Часть 9 (2/2)

Эндрю мычал пару секунд.

— Как всегда. Я посещаю пчелку каждую неделю из-за моих веселых таблеток. Она считает меня забавным.

— Пчелка? — Натаниэль нахмурился.

— Да, — Эндрю тяжело вздохнул, с преувеличенным страданием. — Твоя неспособность к восприятию массовой культуры ужасает. Добсон. Пчелка. Би? Ничего?

Натаниэль закатил глаза, и его взгляд упал на долгожданный оазис — небольшую кофейню в конце коридора на первом этаже.

— Мне хватило мультиков с Ариэль, — буркнул он, подходя к стойке. — Американо. Большой.

Пока бариста готовила напиток, он продолжал болтать с Эндрю, одно ухо прислушиваясь к звукам коридора, откуда мог появиться Сет. Ему протянули стакан. Натаниэль взял его автоматически и замер. На белом картоне, рядом с прорезью для крышки, было выведено маркером аккуратное сердечко, а рядом со стаканом лежала салфетка с номером.

Он вздохнул, поставил стакан на стойку и поднял взгляд на улыбающуюся бариста.

— Не интересно. — его голос был плоским, как лезвие. Он протянул ей обратно салфетку.

— Что там? — поинтересовался Эндрю.

Натаниэль, уже поднимаясь по лестнице обратно на второй этаж, кратко объяснил.

— О, — снова рассмеялся Эндрю. — Кажется, одного печального опыта с бариста тебе было недостаточно. Ты собираешь свою личную коллекцию неудачных свиданий?

Натаниэль подошел к кабинету Добсон и рухнул на диван в приемной. До начала ада оставалось четырнадцать минут. Он бы убил за сигарету. Или за что-то покрепче. Это он и озвучил.

— Вообще-то, я в паре минут езды от центра, — неожиданно сказал Эндрю. Его голос потерял шутливый оттенок. — Могу подъехать.

Натаниэль замер. Он посмотрел на дверь кабинета, за которой, он знал, его ждал Сет и час психологической пытки. Потом на часы. Тринадцать минут.

Он резко поднялся на ноги.

— Захвачу тебе самый сладкий кофе, который найду в этой кофейне, — бросил он в трубку и зашагал обратно к лестнице, на ходу заканчивая разговор.

— Уже еду, — произнес Эндрю, и в его голосе снова заплясали чертики. — Не дерись с Гордоном, пока я не приеду. Хочу посмотреть.

Натаниэль вышел из центра, сжимая в руке стакан с приторно-сладким латте, который пах скорее сахарной ватой, чем кофе. Как раз в этот момент к обочине мягко подкатил черный «Лексус». Из машины вышел Эндрю, в своей неизменной черной одежде, и, оперевшись о капот, протянул Натаниэлю пачку сигарет и зажигалку.

Не говоря ни слова, Натаниэль взял одну, ловко прикурил и сделал глубокую, жаждущую затяжку. Дым, горький и знакомый, заполнил легкие, смывая часть напряжения. Он готов был бы поклониться Эндрю в ноги за это. Это было именно тем, чего ему не хватало.

Эндрю с довольным видом принял свой сладкий кофе из рук Натаниэля и сделал большой глоток. Натаниэль, наблюдая за этим, невольно поморщился, представив тот ошеломляющий переизбыток сахара и сиропа.

Они стояли в молчании, куря, пока из окна второго этажа медицинского центра не высунулся разъяренный Гордон.

— Веснински, черт возьми, у нас сеанс через две минуты! — проревел он, его лицо было багровым.

Эндрю усмехнулся, выпуская струйку дыма в прохладный воздух.

— Ох, уж эти семейные сессии. Надеюсь, вы сохраните ваш брак. Он такой... многообещающий.

Натаниэль посмотрел на него пустым, ничего не выражающим взглядом и фыркнул, демонстративно закатив глаза.

— Миньярд, ты не смешной.

Он потушил недокуренную сигарету о подошву кроссовка, взял свой стакан с горьким американо и, бросив Эндрю прощальный салют двумя пальцами, развернулся и направился ко входу, абсолютно игнорируя продолжавшиеся выкрики Гордона из окна. Присутствие Эндрю и никотин сделали свое дело — теперь он был готов войти в эту комнату хоть к дьяволу. Или к Сету Гордону, что, в принципе, было одним и тем же.

Десять минут совместного сеанса тянулись как десять часов. Воздух в кабинете был густым и неподвижным, словно его можно было резать ножом. Натаниэль сидел, откинувшись на спинку кресла, его поза была расслабленной, но каждый мускул был напряжен. Его лицо представляло собой бесстрастную маску. Сет сидел напротив, ерзая, его пальцы барабанили по колену, а нога нервно подергивалась. Он выглядел так, будто вот-вот взорвется.

Говорила одна Бетси. Она мягко, но настойчиво объясняла важность здоровой динамики в команде, доверия и взаимопонимания. Ее слова разбивались о ледяную стену Натаниэля и раскаленный щит Сета.

Натаниэль медленно поднял руку, как школьник на уроке. Жест был настолько неожиданным и неестественным для него, что Бетси на секунду замолчала, а Сет перестал ерзать.

— Да, Натаниэль? — произнесла она ободряюще.

— Если мы будем просто игнорировать друг друга на поле и за его пределами, вас это устроит? — его голос был ровным, почти искренне заинтересованным. — Это технически возможно. И эффективно. Никаких конфликтов.

Бетси мягко покачала головой.

— Игнорирование — это не решение, а форма избегания. Мне бы хотелось, чтобы вы попытались наладить диалог. Прямо сейчас. Поговорите друг с другом.

Натаниэль наклонил голову, его взгляд был чистым, неподдельным любопытством.

— Зачем? — спросил он просто. — Чего мы должны достичь этим разговором? Констатации очевидного? Мы не терпим друг друга. Это факт. Зачем его обсуждать?

— Чтобы понять почему! — не выдержал Сет, выпаливая слова. Его терпение лопнуло. — Чтобы понять, почему ты ведешь себя как самодовольный ублюдок, который смотрит на всех свысока!

Натаниэль медленно перевел взгляд на него. В его глазах не было гнева, только холодное, аналитическое наблюдение.

— Я не смотрю свысока, Гордон. Я смотрю прямо. И то, что я вижу, мне не нравится. Это не моя проблема.

— Видишь? — Сет взбешенно повернулся к Бетси. — Он даже в этом не может признаться! Он не может просто сказать «да, Сет, ты меня бесишь»! Ему нужно все обернуть в какие-то умные словечки!

— Потому что «ты меня бесишь» — это примитивно и неинформативно, — парировал Натаниэль. — Это твоя эмоция. Разберись с ней сам. Моя работа — играть в экси, а не быть твоим эмоциональным громоотводом.

— А моя работа — не подставляться под твои подлые удары в раздевалке! — рявкнул Сет.

— Тогда соблюдай дистанцию, — голос Натаниэля стал тише и опаснее. — И не лезь ко мне с своими советами о том, как мне жить. У тебя с этим, судя по всему, большие проблемы.

Бетси подняла руку, пытаясь взять ситуацию под контроль.

— Мальчики, давайте...

— Я не лез! — перебил ее Сет, вскакивая с кресла. — Я просто указал на правду! Ты ненавидишь всех вокруг себя, а прикидываесь холодной сволочью, потому что боишься, что иначе ты просто рассыпешься!

Натаниэль не двинулся с места. Он лишь приподнял бровь.

— Интересная теория. Ты ее сам придумал или доктор Добсон уже успела тебе ее подсказать за те тридцать минут, что ты был у нее?

— Натаниэль, — мягко, но твердо предупредила Бетси.

— Что? — он посмотрел на нее с искренней невинностью. — Мы же «ведем диалог». Я интересуюсь источником его информации. Это важно для понимания, не так ли?

Сет стоял, сжимая кулаки, его грудь тяжело вздымалась. Казалось, пар вот-вот пойдет из его ушей.

— Ты... ты просто кусок дерьма!

— О, — Натаниэль наконец позволил себе усмехнуться. Коротко и беззвучно. — Возвращаемся на уровень детсада. Полагаю, на этом наш «конструктивный диалог» завершен? Или ты хочешь еще какое-то время пообмениваться творческими оскорблениями? У меня есть пара вариантов на выбор.

Он посмотрел на Бетси, и в его взгляде читалось ледяное торжество. Он сделал именно то, чего она просила — заговорил с Сетом. Просто сделал это так, как умел.

— Сет, пожалуйста, сядь, — голос Бетси прозвучал тверже, но в нем слышалась усталая нота. Она видела, как ее тщательно выстроенный план рушится на глазах, превращаясь в арену для петушиных боев.

— Почему я должен? — Сет яростно ткнул пальцем в сторону Натаниэля. — Он сидит тут, как будто ему на всех плевать! Он даже извиниться не может!

Натаниэль, не меняя позы, поднял на Сета спокойный взгляд.

— Извиниться за что? За то, что ты полез на меня в раздевалке? Или за то, что я был достаточно умен, чтобы защититься? Твоя логика, как и твоя игра, требует доработки, Гордон.

— Вот же! — завопил Сет, обращаясь к Бетси. — Он же признал! Он признал, что это была не драка, а «защита»! Слышали?

— Я слышу много всего, — Бетси закрыла блокнот, ее лицо стало серьезным. — В том числе и то, как вы оба пользуетесь этим пространством не для диалога, а для продолжения войны. Натаниэль, ты мастерски используешь слова, чтобы дистанцироваться и провоцировать. Сет, ты позволяешь этой провокации полностью выбить тебя из колеи.

— Он начинает! — взорвался Сет.

— А ты заканчиваешь, — парировал Натаниэль. — Каждый раз. Это скучно. Если ты хочешь меня победить, находи новые аргументы. Жалобы Добсон — не в счет.

— Я не хочу тебя побеждать! Я хочу, чтобы ты исчез!

— Взаимно. Но, увы, мы заперты здесь на целый час. Так что, предлагаю помолчать и сделать вид, что друг друга не существует. Мой первоначальный план был оптимальным.

Бетси посмотрела на Натаниэля, и в ее глазах впервые мелькнуло что-то, кроме профессионального спокойствия — острая, живая догадка.

— Твоя потребность в контроле над ситуацией прямо сейчас подавляющая, Натаниэль. Даже здесь, в безопасности этого кабинета. Почему?

Натаниэль замер на долю секунды. Его взгляд, всегда такой прямой, на мгновение отвел в сторону, к ровным рядам фигурок на полке.

— Безопасность — понятие относительное, доктор Добсон. А контроль — единственная константа, которая гарантирует выживание.

— Выживание? — Сет фыркнул, но уже без прежней ярости, с нотой недоумения. — Мы же в кабинете у психолога, кретин, а не на войне.

Натаниэль медленно перевел на него взгляд. И в его голубых, всегда таких холодных глазах, Сет вдруг увидел не насмешку, а что-то иное. Что-то старое и очень усталое.

— Для некоторых из нас, Гордон, разницы нет.

В кабинете воцарилась тишина. Даже Сет онемел, сбитый с толку этим неожиданным, обезоруживающе-искренним ответом. Бетси наблюдала за ними, и ее пальцы снова потянулись к ручке. Война, казалось, на мгновение затихла, уступив место чему-то более сложному и тяжелому. Но ненадолго. Она это знала.

Бетси воспользовалась паузой, чтобы снова взять слово. Ее голос был мягким, но в нем слышалась непоколебимая решимость.

— Я понимаю, что это сложно. Для вас обоих. Но тренер Ваймак, попросил меня помочь вам наладить взаимодействие. И для этого одного занятия, очевидно, критически недостаточно.

Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание.

— Дэвид одобрил мое предложение. У вас будут парные сеансы раз в неделю. До тех пор, пока я не увижу стабильного прогресса.

Натаниэль медленно закрыл глаза. Внутри у него все похолодело. Не просто один раз. Не просто этот адский час. Это становилось системой. Тюрьмой с регулярными посещениями.

Он открыл глаза, и на его лице расцвела саркастическая, кривая улыбка. Он повернулся к Сету, изображая восторг.

— Слышишь, Гордон? — его голос стал сладким и ядовитым. — Теперь мы с тобой будем лучшими подружками. Будем по вечерам плести друг другу косички, делать маски для лица и делиться секретами. Как-то так Эллисон уже больше недели предлагает мне такой девичник устроить, но пока что мне удавалось увиливать. — Он снова посмотрел на Бетси. — Доктор, вы не против, если мы начнем с обсуждения уходовой косметики? У Гордона, я смотрю, проблемы с порами.

Сет, который начал было приходить в себя, снова закипел.

— Ты совсем ебанутый?!

— Это профессиональный диагноз, доктор Добсон? — Натаниэль поднял бровь. — Или его личное мнение?

Бетси смотрела на него с любопытством, как энтомолог на редкий вид ядовитого насекомого.

— Юмор — это защитный механизм, Натаниэль. Как и сарказм. Но они не заменят настоящего разговора.

— У нас был «настоящий разговор». Он закончился тем, что он назвал меня куском дерьма, а я предложил ему улучшить кожу лица. Я считаю, мы неплохо продвигаемся.

— Мы будем продвигаться, — поправила его Бетси, и в ее голосе зазвучали стальные нотки, — каждую неделю. В одно и то же время. Пока вы не научитесь если не уважать, то хотя бы терпеть друг друга настолько, чтобы это не мешало команде.

Натаниэль откинулся на спинку кресла, его поза выражала полную капитуляцию перед абсурдом происходящего. Он посмотрел на потолок, мысленно уже просчитывая, как можно будет «заболеть» или устроить неотложное деловое совещание в день следующих сеансов. Но он знал Ваймака. И он знал, что эта женщина, эта «пчелка» с ее ОКР и проницательным взглядом, не отступит.

Он снова посмотрел на Сета, который смотрел на него с ненавистью, смешанной с отвращением. Натаниэль медленно поднялся с кресла, его движения были плавными и полными превосходства.

— Пошли, принцесса, — бросил он, направляясь к двери. — Начнем мириться с жаркого секса в машине. По дороге.

Он знал, что Сет взбесится. Он знал, что тот гомофоб, и нажал на эту кнопку с хирургической точностью. Лицо Гордона и вправду побагровело, на шее надулись вены.

— Ты больной ублюдок! — вырвалось у Сета.

Натаниэль лишь усмехнулся, коротко и беззвучно, довольный реакцией. Бетси, наблюдая за этим, лишь глубоко вздохнула, потирая переносицу.

— Четверг, 16:00. Это теперь ваше время. До встречи на следующей неделе, ребята. — ее голос звучал как приговор.

Натаниэль вышел из кабинета, не оглядываясь. Сет, пыхтя, как паровоз, последовал за ним. Дверь закрылась, и они остались одни в тихом коридоре. Едва они отошли на несколько шагов, Сет снова взорвался, его голос громко эхом разнесся по пустому пространству.

— Блять, да не гей я!

Натаниэль остановился, медленно повернулся и изящно выгнул одну бровь. Его взгляд был холодным и насмешливым.

— О, Сет, — произнес он с притворной грустью. — Ты действительно думаешь, будто я могу тебя хотеть? Меня поражает твоя тупость. Я бы скорее переспал с бордюром. Он, по крайней мере, молчит.

Он развернулся и пошел дальше, к выходу, оставив Сета в одиночестве переваривать эту фразу. Такое молчаливое шествие продолжилось до самой машины. Натаниэль сел за руль, Сет — на пассажирское сиденье, хлопнув дверью с такой силой, что машина качнулась.

Всю дорогу до общежития царила гробовая тишина, нарушаемая лишь рычанием двигателя. Натаниэль наслаждался ею. Он выиграл этот раунд. Он вывел Гордона из себя на глазах у психолога и теперь довел его до состояния кипящего, но безмолвного бешенства. Это было почти так же удовлетворительно, как и мысль о том, что следующий сеанс будет только через неделю. Почти.

Воздух в гостиной общежития был густым и неестественно неподвижным. Словно кто-то выкачал весь кислород и заменил его напряженным ожиданием. Когда дверь открылась и внутрь шагнули сначала Натаниэль с каменным лицом, а следом — багровый, пышущий жаром Сет, в комнате воцарилась мертвая тишина, которую тут же поспешили заполнить нарочито громкими, фальшивыми звуками.

Ники что-то усиленно искал в спортивной сумке, уткнувшись в нее чуть ли не головой. Мэтт и Дэн с преувеличенным интересом изучали график тренировок на стене. Аарон сделал вид, что заснул на диване, но неестественная скованность его плеч выдавала его с головой. Даже Кевин, обычно не скрывающий своего любопытства, уставился в учебник по спортивной медицине с таким видом, будто от этого зависела судьба вселенной.

Это было почти комично. Эта синхронная, отрепетированная попытка сделать вид, что их не трясет от желания узнать, чем закончился тот самый совместный сеанс, о котором Эндрю с хихиканьем объявил вернувшись в общежитие.

Натаниэль остановился посреди зала, его взгляд скользнул по этим жалким актерам. Раздражение, густое и кислое, подкатило к горлу. Он только что провел час, отбиваясь от нападок Гордона и проницательности Добсон, и теперь должен был выносить еще и этот цирк.

Сет, фыркнув, как разъяренный бык, плюхнулся в кресло и схватил пульт от телевизора, включив его на максимальную громкость. Очевидный побег.

Натаниэль почувствовал, как по его рукам пробегает знакомая дрожь — та самая, что требовала действия. Выплеска. Спарринг с Лолой до седьмого пота. Или, на худой конец, несколько точных, быстрых ударов по груше. Еще лучше — выйти на след того самого ублюдка, что украл у него пару миллионов и лично закрыть старые счеты. Что угодно, лишь бы выдохнуть эту ядовитую смесь ярости и унижения, которую оставила после себя терапия.

Он глупо вздохнул, смиряясь с неизбежным, и направился к своей комнате. Спина его была идеально прямая, но каждый мускул кричал о напряжении.

Дверь в его комнату была приоткрыта. Он толкнул ее и замер на пороге.

Эндрю сидел на его столе, раскачивая ногами в толстых ботинках. В руках он вертел тот самый предательский складной нож, который всегда был припрятан под повязками. Его карие глаза, блестящие и пустые под химическим кайфом, тут же уставились на Натаниэля.

— Ну что, — голос Эндрю был сладким, как разложившийся мед. — Сет Гордон теперь твой лучший друг? Как тебе Би? Она ведь просто ангел во плоти, не так ли? Поделилась с тобой своими секретиками?

Натаниэль закрыл дверь, отгородившись от притворного безразличия гостиной. Он еще раз вздохнул, на этот раз с таким чувством, будто выдыхал осколки стекла.

— Ваймак благословил, — произнес он, глядя в стену над головой Эндрю. — Еженедельные совместные сеансы. До «стабильного прогресса».

Он подошел к шкафу, сдернул с вешалки темную толстовку и натянул ее на голову, скрывая лицо. Капюшон стал его последним укрытием.

— Мне нужно кого-нибудь убить, — его голос прозвучал приглушенно из-под ткани. — Или хотя бы покалечить. Есть предложения?

Улыбка на лице Эндрю стала шире, почти до ушей. Безумной и ослепительной.

— О, у меня как раз есть идея получше. В твоем замке есть отличный подвал. Зал для спаррингов. С манекенами, мешками... всем, что нужно, чтобы выпустить пар. Или сломать кости. Без разницы.

Натаниэль медленно стянул капюшон. Его голубые глаза, еще полные холодной ярости, уставились на Эндрю. Он анализировал. Предложение. Мотивы. Скрытые ловушки.

— Я правильно понимаю, — его голос был низким и ровным, без единой нотки скептицизма , лишь чистый, отстраненный запрос на подтверждение данных, — ты предлагаешь мне свою помощь в физиологической разрядке? Потренируешься со мной?

Эндрю замер на секунду. Его хихиканье оборвалось. Он перестал вертеть нож, и его пальцы сжали рукоять так, что костяшки побелели. Карие глаза, блестящие от химии, сузились, изучая Натаниэля с новой, почти животной интенсивностью. Он медленно сполз со стола. Его движения были плавными, кошачьими, полными скрытой силы.

— Да, — выдохнул он, и его голос потерял сладкую ядовитость, став тише и грубее. — Именно так. Я предлагаю тебе выпустить все это... наружу. Пока мне не стало скучно.

Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Воздух в комнате сгустился, зарядившись статикой их взаимного притяжения и отталкивания.

— Я буду смотреть. Или участвовать. Решай сам. Мне без разницы.

Натаниэль не отступил. Он выдержал его взгляд. Где-то на заднем плане сознания он регистрировал абсурдность ситуации: он, наследник криминальной империи, только что прошедший терапию, и он, химически сдерживаемый хаос, предлагающий ему пойти в подвал бить манекены. Но в их реальности это было… понятным.

— Участие подразумевает контакт, — констатировал Натаниэль, его взгляд скользнул по повязкам на предплечьях Эндрю, где прятались лезвия. — Я сомневаюсь, что это входит в твои правила.

Эндрю рассмеялся. Коротко, резко.

— Правила, — повторил он, как будто пробуя это слово на вкус и находя его безвкусным. — Для тебя, возможно, я сделаю исключение. Если ты будешь достаточно интересен.

Он повернулся и направился к двери, не проверяя, следует ли Натаниэль. Он знал, что тот последует. Это был их танец. Приглашение, замаскированное под вызов. И Натаниэль, с его вечной жаждой контроля и столь же вечным голодом по чему-то реальному, уже делал первый шаг.

— Ладно, — тихо сказал Натаниэль, идя за ним по коридору, на глазах у притихшей команды. — Покажи мне, на что способен.

И для постороннего уха это звучало как согласие на тренировку. Но они оба слышали подтекст. Глубокий, темный и бесконечно притягательный. Они шли навстречу не просто спаррингу. Они шли навстречу краю, заглядывая в пропасть, зная, что рано или поздно один из них толкнет другого. Или они спрыгнут вместе.

***

Подвал был просторным, прохладным помещением с матами на полу, несколькими боксерскими мешками и зеркальной стеной. В воздухе пахло пылью и металлом. Эндрю, не отводя от Натаниэля взгляда, сдернул свою толстовку и отшвырнул ее в угол. Под ней оказалась серая, облегающая футболка. Она плотно обтягивала торс, вырисовывая каждый мускул, каждую впадину.

Взгляд Натаниэля скользнул по нему, задержавшись на плоском, рельефном животе и четко очерченных косых мышцах на секунду дольше, чем требовалось для простой оценки физической формы. Он резко отвел глаза, уставившись на стойку с тренировочным оружием.

Эндрю заметил. Разумеется, заметил. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой усмешке. Он сделал несколько медленных шагов вперед, сокращая дистанцию, пока не оказался в паре сантиметров от Натаниэля.

— О, боже, — прошипел он, его голос был низким и насмешливым. — Неужели? Веснински, который «не интересуется», пялится на мой пресс? Я польщен.

Натаниэль фыркнул, закатив глаза с преувеличенным раздражением, но легкий румянец пробился сквозь веснушки на его скулах. Он резко развернулся к стойке, схватил два тренировочных ножа с утяжеленными, но безопасными резиновыми лезвиями и, не глядя на Эндрю, легко взбежал по ступенькам на небольшой ринг, занимавший центр зала. Он бросил один нож к канатам у своего угла, второй оставил у противоположного.

— Правила? — уточнил Эндрю, не двигаясь с места, его взгляд скользнул по Натаниэлю, с головы до ног, оценивая и насмехаясь одновременно.

Натаниэль стоял посреди ринга, его поза была собранной и готовой к движению. Свет ламп выхватывал из полумрака его фигуру в облегающей черной футболке и шортах, идентичных тем, что были на Эндрю. Их повязки на предплечьях, черные и функциональные, выглядели как часть униформы.

— Первое теоретическое кровотечение, — бросил Натаниэль, его голос был ровным и лишенным эмоций, но в синих глазах вспыхнул знакомый холодный огонь. — Или потеря оружия. Или капитуляция. Выбирай.

Эндрю наконец сдвинулся с места. Он медленно поднялся на ринг, его движения были плавными и полными скрытой силы. Он подошел к своему ножу, не поднимая его, и уставился на Натаниэля через все пространство ринга.

— Первое кровотечение, — повторил он, и его губы растянулись в широкой, безумной улыбке. — Но предупреждаю, я не собираюсь играть с тобой в нежности.

— Я и не надеялся, — парировал Натаниэль и принял боевую стойку.

Они двигались по рингу, резиновые клинки с глухим стуком встречаясь в воздухе. Каждое движение было выверенным, смертельно точным танцем. Натаниэль пытался сохранить дистанцию и хладнокровие, но его взгляд снова и снова предательски скользил по рукам Эндрю. Без объемной толстовки было видно все — как под тонкой тканью футболки играли каждое сухожилие, как напрягались бицепсы при взмахе, как рельефные предплечья контролировали каждый миллиметр движения. Это было несправедливо. За всей этой маскировкой хрупкости скрывалась собранная, отлаженная машина, и осознание этого заставляло кровь приливать к щекам Натаниэля.

— Смотришь? — голос Эндрю прозвучал прямо у его уха, горячий и насмешливый.

Натаниэль отпрянул, но было поздно — он пропустил простейший подсекающий удар по ногам. Он пошатнулся, пытаясь сохранить равновесие, но Эндрю уже был рядом, его тело двигалось с пугающей скоростью. Его нога с силой зацепилась за голень Натаниэля, завершая начатое. Мир опрокинулся.

Спина Натаниэля с глухим стуком ударилась о маты, выбивая из легких воздух. Прежде чем он успел сообразить, что произошло, сверху на него обрушился весь вес Эндрю. Тяжело. Горячо. Неоспоримо. Он был зажат, как бабочка под стеклом.

Эндрю оседлал его, своими мощными бедрами зажав бедра Натаниэля, одной рукой пригвоздив его вооруженную руку к полу. Другой рукой он приставил резиновый клинок к его горлу, прямо под кадыком. Давление было достаточным, чтобы это почувствовалось — не больно, но унизительно осознавать свою уязвимость.

— Кажется, я победил, — выдохнул Эндрю, и его голос был низким, без единой нотки смеха. Его лицо находилось так близко, что Натаниэль видел, как расширяются его зрачки, видел капли пота на висках, чувствовал тепло его кожи.

Натаниэль попытался дернуться, но тело не слушалось. Не только из-за удержания. Горячая волна приливала к лицу, стучала в висках. И ниже... намного ниже... предательски и неумолимо зарождалось знакомое напряжение. О, блять. О, нет. Не сейчас.

Он замер, стараясь дышать ровно, пытаясь силой мысли заставить кровь отхлынуть от одной конкретной области. Но чем больше он пытался, тем хуже получалось. Он чувствовал каждый мускул ног Эндрю, прижимающих его к полу. Чувствовал тепло его тела сквозь два слоя ткани, вдыхал его запах — пот, химическая сладость таблеток и что-то еще, чистое и опасное.

Эндрю наклонился еще ближе. Его дыхание обожгло кожу Натаниэля у самого уха.

— Что-то случилось, Веснински? — прошептал он, и в его голосе снова появилась та самая сладкая, ядовитая нотка. — Потерял свою знаменитую концентрацию?

Его бедра слегка сместились, чисто инстинктивное движение для лучшего захвата. И это движение, незначительное и случайное, вызвало у Натаниэля непроизвольный, едва сдерживаемый стон, застрявший в горле. Его глаза широко распахнулись от ужаса и осознания. Он был тверд. Тверд и беспомощен под ним.

Эндрю замер. Его насмешливый взгляд сменился мгновенным, животным пониманием. Он посмотрел вниз, на точку соприкосновения их тел, а потом снова поднял глаза на Натаниэля. Улыбка медленно поползла по его лицу. Не безумная. А хищная. Довольная.

— О, — он произнес это тихо, почти с благоговением. — Вот оно что, — и его голос стал низким, обволакивающим. Он не шевелился, все так же прижимая Натаниэля к матам, но напряжение в его позе изменилось. Из боевого оно стало чем-то иным — изучающим, собственническим. Его бедра, все еще зажимающие бедра Натаниэля, стали не просто удержанием, а утверждением доминирования.

Внутри Натаниэля бушевала паника. Она билась в клетке его ребер, леденящим адреналином смешанным с всепоглощающим стыдом. Он чувствовал каждое биение своего сердца, отдававшееся эхом в том самом месте, которое предательски твердело под весом и близостью Эндрю. Его разум, обычно ясный и расчетливый, был белой, ревущей пустотой. Единственная связная мысль: «НЕТ».

Но снаружи... снаружи ничего не изменилось. Его дыхание, после первоначального перехвата, выровнялось. Лицо, под слоем веснушек, могло быть и чуть более алым, но взгляд оставался прежним — ледяным, почти скучающим. Он не отводил глаз от карих глаз Эндрю, смотревших на него с нескрываемым любопытством и торжеством.

Эндрю медленно, почти лениво, оторвал клинок от его горла и отбросил его в сторону. Резиновый нож с глухим стуком упал на маты. Его свободная рука, та, что не держала запястье Натаниэля, легла плашмя на мат рядом с головой рыжего, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга.

— Тебе с этим помочь? — прошептал Эндрю, и его губы изогнулись в насмешливую улыбку. Дыхание пахло мятой и чем-то химически-сладким. — Выглядит неудобно.

Натаниэль закрыл глаза на долю секунды, собирая волю в кулак. Когда он их открыл, в синеве его глаз читалась лишь усталая решимость.

— Эндрю, — его голос был ровным, лишь чуть хриплым от недавней борьбы. — Мы уже говорили об этом.

— Ах, да, — Эндрю притворно-озадаченно нахмурился, затем его лицо прояснилось. — Тебе хочется целоваться с настоящим мной, а не с этой химической оболочкой. Правильно? — Он хихикнул, но в звуке не было веселья, только острый, режущий край. — Целоваться и... все остальное. На трезвую голову. Романтично до тошноты.

Он намеренно, с преувеличенной небрежностью, повел бедрами, создав легкое, но невыносимое трение. Натаниэль резко вдохнул, его пальцы непроизвольно сжались. Он почувствовал, как по его спине пробежала судорога, а низ живота сжался от волны жара. Контроль трещал по швам.

— Да, — выдохнул Эндрю, словно прочитав его мысли. — Твой первый раз должен быть... контролируемым. Идеально выверенным. Как бизнес-план. И трезвый партнер, конечно, важен. — Он склонил голову набок. — Натаниэль, ты мог бы подыскать кого-то... попроще. Кто не сидит на препаратах. Кого-то стабильного. Ники, например, он бы с радостью...

Это было последней каплей. Не сам сарказм, а это ерзание, этот постоянный, провоцирующий контакт, который сводил Натаниэля с ума. Его тело реагировало с предательской готовностью, а разум отчаянно пытался построить баррикады.

— Перестань ерзать, — голос Натаниэля прозвучал тише, но в нем впервые зазвучала сталь. Он не стал отталкивать Эндрю, не стал пытаться сбросить его. Вместо этого его свободная рука мягко, но неотвратимо поднялась и перехватила запястье Эндрю, лежавшее на его собственной руке. Его пальцы обхватили тонкую, но сильную кость. Жест был не грубым, а... остановочным. — И мне не нужен кто-то другой.

Эндрю замер, его брови поползли вверх. Его взгляд снова скользнул вниз, к тому месту, где их тела соприкасались, а затем вернулся к лицу Натаниэля с немым вопросом. Вопросом, полным язвительного непонимания. «Чувак, у тебя буквально стоит просто от того, что я на тебе сижу. От моих мышц. И ты говоришь, что не хочешь никого другого? У тебя, кажется, явно проблемы.»

Натаниэль вздохнул. Этот вздох казался идущим из самых глубин его усталости. Он видел этот взгляд. Он понимал абсурдность ситуации. Он, Натаниэль Веснински, который десятилетиями оттачивал самоконтроль до уровня инстинкта, лежал под другим парнем с такой очевидной и неконтролируемой эрекцией, что скрывать это было бессмысленно. И все же... все же это было не просто физиологией.

— Такая реакция... — он начал, подбирая слова, его голос был низким и немного раздраженным, будто он сам не мог поверить в то, что говорит, — у моего тела только на тебя.

Он сделал паузу, чувствуя, как жар заливает его щеки. Признание было унизительным. Но это была правда.

— Раньше ничего подобного не было. Никогда. — Он посмотрел прямо в глаза Эндрю, и в его взгляде не было вызова, только усталая, раздраженная честность. — Ни с кем. Ни с девушками, ни с парнями. Никаких... влечений. Никаких случайных возбуждений. Ничего. До тебя.

Он говорил это так, словно констатировал досадный сбой в системе. Неприятный, неудобный и совершенно необъяснимый глюк. Но глюк, который возникал только при одном условии — присутствии Эндрю Миньярда.

Эндрю слушал, не двигаясь. Его насмешливый интерес постепенно сменился чем-то более серьезным, более глубоким. Химическая пелена в его глазах казалась тоньше. Он смотрел на Натаниэля, на его раскрасневшееся, но абсолютно серьезное лицо, на сжатые губы и упрямый подбородок. Он видел не просто возбуждение. Он видел признание. И для человека, чье собственное либидо было искажено и приглушено таблетками, а настоящие, нефильтрованные эмоции были заперты в клетку, эти слова прозвучали как гром среди ясного неба.

Он медленно, очень медленно, ослабил хватку на запястье Натаниэля. Его пальцы разжались, но он не убрал руку, позволив Натаниэлю продолжать держать его. Его бедра все еще плотно облегали бедра Натаниэля, но то навязчивое, провоцирующее ерзание прекратилось.

Воздух в подвале застыл. Гул в ушах Натаниэля понемногу стих, сменившись оглушительной тишиной, в которой было слышно лишь их дыхание — его собственное, ровное, но с усилием выверенное, и Эндрю — чуть более частое, с легким, знакомым теперь дребезжанием от химии.

Эндрю не сводил с него глаз. Его взгляд был тяжелым, оценивающим, почти... зачарованным.

— Никогда? — наконец произнес он, и его голос был лишен насмешки. Это был простой, чистый вопрос.

— Никогда, — подтвердил Натаниэль, и его собственный голос прозвучал устало и окончательно. Он все еще лежал в ловушке, все еще был тверд и смущен, но в этом признании была капитуляция, которая странным образом принесла облегчение. Стены рухнули. Он был разоблачен. И теперь все зависело от Эндрю.

Эндрю замер, его лицо стало незачитаемым. Безумие в глазах притихло, уступив место чему-то сложному и незнакомому. Он все еще сидел на Натаниэле, все еще прижимал его к матам, но теперь это удержание было лишено агрессии. Оно было... вопросом.

И в тишине подвала, под тусклым светом ламп, висело это признание, такое же острое и реальное, как клинки, спрятанные под повязками на их руках.

— Ладно, — сказал Эндрю, и его голос прозвучал приглушенно, обманчиво мягко. Его взгляд, затуманенный химией, но невероятно острый, скользнул по лицу Натаниэля, выискивая малейшую трещину в его ледяной маске. Затем его пальцы, свободные от ножа, медленно, почти с нежностью, протянулись вперед. Он не коснулся кожи, лишь поддел кончиками пальцев выбившуюся прядь рыжих волос, прилипшую ко лбу Натаниэля от пота, и аккуратно отвел ее назад. Жест был мимолетным, но невероятно интимным, словно он проверял границы новой, неизведанной территории. — Проверим тогда твою выдержку. По решению суда я прохожу реабилитацию следующим летом.

Натаниэль кивнул, его глотка внезапно пересохла. Он чувствовал, как под этим простым прикосновением по его спине пробежали мурашки. Он знал. Он знал не просто как факт из сухого судебного постановления. Он погружался в это досье с холодной яростью стратега, оценивая все риски. Он видел отчеты соцработников, полные туманных намеков на «трудности адаптации» в приемных семьях. Он видел полицейские протоколы, где хрупкий, невысокий парень с пепельными волосами был обвинен в жестоком избиении четверых парней. И самое главное — он знал причину. Они полезли на Ники. И Эндрю, этот Эндрю с его ростом в метр пятьдесят, превратился в ураган ярости, оставив после себя сломанные ребра, сотрясения мозга и одного парня с частичной потерей зрения. Это не было хаотичным насилием. Это был расчетливый, тотальный разгром. И видя Эндрю сейчас — сидящим на нем, с этим безумным блеском в глазах — Натаниэль с болезненной ясностью понимал, какая разрушительная сила скрыта под химической смирительной рубашкой.

— Я знаю, — выдавил он, и его собственный голос прозвучал хрипло.

Эндрю выгнул бровь, в его взгляде заплясали чертики любопытства и насмешки.

— Я изучал твое досье, — продолжил Натаниэль, заставляя слова звучать ровно. — Я изучал досье каждого «Лиса».

Он не сказал, что перечитал его трижды. Что нашел специалиста, чтобы понять механизм действия его препаратов. Что мысленно прикидывал, как можно было бы оспорить приговор, если бы понадобилось. Это знание было тяжелым, липким грузом. Оно делало Эндрю не просто проблемным игроком, а ходячей трагедией, завернутой в колючую проволоку из сарказма и лезвий.

Эндрю задержал на нем взгляд, словно взвешивая каждый слог. Затем он медленно, с той же кошачьей грацией, поднялся, освобождая Натаниэля. Но вместо того чтобы отойти, он потянул его за собой, ухватившись за мокрый от пота ворот футболки. Ткань натянулась, обрисовывая ключицы.

— Ладно, на сегодня с тебя хватит «Лисов». Пошли, закроемся здесь и весь день будем смотреть мой любимый сериал, заедая мороженным.

Натаниэль послушно встал, чувствуя, как дрожь в ногах понемногу стихает, уступая место глухой, разлитой по всему телу слабости. Он был бесконечно благодарен за этот абсурдный, бытовой якорь. За предложение, которое звучало так нормально, так по-человечески, что на мгновение затмило весь кошмар дня — и терапию с Гордоном, и это унизительное, животное возбуждение, и тяжелое знание, лежащее теперь между ними еще более явственным грузом.

— Но сначала душ, — Эндрю сморщил нос, наконец отпуская его футболку. Он брезгливо стряхнул с пальцев воображаемую грязь. — Мы оба воняем потом и отчаянием. Особенно ты.

— Душ, — механически повторил Натаниэль, его разум цеплялся за эту простую, понятную задачу, как утопающий за соломинку. Привести себя в порядок. Смыть с себя все: пот, стыд, память о прикосновениях.

Эндрю усмехнулся, коротко и язвительно, и ткнул пальцем в его грудь, прямо в солнечное сплетение.

— Если дождешься моего снятия с таблеток, то мы обязательно примем совместный. Обещаю. Будешь мне спинку намыливать. — хихикнул Миньярд.

Натаниэль закатил глаза с преувеличенным, почти театральным раздражением, отчаянно пытаясь скрыть новый, предательский толчок крови, который горячей волной прокатился по его жилам и уперся тупым, навязчивым давлением в низ живота. Но его разум, его проклятый, гиперактивный разум, уже услужливо подбросил ему картинку, яркую и нестерпимо детализированную: белизну кафеля в одной из многочисленных душевых его особняка, клубящийся пар, запотевшее зеркало. И Эндрю — без толстовки, без футболки, с каплями воды, стекающими по затылку, по напряженным мышцам плеч, по тому самому рельефному прессу, который сводил его с ума всего несколько минут назад. Он представил, как вода затемнит пепельные волосы, как она скользит по бледной коже, оставляя мокрые дорожки... И эта едва начавшая стихать эрекция проснулась с новой, удручающей и неоспоримой силой, туго наполнив швы его шорт.

Он хочет убить Миньярда. Прямо сейчас. Завалить его обратно на маты, придушить этими самыми руками и положить конец этому невыносимому, сводящему с ума напряжению, что разрывает его изнутри. Это было бы проще. Гораздо проще, чем стоять здесь, с пылающими щеками и предательски учащенным пульсом, и слушать, как этот псих строит планы на их гипотетическое совместное будущее, которое звучало одновременно и как самая безумная угроза, и как самое желанное, что он слышал за последние годы.

Вместо этого он просто фыркнул и, стараясь выглядеть как можно более безразличным, резко развернулся и направился к выходу из подвала, оставляя Эндрю хихикать у него за спиной.

— Ты знаешь где полотенца. — бросил он через плечо.

Ему отчаянно нужно было несколько минут в одиночестве. Чтобы остыть. В прямом и переносном смысле. Чтобы это физиологическое доказательство его слабости наконец утихомирилось, прежде чем он снова сможет посмотреть Эндрю в глаза. Он шагал по коридору, сжимая кулаки, и мысленно повторял про себя таблицу умножения, отчеты по доходам за последний квартал, списки потенциальных угроз — все, что угодно, лишь бы вытеснить из головы образ мокрого, насмешливого Эндрю в его душе.

Ледяная вода обрушилась на него водопадом игл, заставляя кожу покрыться мурашками, а дыхание останавливаться. Натаниэль стоял неподвижно, уперевшись ладонями в кафельную стену, позволив холоду заморозить огонь под кожей, потушить тот стыдный жар, что разгорелся внизу живота. Он дышал глубоко и ровно, выстукивая привычный ритм — вдох на четыре счета, задержка, выдох. Контроль. Всегда контроль.

Он выключил воду, резко вытерся грубым полотенцем, почти до боли. Натянул сухие шорты и простую черную майку. Повязки он не стал надевать. Эндрю уже видел шрамы. В этом доме, в этой странной реальности, которая начала выстраиваться между ними, скрывать это было бессмысленно и утомительно. Он накинул полотенце на мокрые волосы и вышел из душевой в коридор, ведущий в гостиную.

И замер.

Из соседней душевой материализовался Эндрю. Он был в низко сидящих спортивных штанах, без футболки. Вода стекала с его пепельных волос по шее, оставляя темные дорожки на бледной коже. Но Натаниэль увидел не это.

Повязок не было.

Впервые за все время их знакомства предплечья Эндрю были обнажены. И на внутренней стороне обоих, от запястий и почти до локтей, тянулись блеклые, серебристые линии. Тонкие, почти изящные, аккуратные, как будто сделанные по линейке. Их было много. Очень много. Они были старые, давно зажившие, но они были. Шрамы.

Не от случайных потасовок. Не от тренировок. Это была работа лезвия. Целенаправленная, методичная. Эндрю резал вены.

Воздух застрял в легких Натаниэля. Он смотрел, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Его собственные шрамы, скрытые под майкой, будто заныли в унисон — глухой, знакомой болью. Но его были следствием внешней угрозы. Борьбы. Выживания. Это... это было иное. Это была война с самим собой. Тихая, отчаянная, без зрителей.

В его голове с бешеной скоростью пронеслись страницы досье. Все, что он знал: приемные семьи, драки, защита Ники, суд, препараты. Ни слова. Ни намека. Ни в одном отчете, ни в одной справке не было ни строчки об этом. Он изучил его вдоль и поперек, он думал, что знает все темные уголки этой биографии. А оказалось, пропустил самое главное. Самую глубокую, самую молчаливую рану.

Эндрю стоял, не двигаясь, позволяя ему смотреть. Его лицо было спокойным, почти отрешенным. В его карих глазах не было ни вызова, ни смущения. Лишь плоское, безразличное ожидание.

— Возвращаю тебе чуточку контроля, — произнес он наконец, и его голос был тихим, без привычной ядовитой сладости. Он видел, как изменилось лицо Натаниэля, как побелели его костяшки, сжимающие полотенце.

Натаниэль заставил себя сделать шаг. Потом еще один. Он подошел ближе, его взгляд все еще прикован к бледным линиям на невероятно хрупкой на вид коже. Он поднял руку, медленно, давая Эндрю время отпрянуть, отшутиться, ударить. Но Эндрю не шелохнулся.

Кончики пальцев Натаниэля едва коснулись самого длинного шрама на левом предплечье. Кожа была прохладной, гладкой. Он чувствовал подушечками пальцев легкую, неровную текстуру шрама. Его собственное сердце колотилось где-то в горле.

— Этого... — его голос сорвался, он сглотнул и начал снова, заставляя слова звучать тверже. — Этого не было в досье.

— Не все попадает в официальные отчеты, Веснински, — парировал Эндрю, но беззлобно. Словно констатировал факт. — Некоторые вещи слишком скучны даже для суда.

Пальцы Натаниэля все еще чувствовали призрачный отпечаток той гладкой, неровной кожи. Воздух в коридоре был густым и тяжелым, словно вмещал в себя весь невысказанный ужас этого откровения.

Эндрю наблюдал за ним с тем же безразличным, почти скучающим выражением, но в глубине карих глаз, за химической пеленой, плавала тень чего-то иного — усталого ожидания. Ожидания отвращения, жалости или, что было бы хуже всего, вопросов.

Но Натаниэль не задал вопросов. Вместо этого он медленно опустил руку, сжав ее в кулак так, что костяшки побелели. Его взгляд, еще секунду назад прикованный к шрамам, поднялся и встретился с взглядом Эндрю. В его синих глазах не было жалости. Там бушевала холодная, тихая ярость. Ярость, направленная не на того, кто стоял перед ним, а на всех, кто допустил, чтобы это случилось. На систему, на приемные семьи, на весь мир, который счел эти шрамы слишком «скучными» для официальных отчетов.

— Хорошо, — произнес Натаниэль, и его голос был низким, ровным, но в нем слышалось напряжение натянутой струны. — Значит, так.

Он сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию, которую сам же нарушил. Жест был не отвергающим, а... дающим пространство. Признающим тяжесть того, что только что было обнажено.

— Мороженое, — сказал Натаниэль, возвращаясь к предложенному ранее якорю. Его взгляд скользнул в сторону гостиной. — Я полагаю, в морозильнике есть та сахарная бомба, которую ты привез в прошлый раз.

Эндрю замер на секунду, словно переваривая этот резкий, но единственно верный переход. Затем его губы дрогнули в знакомой, кривой усмешке. Безумие медленно возвращалось в его глаза, как надежная маска.

— О, я уверен. — парировал он, его голос снова приобрел привычные ядовитые нотки. — Никто из вас не ценит мороженое настолько, чтобы расправиться с моими запасами.

Он развернулся и пошел по коридору, его спина была прямой, а плечи — привычно напряженными. Но в этом уходе уже не было прежней абсолютной закрытости. Было молчаливое соглашение. Доверие было оказано. И оно было принято. Не с распростертыми объятиями, не со словами утешения, которые были бы ложью и оскорблением, а с той самой честностью, на которую только и были способны они оба.

Натаниэль последовал за ним, его разум уже анализировал новую информацию, встраивая ее в сложную карту Эндрю Миньярда. Это знание не делало его слабее в его глазах. Напротив. Оно делало его сильнее. Потому что выжить в том аду, что оставил эти шрамы, и все еще стоять на ногах, пусть и на химических костылях, — это требовало силы, которой не было в его собственном, кровавом, но внешнем, досье.

***

— Доктор Хаус — саркастичный ублюдок, — констатировал Эндрю, зачерпывая ложкой ванильное мороженое с кусочками печенья. — Мне нравится.

Натаниэль сидел, откинувшись на спинку дивана в гостиной, с чашкой черного чая в руках. На огромном экране Грег Хаус отчитывал своих стажеров. Первые серии шли одна за другой, и Натаниэль, против своей воли, начал втягиваться. Логика диагнозов, холодный ум главного героя, его отстраненность — все это было ему понятно и близко.

Он чувствовал себя странно. Расслабленно. После ледяного душа и шока от увиденного, эта тишина, прерываемая диалогами с экрана и щелчком ложки Эндрю о стенки пиалы, была почти что бальзамом. Он сидел, поджав ноги, в простых шортах и майке, полотенце все еще лежало на спинке дивана рядом.

Он не сразу осознал, что Эндрю замолчал и смотрит на него. Не искоса, а прямо, в течение нескольких долгих секунд. Затем Эндрю тихо хихикнул — не своим громким, безумным смехом, а коротким, будто про себя.

— Что? — спросил Натаниэль, отводя взгляд от экрана.

Эндрю не ответил. Вместо этого он плавно, почти невесомо, переместился и уложил голову ему на колени. Натаниэль замер, чашка в его руке дрогнула, чай чуть не расплескался. Вес головы Эндрю был легким, но ощутимым. Теплым. Через тонкую ткань майки Натаниэль чувствовал каждое движение его дыхания.

Затем Эндрю поднял руку. Его пальцы, обычно сжимавшие рукоять ножа или сигарету, медленно и аккуратно вплелись в его все еще слегка влажные рыжие волосы у виска, поправляя непослушную прядь. Прикосновение было на удивление нежным, почти исследующим. Оно обжигало сильнее, чем любое лезвие.

Натаниэль перевел взгляд на него, выгнув бровь в немом вопросе. Но он не оттолкнул его. Не сдвинулся с места. Он просто сидел, позволяя этому происходить, чувствуя, как где-то глубоко внутри тает последний осколок льда, оставшийся после дня.

— Твои волосы мягче, чем кажутся, — голос Эндрю прозвучал приглушенно, его дыхание теплилось сквозь ткань майки Натаниэля. Он не шевелился, устроившись поудобнее, словно нашел себе постоянное место. — Я думал, они будут колючими. Как ты.

Натаниэль не ответил. Он смотрел на экран, но не видел его. Все его внимание было сосредоточено на точке соприкосновения. На тепле, которое распространялось от головы Эндрю по его бедрам, проникая глубже, в кости. На легком давлении, которое парализовало его сильнее любого болевого приема. Его пальцы все так же лежали на спинке дивана, в сантиметре от пепельных волос. Прикоснуться было бы так же естественно, как вдохнуть. И так же невозможно.

Он чувствовал каждый мускул Эндрю, расслабленный, но готовый в любой момент взвестись, как пружина. Видел краем глаза бледные линии на его предплечьях, теперь такие близкие. Они казались ему не шрамами, а тихими криками, застывшими на коже.

— Если ты не перестанешь думать об этом, у тебя дым пойдет из ушей, — лениво произнес Эндрю, словно прочитав его мысли. Он потянулся к своей пиале с мороженым, не поднимая головы с колен Натаниэля, и зачерпнул еще. — Это скучно. И портит весь вид моего личного матраса.

— Я не матрас, — автоматически парировал Натаниэль, и его собственный голос прозвучал хрипло от долгого молчания.

— А кто же тогда? — Эндрю повернул голову, чтобы посмотреть на него снизу вверх. Его карие глаза в полумраке комнаты казались почти черными. — Подушка? Грелка? Новый предмет мебели? Определись, Веснински, я терпеть не могу неопределенность.

Натаниэль вздохнул. Этот разговор был абсурдным. Как и все, что связано с Эндрю. Он опустил взгляд на его лицо, на насмешливый изгиб губ, на безумие, притихшее в глазах, но не исчезнувшее. И внезапно понял, что не хочет, чтобы оно исчезало. Это безумие было частью Эндрю. Так же, как и эти шрамы. И его сарказм. И его неожиданная, пугающая нежность.

— Я — Натаниэль, — произнес он тихо, но четко. — И твои... — он слегка кивнул в сторону его предплечий, — твои шрамы не имеют ко мне никакого отношения. Но я все равно буду помнить о них.

Он сказал это без вызова, без жалости. Просто как факт. Как новое правило в своей внутренней системе координат. Еще одна константа, которую нужно учитывать.

Эндрю замер на секунду, его насмешливый взгляд потускнел, стал изучающим. Он откатился обратно, уставившись в потолок.

— Ладно, — сказал он наконец, и в его голосе снова появились знакомые нотки ядовитой сладости. — Только не вздумай из-за этого опекать меня, как свою сестренку. Или Жана с его вечными страданиями. Убью.

— Опекать тебя? — Натаниэль фыркнул, и это прозвучало почти естественно. — Это все равно что пытаться приручить ураган. Я не самоубийца.

— Рад, что мы это выяснили, — Эндрю снова хихикнул и потянулся к пульту, чтобы включить следующую серию. — А теперь заткнись и смотри. Хаус вот-вот догадается, что у пациента не сифилис, а какая-нибудь редкая хрень из тропиков. Это самая интересная часть.

Натаниэль откинулся на спинку дивана, позволив себе наконец расслабиться. Его рука все так же лежала рядом с головой Эндрю. Он не прикоснулся. Но и не убрал.

Он смотрел на экран, слушал язвительные реплики Хауса и чувствовал тепло на своих коленях. И впервые за долгое время его разум был тих. Не потому, что он контролировал каждую мысль, а потому, что не было нужды. В этой комнате, с этим безумцем, растянувшимся на нем, как кошка, ему не нужно было быть Натаниэлем Веснински, главой клана. Ему не нужно было быть нападающим с цифрой «4» на щеке. Ему нужно было просто быть.

И это было страшнее любой угрозы. И дороже любой победы.

— Эндрю, — произнес он тихо, когда тайтлы пошли после серии.

— М-м? — Эндрю почти дремал, его голос был сонным.

— Спасибо. За... — он запнулся, не в силах подобрать слово. За сигарету? За то, что приехал? За то, что показал шрамы? За то, что сейчас лежит тут, доверяя ему свою уязвимость так, как не доверял, вероятно, никому? — За мороженое.

Эндрю коротко рассмеялся, не открывая глаз.

— Идиот. Ты ненавидишь мороженное и вообще все сладкое.

Но рука, лежавшая на его влажных волосах, медленно разжалась, и его пальцы легонько, почти невесомо, коснулись тыльной стороны ладони Натаниэля, лежавшей на диване. Всего на секунду. Легкое, быстрое прикосновение, словно случайное. А потом убрались.

Натаниэль закрыл глаза. В груди что-то сжалось, горячее и острое. Он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть это. Чтобы не вернулся контроль. Чтобы не вернулся холод.

Он просто сидел, дышал и чувствовал. И это было достаточно. Пока что.