыскать в ней знакомые границы своего тела. Но границы были нарушены. Пространство его кровати, его цитадели, было занято. Кто-то дышал чуть глубже, чуть громче него. Кто-то шевельнулся.

Память ударила обухом по вискам. Признание. «Я сегодня убил человека». Рука Эндрю на его груди. Его собственные пальцы, сжимающие чужое запястье не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать. Молчаливый ответ. Позорное, оглушительное поражение.

Слабак. Он — бледный, веснушчатый идиот, который не может отказаться от того, что ему не положено. Который позволяет опасности проникать в самое сердце своей крепости и называет это якорем. Каждая клетка его тела кричала об угрозе. Эндрю Миньярд был ходячей мишенью, кризисом и рычагом давления в одном лице. Привязанность — это уязвимость. Уязвимость — это смерть. Он знал это лучше, чем таблицу умножения.

Он приоткрыл глаза, встречая утро. Солнечный луч пылился в комнате, и в его свете, на соседней подушке, находилось последствие его слабости.

Эндрю не спал. Он уже сидел, прислонившись к изголовью, и смотрел на Натаниэля. Его лицо было пустым полотном. Ни следов химической улыбки, ни скуки, ни интереса. Просто взгляд. В его руке, привычно и небрежно, лежал нож. Острие было направлено в сторону Натаниэля.

Натаниэль встретил его взгляд. Внутри все сжалось в ледяной ком.

— Мне чертовски нужен сладкий кофе. — голос Эндрю был низким, утренним, без единой нотки веселья. — И молока с сиропом побольше.

Острие ножа качнулось, обозначая пункты списка.

Натаниэль медленно прикрыл глаза. Усмешка, горькая и беззвучная, исказила его губы. Абсурд. Абсолютный, сюрреалистичный абсурд его жизни.

И тогда он почувствовал прикосновение. Рука Эндрю, та самая, что вчера была прижата к его груди, легла ему на голову. Пальцы впутались в рыжие пряди и начали их мягко разбирать, массируя кожу у виска. Жест был до неприличия интимным, почти нежным. И совершенно несовместимым с холодной сталью в его другой руке.

— Очень нуждаюсь в кофеине. — повторил Эндрю, и в его ровном голосе прозвучала легкая, но неоспоримая требовательность.

Мысли о мишенях и рычагах давления с треском рассыпались. Натаниэль отбросил их, как ненужный хлам. Он приподнялся на локтях, откидывая одеяло, и окинул Эндрю оценивающим взглядом. Он был в его вещах. Его пепельные волосы торчали в разные стороны, а в глазах, лишенных привычного блеска, читалась утренняя заторможенность.

Натаниэль мог бы назвать эту картину прекрасной. В каком-то извращенном, единственно верном для них смысле. Эндрю в его постели, залитый солнцем, без дурацкой улыбки. Это было... целостно.

Миньярд наблюдал за тем, как Натаниэль его разглядывает, и одна его бровь поползла вверх в немом вопросе.

— Где мой кофе, Аполлон? — произнес он, и в углу его рта дрогнула едва заметная судорога, намек на возвращающийся химический фон.

Натаниэль нахмурился, и вдруг осознал, что одеяло сползло, обнажив его торс до талии. Он спал без верха. Вчерашняя грязь была смыта, но память о ней, как и о прошедшем разговоре, витала в воздухе, плотная и липкая.

Он встретил взгляд Эндрю. На ноже играл солнечный зайчик.

— Угрожать ножом — не самый эффективный способ получить капучино. — сухо констатировал Натаниэль.

— Это не угроза, — парировал Эндрю, его пальцы все так же медленно перебирали рыжие пряди. — Это — напоминание. О симметрии. Ты получил то, что хотел. Я все еще здесь. Теперь моя очередь.

Он повертел нож в пальцах, и лезвие со звонким щелчком спряталось в рукояти. Эндрю провел по нему пальцами и вернул взгляд к Натаниэлю.

— Кофе, Веснински. Сейчас же.

***

Натаниэль смотрел на молоко в питчере с тем же сосредоточенным выражением, с каким обычно изучал отчеты о передвижениях вражеских кланов. Казалось бы, элементарный процесс — взбить пену. Но эта субстанция отказывалась подчиняться. Она была то жидкой, то комковатой, но никак не шелковистой.

Он сжал губы, снова поднеся питчер к носику пароварки. Глухой, булькающий звук был ему ответом. Сердечко? Сейчас бы и простую круглую пену принять как победу.

— Начнем с того, что ты неправильно взбил молоко. — прозвучал у него за спиной ровный, лишенный химической радости голос.

Натаниэль резко обернулся. Эндрю стоял в двух шагах, его руки были скрещены на груди. Улыбка на лице была, но сейчас она казалась скорее снисходительной, чем безумной.

— Что? — буркнул Натаниэль.

Эндрю не ответил. Он подошел, взял питчер из его рук, вылил неудачное молоко в раковину и сполоснул его ледяной водой. Движения были экономичными и точными. Затем он налил свежего молока и снова оказался рядом с Натаниэлем. Не сзади, а сбоку, входя в его личное пространство так же легко, как входил в его спальню и в его жизнь.

— Дай. — сказал Эндрю, но не стал вырывать питчер. Вместо этого его рука легла поверх руки Натаниэля, вкладывая холодный металл в его пальцы. Его ладонь, шершавая от мазолей, накрыла его костяшки.

Натаниэль застыл. Прикосновение было таким же неожиданным, как и вчерашнее. Оно жгло. Оно парализовало.

— Угол. — прошептал Эндрю ему в ухо, направляя его руку к пароварке. Его дыхание коснулось щеки. — Ищешь шипение, а не бульканье.

И тут он хихикнул. Коротко, тихо, почти по-настоящему.

— Раньше подрабатывал бариста. Вышло поработать пару недель. Пока не плеснул раскаленный кофе в одного наглого ублюдца. Меня вежливо попросили уйти.

Под его руководством молоко зашипело правильно. Ровно, почти мелодично. Натаниэль чувствовал каждое движение его пальцев, каждый микрон давления. Он был полностью в его власти, и это было невыносимо и… терпимо.

— Ладно, гений латте-арта. — сквозь зубы пробормотал Натаниэль, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля. — Покажи свои феноменальные навыки.

Эндрю снова хихикнул и, все еще не отпуская его руку, начал наливать молоко в эспрессо. Его движения были уверенными, рука твердой.

— Просто листик. Сердечко для тебя слишком сложно. Двигай кружку. Да, вот так.

Именно в этот момент скрипнула входная дверь.

На пороге кухни застыли Рико, Жан и Кевин. Они приехали проверить его, зная, что вчера он был на взводе, зная, что он не ответил ни на одно сообщение и не вернулся в общежитие. Они пришли к нему в крепость, готовые к чему угодно — к ярости, к молчанию, к кровавому месиву.

Но они явно не были готовы к этому.

Натаниэль застыл с питчером в руке. Рука Эндрю все еще лежала поверх его, их пальцы были переплетены вокруг металла. Эндрю стоял так близко, что его грудь почти касалась спины Натаниэля, его голова была склонена к его плечу, наблюдая за процессом. Со стороны это выглядело как… объятие. Нежное, интимное обучение искусству кофейных рисунков.

Тишина повисла оглушительная.

Жан стоял с каменным лицом, его брови почти ушли в hairline. Кевин смотрел, будто видел призрака, причем очень веселого призрака. Рико просто медленно моргал, его мозг явно отказывался обрабатывать картинку.

Первым очнулся Эндрю. Он не отпрянул. Он даже не повернул голову. Он просто закончил выливать молоко, и на поверхности кофе проступил кривой, но узнаваемый листок.

— Вот, видишь? — сказал он своим ровным, хихикающим голосом, его дыхание по-прежнему обжигало ухо Натаниэля. — Почти получилось. Всего лишь полтора литра молока и руководство серийного убийцы.

Он наконец отпустил его руку и отступил на шаг, повернувшись к троице в дверях. Его улыбка расцвела во всей своей химической красе.

— Доброе утро, зрители. — объявил он. — Представление окончено. Вход — пять долларов. Или ваша вечная преданность.

Натаниэль медленно поставил питчер на стойку. Он чувствовал, как жар от прикосновения все еще пылает на его коже. Он посмотрел на идиотский листок в своей кружке, потом на своих друзей, застывших в дверях с лицами, выражающими полнейший когнитивный диссонанс.

Он глубоко вздохнул, глядя в потолок.

Ох, блять. Он ненавидел это утро.

— Кто-то хочет кофе? — произнес он. Его голос был ровным, почти обыденным, если бы не легкая хрипотца. — Без идиотских рисунков.

Он повернулся к ним. Его лицо было привычной каменной маской, но кончики ушей горели багровым румянцем. Он делал вид, что ничего не произошло. Ничего такого. Просто утро. Просто кофе. Просто Эндрю Миньярд, который только что держал его за руку и дышал ему в шею.

Жан, Кевин и Рико переглянулись. Молчаливый диалог длился доли секунды. Они видели. Они поняли. Но они были его братьями. И братья умели принимать. Даже то, что не поддавалось никакому здравому смыслу.

Первым сдвинулся с места Рико. Он прошел к столу и занял свой обычный стул.

— Мне. Эспрессо. Двойной.

— Мне тоже. — кивнул Жан, подходя к стойке и прислоняясь к ней. Его взгляд скользнул по Натаниэлю, потом по Эндрю, и в его серых глазах мелькнуло что-то теплое, почти умиротворенное. — Если, конечно, твой новый наставник не против.

Эндрю, уже успевший вернуться к своему сладкому кофе, сделал глоток и широко улыбнулся.

— Плата за обучение — ваше вечное молчаливое одобрение. Или печенье. Печенье я тоже приму.

Кевин медленно выдохнул. Он подошел последним, его высокомерная маска была на месте, но в зеленых глазах читалось не привычное раздражение, а скорее... облегчение.

— Просто черный кофе — буркнул он. — И чтобы никто не трогал мою кружку своими... художественными порывами.

Натаниэль кивнул, разворачиваясь к кофемашине. Его движения были резкими, точными. Он засыпал кофе, прижимал темпер, ставил кружки. Он чувствовал их взгляды на своей спине. Они не давили. Не спрашивали. Они просто были здесь. И в этой тишине, в этом принятии, была странная, почти невыносимая нежность.

Жан, глядя на его напряженную спину, тихо сказал:

— Листик, кстати, получился кривой. На амебу похоже.

Рико фыркнул, отламывая дольку апельсина.

— С сердечком бы смотрелось лучше.

— Умри — беззлобно бросил Натаниэль в кофемашину.

Кевин покачал головой, но уголок его рта дрогнул.

— Драматично. Целая трагедия в трех актах на вашей кухне. Кофе с элементом перфоманса.

Эндрю хихикнул, обводя всех своим блестящим взглядом.

— А я думаю, это было прекрасно. Почти как ромком. Только с острыми предметами и психотропными веществами.

Натаниэль поставил перед каждым по кружке с дымящимся кофе. Он налил и себе. Эспрессо. Горячий. Горький. Без листьев и сердец.

Он облокотился о стойку рядом с Жаном, поднес кружку к губам и наконец посмотрел на них. На Рико, который молча поднял свою кружку в тосте. На Кевина, который кивнул ему с редким, почти незаметным одобрением. На Жана, который ухмыльнулся в свою овсянку.

И на Эндрю, который смотрел на него через край своей сладкой чашки с тем видом, будто только что выиграл войну.

Ничего такого не произошло. Просто утро. Просто кофе. Просто их вечно холодный парень стоял тут и учился рисовать листочки. И его братья были рады этому. До чертиков.

****

Спустя два дня его кабинет в особняке снова наполнился привычными звуками: монотонный голос Лолы, шелест бумаг и тихий стук ее пальцев по клавиатуре планшета. Воздух был густым от запаха дорогого кофе и невысказанных мыслей.

— Отгрузка в порту прошла без осложнений. — говорила Лола, ее глаза бежали по строчкам отчета. — Потери минимальные. Процент отката менеджерам докладываю отдельно. Мексиканцы прислали формальные извинения и нового человека на замену Муэрто. Выглядит умнее. Осторожнее.

Натаниэль кивал, отпивая из своей чашки. Эспрессо. Черный. Он слушал, впитывал, анализировал. Легальный строительный бизнес показывал рост в семнадцать процентов после запуска той самой рекламной кампании. Нелегальные поставки оружия в Восточную Европу требовали перенастройки логистики из-за политической нестабильности. Трупы, вчерашние и потенциальные, аккуратно складывались в столбцы цифр и сухих формулировок.

Он делал все, что должен был делать. Был главой. Лидером. Машиной.

Но его взгляд непрестанно возвращался к Лоле. Она сидела напротив, прямая и строгая, как всегда. Но теперь ее поза была чуть менее жесткой. И ее рука — та самая рука, что учила его держать нож, стрелять, душить — теперь периодически опускалась на ее еще плоский живот. Неосознанно. Инстинктивно. Легкое, почти невесомое прикосновение.

Лола заметила его взгляд и подняла глаза от планшета. Ее взгляд был спокойным, вопрошающим.

— Что-то не так с цифрами?

Натаниэль медленно покачал головой. Он отставил чашку.

— Когда он начнет шевелиться?

Вопрос повис в воздухе, неуместный и хрупкий. Лола на мгновение замерла, затем ее губы тронула едва заметная улыбка.

— Еще нескоро. Через пару месяцев.

Он кивнул, переваривая эту информацию.

— Как назовешь?

— Я планирую подумать над именем, когда узнаю пол. — ответила она, и в ее голосе прозвучала непривычная мягкость. — И выбрать его я хотела бы вместе с тобой.

— Вместе. — повторил он, и это слово отозвалось в нем странным теплом. Он посмотрел в окно, на залитый солнцем сад. — Какого цвета ему сделать площадку? Во дворе.

Лола положила планшет на стол. Ее движения стали плавнее.

— Зеленого. И желтого. Я читала, что яркие цвета стимулируют развитие.

— Зеленый и желтый. — согласился он. В его голове уже выстраивался план: безопасные материалы, покрытие, высота горки. Все должно было быть идеально. Защищено.

Он снова посмотрел на нее. На ее руку, лежащую на животе. На ее лицо, с которого наконец-то спала вечная тень одиночества. И эта картина — картина ее простого, человеческого счастья — разбила последние защитные стены внутри него.

Он глубоко вздохнул, и этот вздох вышел сдавленным, почти болезненным.

— Лола.

— Да, Натаниэль?

— Кажется, есть кто-то, — он начал, и слова давались ему с невероятным трудом. — Эндрю. Эндрю Миньярд.

Он выдохнул имя, и оно прозвучало как приговор.

— Этот психованный карлик с пепельными волосами и дурацкой улыбкой, которая никогда не сходит с его лица. Тот, что постоянно хихикает и носит с собой арсенал ножей. Он... слишком меня зацепил.

Он закрыл глаза, снова видя не тот идиотский листок в кофе, а другое. Чувствуя не только жар чужой ладони, но и нечто большее.

— Он довел меня простым молчанием в гребаных смс. Именно поэтому я пошел на то свидание. Пытался... заткнуть дыру. И это привело к скандалу. А недавно мы спарринговали. И я проиграл. Я проиграл, Лола. Потому что отвлекся на то, как напряглись мышцы его предплечья, когда он парировал удар. На эту чертову игру мускулов под повязками. С каких пор я вообще обращаю внимание на чьи-то мышцы?

Он открыл глаза и уставился на нее, его голубые глаза были полны отчаянной, почти детской мольбой.

— Лола. Прошу. Надавай мне подзатыльников. Прикажи прекратить это. Скажи, что я кретин. Скажи, что я идиот. Напомни мне, кто я. Скажи, что мне не позволено. Не позволено стоять и учиться делать гребаные рисунки на кофе под руководством другого человека. С рукой в руке. С переплетенными пальцами. Это недозволенно. Это глупо. Это слабость. Забери это. Просто прикажи мне перестать чувствовать.

Его голос сорвался на последних словах. Он сидел перед ней, не наследник клана, не лидер, не опасный мафиози. Просто девятнадцатилетний парень, запутавшийся в своих же неразрешенных чувствах, умоляющий свою мать отобрать у него игрушку, которая причиняет ему боль.

Лола смотрела на него. Ее лицо не выражало ни гнева, ни разочарования. Оно было... мягким. Она медленно поднялась с кресла, обошла стол и остановилась перед ним. Он ждал удара. Выговора. Холодной логики.

Но она опустилась на корточки перед его креслом, чтобы быть с ним на одном уровне. Ее руки легли на подлокотники, заключая его в круг.

— Нет — тихо сказала она.

Он смотрел на нее, не понимая.

— Я не буду этого делать. — продолжила Лола. Ее голос был твердым, но безжалостности в нем не было. — Я не отниму это у тебя. Потому что никто не имеет на это права. Даже я.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Ты прожил девятнадцать лет, не позволяя себе ничего. Ты построил себя изо льда и стали, потому что другого выбора у тебя не было. И теперь, когда у тебя наконец-то появился шанс почувствовать что-то настоящее, пусть даже это что-то — кривое, опасное и несуразное, как этот твой кофейный рисунок... Ты просишь меня отнять это у тебя?

Она покачала головой.

— Я научила тебя выживать. Теперь учись жить. И если этот мальчик с ножами и смехом — часть той жизни, на которую ты сам решился, когда увез их всех из Эвермора... Тогда разберись с этим. Как всегда. Стратегически. Холодно. Но не отрекайся. Потому что отречение — вот настоящая слабость.

Лола подняла руку и осторожно, почти несмело, коснулась его щеки. Ее пальцы были теплыми.

— Ты имеешь право на глупость, Натаниэль. Ты заслужил его своей кровью. Просто... будь осторожен. Не с чувствами. С их последствиями.

Она встала, снова став его правой рукой, его советником. Но в ее глазах оставалась материнская нежность.

— А теперь соберись. Через час совещание с японскими партнерами. И пришли садовнику эскиз той площадки. Мне нравится твоя идея.

Она повернулась и вышла из кабинета, оставив его одного с грохотом его собственного сердца и тихим, революционным разрешением — чувствовать.

Натаниэль сидел неподвижно, глядя в пустоту. Его мир, выстроенный по законам целесообразности и контроля, дал трещину. И сквозь нее пробивался странный, пугающий и такой желанный свет.

***

Щелчок замка прозвучал как выстрел в гробовой тишине особняка. Гул мотора Лолы затих вдали, унося с собой последний шум живого мира. Натаниэль остался стоять в прихожей, впадая в ту самую звенящую пустоту, которую он так тщательно выстраивал вокруг себя годами.

Она была другой. Больше не щитом, не крепостью. Она была склепом.

Его взгляд, блуждающий по знакомым стенам, наткнулся на стену у лестницы. Ту самую, где Лола в свое время приказала развесить фотографии. Не его прошлое с Веснински, не его наследство. Его настоящее. Его команда.

Небрежный коллаж из мгновений, которые он сам бы никогда не запечатлел. Кевин с нахмуренным лбом перед игровой доской. Жан, закатывающий глаза на что-то. Рико, уснувший с книгой на диване. Вся команда «Лисов» — кричащая, дерущаяся, смеющаяся. И там, в углу, почти случайный кадр, сделанный кем-то исподтишка.

Он и Эндрю. Стадион «Лисов» позади. Они стоят плечом к плечу, укрытые утренним туманом, и курят. Дым стелется призрачным шлейфом. Эндрю что-то говорит, его лицо повернуто к Натаниэлю, и на нем — не химический оскал, а что-то другое. Что-то сосредоточенное, почти настоящее.

Но Натаниэль смотрел не на Эндрю. Он смотрел на себя.

На свое собственное отражение на фото.

Его плечи были расслаблены. Голова чуть склонена в сторону Эндрю, будто он ловил каждое слово. А его лицо… черт возьми, его лицо.

Ни маски. Ни ледяной стены. Ни саркастической усмешки. Его губы были приоткрыты, и на них играла легкая, неуверенная полуулыбка. Та, что появляется сама по себе, без разрешения рассудка. А глаза… его голубые глаза, всегда такие острые и настороженные, смотрели на Эндрю с безмолвным, неприкрытым интересом. Почти нежностью.

Это был взгляд человека, который слушает. Которому не все равно. Который — влип.

Не просто зацепился. Не просто заинтересовался. Он влип. По уши. С головой.

Он стоял, вкопанный в пол прихожей своего огромного, пустого дома, и смотрел на доказательство. На улику, которую он сам же и предоставил. Этот взгляд с фотографии прожигал его насквозь, сжигая последние остатки отрицания.

Он не просто позволил Эндрю Миньярду проникнуть в свою жизнь. Он впустил его в свое одиночество. И теперь, когда дверь закрылась, он понимал, что одиночество исчезло. Его больше не было. Его заменило это. Тихая, всепоглощающая уверенность, от которой перехватывало дыхание.

Он медленно поднес руку к груди, как будто пытаясь нащупать там привычную пустоту. Но нашел только странное, теплое спокойствие.

Да. Он влип. И черт с ним.

Он не отрывал взгляда от фотографии, смотря в глаза своему собственному прозрению. Пальцы в кармане сжали холодный корпус телефона.

Одним движением он достал его, не глядя разблокировал и набрал единственный номер, который имел значение.

Он поднес трубку к уху, и прежде чем кто-то успел ответить, его губы сами собой растянулись в ту самую полуулыбку, что была на фото.

— Где ты? — произнес он, и его голос прозвучал в тишине не как приказ, а как признание. — Мне нужен тот самый сладкий кофе. Сейчас же.

Он больше не строил архитектуру отсутствия. Он начал строить что-то новое. И первый камень был уже заложен.

***

Сводки с восточноевропейских границ сливались в одно коричневое пятно. Цифры поставок, проценты потерь, имена подлежащих устранению контрабандистов. Натаниэль проводил рукой по лицу, чувствуя, как веснушки под пальцами сливаются с рябью в глазах. Кофе на столе остыл, нетронутый. Мысль о еде вызывала тошноту.

Его крепость была нарушена без единого выстрела.

Дверь в его кабинет распахнулась с такой небрежной уверенностью, что у него даже не возникло мысли потянуться к ящику стола. Только ледяное, абсолютное недоумение.

В проеме стояли трое. Дэн — с тем видом непоколебимого капитана, который не спускался с ее лица даже в раздевалке после сокрушительного поражения. Мэтт — огромный, добродушный и непробиваемый, как скала. И Рене — ее карие глаза смотрели прямо на него, без вызова, но и без страха. В ее радужных прядях застрял солнечный луч с улицы.

Натаниэль медленно опустил отчет на стол. Его бровь поползла вверх сама по себе, выражая всю гамму чувств — от шока до раздражения.

— Какого черта? — его голос прозвучал хрипло от долгого молчания.

— Обед. — заявила Дэн, словно это было единственно возможное объяснение. — Ты идешь с нами.

— Я не…

— Голодный лидер — плохой лидер. — парировала Дэн, делая шаг внутрь. Мэтт и Рене последовали за ней, как будто это было само собой разумеющимся. — Особенно когда этот лидер пропускает завтрак. И обед. По данным нашей разведки.

— Вашей что? — Натаниэль перевел взгляд на каждого из них. Ему это не нравилось. Они были в его логове. В святая святых. — Как вы вообще прошли?

— Милая рыжая девушка, наша общая знакомая. — ухмыльнулся Мэтт. — С веснушками.

Кейтлин. Предательница. Он выдал ей бонус, а она взамен организовала вторжение.

— Она сказала, что у тебя «вид голодного барсука».— добавила Рене, и в уголке ее рта дрогнула тень улыбки. — Я, кстати, согласна.

Натаниэль откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Он пытался надеть маску. Ледяную, отстраненную. Но то, как Мэтт заблокировал собой дверь, а Дэн стояла перед его столом, словно готовясь к решающему матчу, а Рене просто молча ждала, глядя на него с этим новым, твердым пониманием… Это было сильнее его.

— У меня работа. — попытался он в последний раз, кивнув на груду бумаг.

— Мир строительства подождет, — парировала Дэн, и в ее голосе не было ни капли иронии. Только факт. — Наш нападающий — нет. Встаешь и идешь. Добровольно. Или мы применим силу. Мэтт, кстати, очень сильный.

Мэтт ухмыльнулся и потер кулак о ладонь.

— Я ношу Дэн на руках, как перышко. С тобой справлюсь.

Это был абсурд. Сюрреализм. Трое «Лисов» пришли вытащить его, Натаниэля Веснински, главу клана, на какой-то идиотский обед, как какого-то заблудшего щенка.

И самое ужасное было в том, что где-то глубоко, под слоями раздражения и ярости, шевельнулось что-то теплое. И предательское.

Он вздохнул. Это был не просто вздох. Это был звук капитуляции. Звук того, как стены крепости дают трещину и сквозь них пробивается навязчивый, но живительный свет.

— Угрожать физической расправой ради обеда со мной — это ново. — сухо заметил он, медленно поднимаясь из-за стола.

— Мы быстро учимся. — ответила Дэн, и ее глаза блеснули. — У нас хорошие учителя.

Рене протянула ему его же собственный пиджак, висевший на стуле.

— Надень. На улице ветрено.

Он взял пиджак, его пальцы на секунду сомкнулись на ткани. Он смотрел на них — на эту странную, непобедимую троицу, которая решила, что он теперь их проблема. Их семья.

— Хорошо. — тихо сказал Натаниэль, натягивая пиджак. — Но только если это не фастфуд. Я требую приличный стейк.

Мэтт радостно хлопнул его по плечу, от чего Натаниэль чуть не пошатнулся.

— Вот и славно! Я знаю отличное место!

И они потащили его за собой — капитан, тихий защитник и бывшая бандитка, — вырывая из тисков его долга и погружая в хаотичную, шумную, невыносимо живую реальность, которую он сам для себя и построил. И против которой у него не было ни единого шанса.

Они вышли на улицу, и солнечный свет ударил Натаниэлю в глаза, заставив его щуриться. Он чувствовал себя не в своей тарелке — выдворенным из своей крепости, без плана и без оружия. Мэтт шел с одной стороны, Дэн — с другой, а Рене замыкала шествие, словно эскорт, который не даст ему сбежать.

— Я все еще могу приказать своему охраннику вас застрелить. — безразличным тоном заметил Натаниэль, глядя перед собой.

— Но не сделаешь этого. — парировала Дэн. — Потому что тогда Эллисон придет разбираться лично. А ее крик, как мне кажется, ты боишься больше, чем пуль.

— Эллисон? — Натаниэль резко повернул к ней голову.

— Она координирует операцию — ухмыльнулся Мэтт, легко направляя его за собой к своему видавшему виды джипу. — Кейтлин отправила ей сигнал «SOS — Веснински голодает». А Эллисон подняла нас. Сказала, что у нее маникюр, и она не может рисковать свежим лаком, таская твою упрямую задницу по столовым.

— Это заговор. — констатировал Натаниэль, позволяя Мэтту практически втолкнуть его на пассажирское сиденье. Рене и Дэн устроились сзади.

— Это командная работа. — поправила Дэн, пристегиваясь. — Ваймак предупредил нас всех на утреннем собрании. Сказал: «Веснински забывает есть, когда погружен в дела. Не давайте ему умереть с голоду до первой игры». Так что считай это приказом тренера.

Мэтт завел двигатель, и джип ожил с грохотом, который, казалось, сотрясал весь район.

— Кстати, о тренере. — сказал Мэтт, выруливая на дорогу. — Он сегодня, после утренней тренировки, выдал нам напутствие на год. Мол, мы — команда, мы держимся вместе, и этот сезон будет самым дерьмовым и самым лучшим в нашей жизни. И что он верит в нас. Даже в тебя. — он кивнул в сторону Натаниэля. — Особенно в тебя.

— И отменил вечернюю тренировку, — добавила Рене с переднего пассажирского сиденья. — Сказал, чтобы мы отдохнули перед завтрашним учебным адом и игрой послезавтра.

Натаниэль смотрел в окно, пропуская мимо ушей пафосные речи Ваймака.

— Послезавтра «Шакалы». — произнес он скорее для себя. Потом повернулся к ним, его голубые глаза были холодны и прозрачны. — После официального объявления о нашем переходе… это начнется. Ад. Фанаты «Воронов» — они не простят нам этого. Ни Кевину, ни мне, ни Рико, ни Жану. Они будут в социальных сетях, у ворот академии, на трибунах. Их ненависть будет… громкой. Злой.

Он перевел взгляд на Дэн.

— Так что я заранее приношу свои извинения. За тот хаос, который мы принесем в вашу размеренную жизнь. Это будет ужасно.

— Мы уже в курсе. — спокойно сказала Дэн. — Мы «Лисы». Нас и так все ненавидят. Просто теперь у них будет повод громче кричать.

— А в институте, — продолжил Натаниэль, его взгляд стал отстраненным, — будут люди. Которые будут смотреть на меня. На нас. С презрением. Студенты, преподаватели. Они будут видеть не игроков. Они будут видеть предателей. Ублюдков, сбежавших из элитной академии.

Он пожал плечами, и это был жест полнейшего, абсолютного безразличия.

— Но мне плевать. Мне абсолютно на это плевать. Я не для них здесь. Я здесь ради игры.

— Нам тоже плевать, Веснински. — тихо сказала Рене, глядя на него в зеркало заднего вида. — Мы уже видели худшее. И мы все еще здесь.

Мэтт хмыкнул.

— А я думаю, будет весело. Давайте уже поедим, а то я от голода сам готов съесть этого тощего рыжего нападающего.

Натаниэль медленно повернул голову в его сторону, и на его губах наконец-то появилось что-то, отдаленно напоминающее улыбку.

— Попробуй, Бойд. Узнаешь, на что похож цианистый калий.

— Вот и хорошо. — рассмеялся Мэтт. — А то я уже думал, ты совсем разучился шутить.

Стейк-хаус был именно тем местом, которое выбрал бы Мэтт — шумным, демократичным, с порциями, которые могли бы прокормить небольшой взвод. Натаниэль, привыкший к тишине мишленовских ресторанов, где официанты читали твои мысли, почувствовал легкий диссонанс. Но он был заглушен настойчивым теплом в желудке, напоминавшем, что он, черт возьми, действительно голоден.

Они устроились в угловой беседке — Дэн и Мэтт напротив, Рене рядом с Натаниэлем, будто негласно назначенная следить, чтобы он не сбежал.

— Заказывай все, что хочешь — Мэтт ткнул огромным пальцем в меню. — Я сегодня плачу.

Натаниэль медленно поднял на него взгляд.

— Уверен, что твоя стипендия потянет мой привычный чек?

— А ты уверен, что твое эго выдержит, если ты один раз позволишь друзьям тебя угостить? — парировала Дэн, не отрываясь от своего меню.

Натаниэль замолк. Он всегда платил за все. Это было его правилом. Его обязанностью. Позволить кому-то другому заплатить за него… это было странно.

Он изучил меню с видом полководца, изучающего карту местности.

— Филе-миньон. Средней прожарки. С пармезаном и трюфельным кремом. И спаржа.

— Сложно, — прокомментировал Мэтт, заказывая себе три гамбургера с двойной порцией картошки. Рене выбрала стейк с овощами, а Дэн — салат с курицей.

Когда официант ушел, за столом повисло неловкое молчание. Не то чтобы враждебное, но натянутое. Они были из разных вселенных.

— Итак, — начала Дэн, ломая лед. — Строительный бизнес. Это круто. Что именно вы строите?

Натаниэль отхлебнул воды, отставляя бокал ровно на то же место, откуда взял.

— Офисные центры. Элитное жилье. Инфраструктурные проекты.

— Звучит скучно — заметил Мэтт.

— Это и есть скучно.— согласился Натаниэль. — Цифры. Контракты. Юридические проволочки. Не то что ваши драмы в раздевалке.

— Эй, наши драмы в раздевалке — это основа тимбилдинга. — ухмыльнулся Мэтт. — А у тебя там что? Скучные совещания в костюмах?

— Что-то вроде того. — Натаниэль представил себе лицо Мэтта, если бы тот увидел одно из его «совещаний» с применением клейкой ленты и гидравлических ножниц. Уголок его рта дрогнул. — Иногда приходится… убеждать упрямых партнеров.

— Ну, у тебя с этим явно нет проблем. — фыркнула Дэн.

Еда пришла быстро. Натаниэль принялся за свой стейк с хирургической точностью, отрезая идеальные кусочки. Он ловил на себе их взгляды — как они наблюдали за его манерами, слишком отточенными для обычного студента.

— Ты всегда так ешь? — спросила Рене, указывая вилкой на его тарелку. — Будто проводишь операцию.

— Контроль. — просто сказал Натаниэль. — Это важно везде.

— На игре это чувствуется. — заметила Дэн. — Ты просчитываешь все на два хода вперед. Это бесит и восхищает одновременно.

— Бесит Сета. — поправил ее Мэтт, с удовольствием откусывая от своего бургера. — А нам нравится.

Натаниэль отложил нож и вилку.

— Завтра начинается учеба. Послезавтра — игра. Вы готовы к тому, что будет? Фанаты «Воронов»… их информация распространяется быстро. Они уже знают о нашем переходе. Завтра в коридорах будет некомфортно.

— Мы уже говорили, нам плевать. — пожала плечами Дэн. — Пусть шепчутся. Настоящее испытание будет на корте.

— Они могут подойти. Сказать гадость. — настоял Натаниэль, его взгляд стал острым, аналитическим. Он выстраивал угрозы, как шахматные фигуры. — В основном Кевину. Или Жану. Или тебе, — он кивнул Рене. — Из-за связей с нами.

Рене покачала головой, ее радужные пряди колыхнулись.

— Со мной и так редко кто заговаривает. Я привыкла. А если кто-то решит… у меня есть команда, чтобы меня прикрыть.

— Именно! — Мэтт с силой поставил стакан с колой. — Мы команда. Если кто-то тронет одного из наших — получит от всех. Даже от Сета. Он ворчун, но свой.

Натаниэль смотрел на них — на их уверенность, такую простую и такую прочную. Они не понимали всего. Не знали, какое настоящее мучительство ждало их в социальных сетях, какие грязные слухи могли поползти. Но их наивная, упрямая верность была… силой. Сила, отличная от страха и принуждения, которую он знал.

— Хорошо. — тихо сказал он. — Но если что… предупредите. Я разберусь.

— Путем переговоров? — с легкой иронией спросила Дэн.

Натаниэль встретил ее взгляд, его голубые глаза были абсолютно прозрачны и непроницаемы.

— Именно. Путем переговоров.

Он доел свой стейк, и впервые за долгое время тарелка перед ним оказалась пустой. Не потому, что он заставлял себя, а потому, что он был голоден. Потому что ему было… комфортно.

Мэтт, как и обещал, забрал чек и расплатился, несмотря на молчаливый протест Натаниэля.

Когда они выходили из ресторана, Дэн положила руку ему на плечо — легкое, быстрое прикосновение.

— Спасибо, что пообедал с нами.

Натаниэль лишь кивнул, глядя на свой телефон, на котором уже мигало несколько срочных сообщений от Лолы. Реальность настигала.

Но когда он сел в джип Мэтта, чтобы ехать обратно, он поймал себя на том, что смотрит в окно не с привычным напряжением, а с легким, почти неуловимым чувством… принадлежности. Он был сыт. Он был среди своих.

И это было опаснее любой угрозы со стороны «Шакалов» или фанатов «Воронов». Потому что против этого у него не было защиты.

***

Первый учебный день встретил их серым небом и гулкой, переполненной толпой в коридорах главного корпуса. Натаниэль шел, зажатый между Рико и Дэн, создавая живой щит. Но щит был дырявым.

— Смотри-ка, кто к нам перевелся… Элитные вороны прилетели. — прошипел кто-то за спиной.

— Думают, они тут короли, да? — долетело из другой группы.

— Предатели…

Натаниэль смотрел прямо перед собой, его лицо было высечено из льда. Он чувствовал, как Рико сжимает кулаки, слышал, как Дэн громко и четко говорила что-то Мэтту, пытаясь заглушить шепот. Но шепот лип к коже, как смола.

Потом были те, кто пытался подойти. Девушка с телефоном наготове, желающая селфи. Парень, нахально интересующийся, «правда ли, что в „Гнезде“ кровавые ритуалы». Каждый раз, прежде чем Рико или Дэн успевали среагировать, Натаниэль обрубал их ледяным взглядом или одним-двумя словами, от которых на лицах застывала неловкость, а потом и страх. Он был безжалостен и точен. Как скальпель.

К тому времени, как они добрались до аудитории по социологии, его виски гудели от подавленной ярости. Он ненавидел это. Ненавидел пристальные взгляды, шепотки, эту постоянную, навязчивую попытку его раскусить, прикоснуться к его ауре. Он был не игроком, не студентом. Он был экспонатом в зоопарке.

Они заняли места в конце аудитории. Рико сел слева, Дэн — справа. Натаниэль откинулся на стуле, его поза была расслабленной, но каждый мускул был напряжен до предела. Он смотрел в окно, но видел не серый пейзаж Пальметто, а холодные, строгие стены Эвермора, где его если и ненавидели, то делали это молча, исподтишка, зная цену открытой конфронтации. Здесь же были наглые, глупые и бесстрашные щенки.

— Дерьмо. — тихо выругался Рико, глядя в свой конспект пустым взглядом. — Они даже не скрывают.

— Пусть болтают. — Дэн раскрыла учебник с таким видом, будто это военный устав. — Чем громче лают, тем быстрее сорвут голос.

Натаниэль не ответил. Он достал ручку, поставил ее на чистую страницу блокнота и уставился на нее. Контроль. Ему нужен был контроль. Над ситуацией. Над собой. Над этим идиотским, кишащим людьми муравейником.

Лектор начал говорить что-то о социальных структурах. Натаниэль слышал слова, но они не складывались в смысл. Его мозг, способный удерживать в голове многоходовые комбинации на корте и сложнейшие схемы поставок оружия, отказывался воспринимать эту псевдоинтеллектуальную жвачку.

Он почувствовал, как чей-то взгляд прилип к его затылку. Потом еще один. Он не оборачивался. Он сидел неподвижно, излучая такую волну отстраненного холода, что даже воздух вокруг него казался более разреженным.

— Веснински. — тихо произнесла Дэн, не поворачивая головы. — Ты нас слушаешь?

Он медленно перевел на нее взгляд. Его глаза были пусты.

— Я здесь — сказал он. Голос был ровным, безжизненным. — Физически.

Она хотела что-то сказать, но снова передумала. Просто покачала головой и вернулась к конспекту.

Натаниэль снова уставился в окно. Голова раскалывалась. Не от информации. От шума. От этого постоянного, нескончаемого вторжения в его пространство. Он сжал ручку так, что костяшки побелели.

Он ненавидел этот день. Ненавидел этот институт. Ненавидел всех этих людей.

Но когда его взгляд скользнул по Рико, который стиснул зубы, терпя свою долю внимания, и по Дэн, которая гордо выпрямила спину, словно принимая вызов за всех них, он понял, что будет терпеть. Ради них.

Он перевел взгляд на лектора и заставил себя слушать. Это было тактическое решение. Еще одна битва в войне, которую он не начинал, но был обязан выиграть.

Просто еще один день в архитектуре его нового отсутствия. Только на этот раз стены пришлось строить прямо на людях.

Столовая гудела, как растревоженный улей. Весь состав «Лисов» захватил два длинных стола, сдвинутых вместе. Воздух был густым от запаха еды и натянутого напряжения. Утренний обыск в общежитии висел над ними тяжелым, невысказанным облаком.

Натаниэль сидел, отрезая кусок безвкусной курицы, с лицом, не выражавшим ровным счетом ничего. Но каждый мускул в его теле был натянут струной. Его арсенал. Под его кроватью. Идиотский, элементарный промах, вызванный привычкой всегда иметь под рукой оружие. Слава богу — или аду — за взятки и давно встроенных в систему полицейских, которые закрыли дело, списав на «чью-то неудачную шутку». Но осадок остался. Опасный, ядовитый.

— Я не могу поверить, что они просто так вошли. — выдохнула Эллисон, вертя в пальцах вилку. — Из-за анонимного звонка! «Варят метамфетамин». Кто вообще это придумал?

— Фанаты «Воронов» — мрачно проронил Жан, ковыряясь в еде. — Они явно не собираются ограничиваться шепотом в коридорах.

— Это уже переходит все границы. — сказала Дэн, и в ее голосе звучала усталая твердость капитана. — Обыск в общежитии… Это уже не просто сплетни.

— Нас проверяли на наркотики. — вздохнул Мэтт. — Всех. И,конечно, Сета. К счастью, чистые.

— А у меня отняли новый скейт! — возмутился Ники. — Сказали, «подозрительный предмет»!