V. Вектор (2/2)
– Я сам еще думаю над этим, эксперимент покажет. Но видеть то, что внутри, сможет только тот, кто тоже подключен. Остальные только фиксируют реакцию различными уже известными медицине способами.
– Вы, получается, сами будете подключаться? – предположил Ричмонд.
– Я должен, иначе не смогу в полной мере передать то, что видел, – ответил Викториано.
Джон вздохнул и ушел разговаривать со своим коллегой, не присоединившемуся к разговору по причине занятости, передавать то, что узнал. Рубен долго ломал голову над этим вопросом. Что будет с ним, когда он подключится к собственному механизму? Его индивидуальные особенности, получается, тоже придется исследовать так, как будут исследованы особенности подопытных? Викториано считал, что знает себя, что не является «сапожником без сапог», но пройти обследование ровно такое же, как прошли его пациенты, ему придется.
Начальство не вызывало, не беспокоило Рубена. Но Хименес начал беспокоить почти сразу, как только замаячил на горизонте. Люди хотят выйти за грань, понять что-то, что не является привычным или связанным с привычным, но Марсело, по мнению Рубена, не мог понять границы собственной личности. Авторитет его был для психиатра ничем, странная заинтересованность в общении – циклом из навязчивых идей. Больше ничем. Но иногда было забавно наблюдать за Хименесом и его попытками… понравиться? Ему самому бы к психоаналитику обратиться.
Викториано согласился пройти дополнительное исследование сегодня же. Неприятно чувствовать себя пациентом других психиатров, как просить у кого-то сделать что-то, что ты отлично умеешь делать и сам. Но формальность обязывает. Формальность убивает всякую страсть охватить все, что есть, бросает в мир, полный необоснованной сложности. Высокое никогда не бывает настолько сложным, чтобы мешать в назойливой манере. Но что не сделаешь ради цели.
Лесли было скучно. Крики и слезы Анны ему надоели, он вспоминал, как спокойно было в «Маяке» до того страшного дня, и все еще не понимал, что произошло. Анне наконец сделали какой-то сильнодействующий укол, и она отрубилась прямо на полу. Глаза ее закатились, изо рта обильно текла слюна.
– Если кто-то еще будет нарушать порядок – тоже получит укол, а в ваших интересах его не получать: мистер Викториано будет недоволен, – сурово произнесла скуластая женщина.
– Что он с нами будет делать? Эй! – крикнул старик.
– Лечить.
– Тогда почему «в наших интересах» не получать лекарство? – спросил мужчина. – Разве это хорошо для нас?
– Что хорошо, а что плохо – решает мистер Викториано. Вы подчиняетесь ему.
От такого ответа все стали гудеть и возмущаться. Старик с неожиданной прытью соскочил с койки, и понесся к надзирательнице с кулаками. Его оттолкнули с такой силой, что тот сбил с ног другого пациента, который намеревался тоже встать, и ударился головой о железный корпус кровати. Из головы текла кровь. Женщина захлопнула дверь и ушла в отсек, где Рубен был сильно занят разговорами с инженерами.
– Доброе утро. Можно на пару слов? Я Кейт, старший надзиратель, – обратилась она к психиатру. Рубен отвлекся и подошел к ней. – Ваши подопытные задают лишние вопросы, закатывают скандалы, и возмущаются тем, что им вкалывают сильный транквилизатор. Что скажете?
– В скором времени им вообще нельзя будет давать их обычные лекарства: это помешает переходу. Привязывайте их и морите голодом, пока не успокоятся, транквилизатор применяйте только при крайней необходимости, – ответил ученый. Кейт кивнула и вышла из лаборатории. Джон порывался пойти за ней, но вовремя отвел взгляд. Хм, у этой женщины военная выправка… Отличный охранник. Будет полезна. Порядок необходим.
Рубен давно предполагал, что лекарства могут помешать подопытным видеть что-то необычное, а ему будет неинтересно смотреть в их сознания: есть в психозе какое-то абсурдное искусство, чудовищная трансформация привычного. Но это не должен быть простой просмотр, подобный просмотру фильма: должно быть полное погружение в мир испытуемого, в самые потаенные уголки души, в разбросанные океанские острова его боли, тайные страхи. Простая консультация не показывает всех оттенков и градаций, которые можно увидеть в чужой голове. Это тонкая работа художника.
Джон Ричмонд был человеком, который не будет тратить время на бессмысленные проекты. Он всегда погружался в работу с головой, ценил свое и чужое время, был талантлив и опытен. На «Мобиус» работал почти восемь лет, с готовностью и радостью бросив прошлую должность: проектировать дома в мегаполисе было не то, чтобы скучно, но как-то не масштабно, мелочно. Он работал над разными механизмами в организации, строил парники для биологов. Но как только Джон услышал о механизме, объединяющем сознания людей, это сразу заинтриговало его. Работа над этой машиной – замечательное приключение. Он отлично понимал, что механизм будет испытываться на людях, и не видел в этом ничего зазорного: каждый должен быть чем-то полезен науке. Просто у всех своя роль. Викториано понравился ему сразу же, они нашли контакт; инженер вполне видел его в качестве ученого и коллеги. Тот вектор, что задал Викториано, им был подхвачен, он видел намечающуюся перспективу.
Джон познакомился с Хонеккером и Кроуфорд после обеда. Рубен представил их друг другу, высветил достоинства психиатров, и Ричмонд охотно пожал им руки. В голове у него почему-то возникло слово «оригиналы». Психиатры не подавали виду, что злятся и напуганы; австриец даже отпустил пару шуток, рассказал о городе, в котором родился, а Джон в ответ поведал о своем (он всю жизнь прожил в том же штате, где находился исследовательский центр), о том, как иногда бывает скучна работа, и как полезно сменить обстановку. Последнее ударило Эрвину по сердцу, но он промолчал. Рубен сидел один в дальнем конце зала.
– Давно с мистером Викториано работаете? – поинтересовался Ричмонд.
– Я уже и не помню, лет десять точно, – ответил Эрвин. – А ты, Холли?
Холли, мыслями витавшая очень далеко от «Мобиуса», чуть не поперхнулась, но вовремя проглотила кусочек сэндвича.
– Не так давно, но он часто давал мне премии.
– А он всегда такой… странный что ли? Вы, психиатры, все немного… чудаковатые, – нашелся Джон. Кроуфорд криво улыбнулась (что вообще ей никогда свойственно не было), а Хонеккер заверил, что Рубен – отличный начальник, и что у всех свои «тараканы».
Рубен наблюдал распущенность времени. Оно тянулось бесконечно, не фиксировалось, потаенно таяло в теплых призраках чужих диалогов. Булавки смешков, стук столовых приборов, пульки и дробь перекличек, твердыни спинок стульев и по-деловому прямые фигуры работников «Мобиуса». К Викториано подсела Татьяна, слегка опоздавшая на обед: ей и еще нескольким бывшим медсестрам «Маяка» поручили ставить уколы подопытным, поскольку местных медсестер отправили на другие задания.
– Как дела? – Гуттиэрез улыбнулась, и изящным жестом поправила волосы.
– С утра был сильно занят. Обнаружил своего бывшего преподавателя, который всегда вел себя со мной нелепо. Теперь мы – ближайшие коллеги, и я вообще этому не рад. – Психиатр отвел взгляд и почесал затылок, а затем немного размял шею.
– Призраки прошлого? – женщина опустила чайный пакетик в стакан, и стала отжимать ложечкой, пока жидкость не стала равномерного рыжеватого цвета. На ее подносе красовалась огромная тарелка с греческим салатом, пара колбасок и воздушное пирожное с дольками клубники.
– Скорее один-единственный Румпельштильцхен, – съязвил ее собеседник. Татьяна сверкнула глазами из-за очков.
– Докучает? Болтлив, суетлив и не слишком тонок? Может быть, с долей хитрости?
Рубен кивнул, не сдержав ухмылки: за годы совместной деятельности женщина, похоже, хорошо изучила его личность и ценности.
– Я был его любимым студентом. Иногда слишком любимым.
Татьяна загадочно улыбнулась и отправила в рот первую порцию салата.
– Нам теперь нельзя встречаться? – спросила она. Викториано ответил, что ждет ее в два часа ночи, когда в коридорах не останется людей, объяснил, как пройти в его комнату. Женщину пронзила сладкая интимная судорога, а в животе вспорхнула ласточка.
Марсело беседовал за столиком с коллегами, изредка направляя внимание на стол, где расположились Рубен и какая-то незнакомая женщина в медицинской форме. Из клиники привез? Хименес знал о существовании «Маяка», но работал в другой больнице, чуть большей размером, в центре Кримсон-сити. Работа не приносила особенного удовольствия, а одинокие вечера дома выбивали из сил. С «Мобиусом» он познакомился случайно: увидел в сети объявление о поиске «амбициозных и талантливых ученых, которые желают раскрыть тайны мозга», и, поразмыслив несколько дней, решил сходить на собеседование. Он так же, как Рубен, прошел полиграф, пообщался с Администратором, представил необходимые документы и подписал все, что нужно. Формальности не раздражали и не пугали его, были чем-то обычным и привычным. Новая жизнь с отличной заработной платой, перспектива сотрудничества с видными и прославленными нейропсихологами, бурная деятельность были гораздо приятнее рутины. Пациенты подчас попадались неоригинальные (либо вызывающие рвотные позывы), коллеги – посредственности, начальник – самодур. Хотелось свежего рассыпчатого ветра, раскачать скрипучие дверные петли, работать по вдохновению, а не по указке, норовящей прищемить пальцы и щелкнуть по носу. Теперь мужчина распоряжался несколькими подчиненными и не читал газет: в «Мобиусе» они были запрещены.
Марсело написал несколько огромных статей о процессах в гипофизе и доселе скрытых особенностях трансформации эндокринных процессов в нервные импульсы, широко откликнувшихся в научном сообществе, создал с коллегой совершенно новаторские таблетки, регулирующие набор веса и работу эндокринной системы при приеме антипсихотических препаратов и улучшающие усвоение основного вещества, участвовал в разработке новых методик нейролингвистического программирования. Солидный статус ученого и психиатра, вне всяких сомнений, делал Хименеса важной деталью глобальной паутины «Мобиуса», но он и представить себе не мог, что столкнется с новой трудностью – прибывшим в исследовательский центр бывшим учеником. Рубен о чем-то разговаривал с медсестрой, она приглаживала каштановые волосы, сидя к Марсело спиной. Жена? Любовница? Близкая подруга? Хименес всей душой хотел изгнать из головы непрошеные мысли и подозрения: в конце концов, какое ему дело? Им предстоит всего лишь совместная работа. Всего лишь… постоянный контакт. Теперь есть возможность видеть ученика так часто, как никогда, не надоедать с предложениями зайти в гости, а просто видеть, быть рядом.
Но душа Рубена оставалась загадкой для Марсело, шкатулкой Пандоры, старинным трепетным автоматоном без ключа. Бывший преподаватель медицинского университета Кримсона в минуты досуга часто любовался изображениями часовых механизмов времен королевы Виктории: как они отлаженно работают, но как сложны несведущему! Шестерня цвета грецкого ореха, стройная завитушка пружины, легкое медное тиканье, тоненькое лазурное треньканье и отвесное щелканье. В коридоре – безупречный карминный пиджак, степенно-испепеляющая походка, редкие белесые волосы. Вблизи – сверкающий предгрозовой взор, не по годам усталый, болезненно-пределящий изгиб губ, запекшиеся борозды шрамов и ожогов, которые многие эстеты признали бы уродливым недостатком внешности, делающим фантасмагоричным и гротескным лик простого студента, номера первого, новой земли. В мозге человека все работает по принципу обратной связи, везде есть взаимозависимость, как и в нем самом: детали пазла собираются под накалом бешеного фонаря в существо из величия цвета маджента, терракотовых знаний, девичье-алых сплетен за спиной, компасного вектора цвета киновари. Дух за поющими ребрами, сплетение вспышек зиготных, окликов забытого, пророщенности несотворенного, кровожадности кожистых крыльев. Девушки побаивались Викториано, и Марсело почему-то становилось от этого легче: больше времени уделит ему, не занимаясь всякими глупостями.
Вечером Викториано отдыхал в своей комнате. Телевизоры, как и газеты, в «Мобиусе» были недоступны, да и не интересны были никакие новости: главная новость – это он сам. Татьяна постучалась в дверь ровно в два часа ночи. Психиатр открыл ей. Женщина покорно переступила порог; внутри нее бушевала стихия, по ногам бежал холодок. Она подготовилась и надела кружевное белье красного цвета. Дверь захлопнулась, щелкнул замок, и теперь эта комната – их конструктор.
Татьяна умоляюще глядела Рубену в глаза: припас ли инструменты? Но Викториано так заработался, что совершенно забыл об этом.
– Сегодня без твоих фетишей, дорогая.
Женщина порывалась обнять ученого, но боялась сделать это первой. Взгляд его парализовал, делал ноги ватными. Она приоткрыла рот, и Викториано протолкнул в него указательный палец. Он провел по внутренней стороне нижней губы Татьяны, затем проследил прерывистую линию нижних зубов, коснулся неба, и женщина с безумным удовольствием захватила палец, и начала его посасывать. Вторая рука Рубена притянула Татьяну ближе, и уже прощупывала позвонки. Каждый бугорок на спине становился объемным, подушечки пальцев продавливали каждое местечко, спускаясь все ниже. Рука оказалась на ягодицах, затем медленно опустилась на внутреннюю часть бедра. Татьяна прерывисто вздохнула: он нащупал ее кружевные чулки. «Это для вас, мой господин», – говорил взгляд медсестры. Палец был вынут, вторая рука Рубена сжала талию Татьяны, стала подниматься к ребрам. Татьяна обожала, когда Рубен пересчитывал ей ребра, словно струны арфы. Ее мышцы сладко сжались, выделилось немного смазки. Она позволила себе положить руку на плечо мужчины, затем подползти ею к его шее, и с трепетом прикоснуться к жуткому следу от ожога. Ребристость она чувствовала каждым, даже самым маленьким рецептором на подушечках пальцев. Странно, что он позволил себя так рассматривать, но Татьяне уже было все равно: она обожала это делать, и пользовалась любой возможностью немного полюбоваться своим любовником. Взгляд Рубена стал слегка затуманенным, и он сильно придавил корпус женщины к своему одной рукой, другой же оттягивал чулок и забирался под него, а его губы исследовали уже такие знакомые очертания скул медсестры, а затем впивались ей в шею. Татьяна тихо застонала, уже поняв, что может обнять Викториано обеими руками, отказавшись от привычного претерпевания. Они целовались, все губы медсестры были в прозрачной слюне, а промежность все сжималась и разжималась в истоме. Рубен забрался рукой под белье женщины, едва провел ногтем по теплым половым губам, и получил восхитительный вздох в ухо. Татьяну возбуждала собственная нерешительность и осторожность, а недоступность души любовника постоянно вынуждала ее предполагать, что чувствует он в моменты их встреч. Женщина зажмурила глаза и попыталась обнаглеть еще сильнее (что возбуждало ее не меньше, а даже еще мощнее) и начать расстегивать рубашку мужчины, прижимаясь к нему всем телом, проникла рукой под первую расстегнутую пуговицу, чтобы прикоснуться к изуродованной коже, при этом, все еще сплетаясь с ним языком. Поняв, что он ей позволяет себя раздевать, женщина стала расстегивать следующие пуговицы. Она стянула с него рубашку, он ловко подцепил ее рукой, и отправил на кровать. Он снял с себя верх первым? Татьяна была изумлена: может, настроение хорошее? Но мысль тут же испарилась, когда один палец Викториано проник в нее, и нащупал бугорок клитора, а второй прошелся по малым половым губам. Татьяна застонала, и чуть не прикусила губу ученого, член которого уже начинал твердеть. Ее блузка была предусмотрительно не застегнута на все пуговицы, и Викториано легко справился с ней, а затем щелкнул застежкой лифчика. Татьяна уже была в диком блаженстве и чуть ли не кончала, взгляд ее горел, а Рубена это забавляло: хочешь поиграть? Он провел ногтем по клитору, спустился ниже, в самую дырку, и, когда женщина вздрогнула, палец тут же исчез из ее влагалища. Он развернул медсестру к себе спиной, расстегнул ей юбку, которую она неловко стащила, и толкнул на кровать. Та упала на мягкое одеяло, уже хранившее тонкий след одеколона психиатра, от души втянула его носом, и ахнула от того, что тело Рубена навалилось сверху. Он стянул с нее оставшееся белье, но чулки не тронул. Татьяна ощутила своим лоном прикосновение головки, постаралась расслабиться, но возбуждение было настолько неожиданно сильным, что ее ноги были ощутимо напряжены. Она раздвинула их в стороны, и Рубен вошел в нее, схватив женщину за горло и прижав к себе, впившись зубами в ее плечо. Татьяна хотела вздохнуть, но кольцо пальцев вокруг горла не позволило ей это сделать, обхватила одной рукой корпус Рубена, а другая рука вначале стала болтаться в воздухе. Татьяна начала задыхаться, и Викториано ослабил хватку, вырвав у нее покашливание, она опустилась головой на одеяло, и мужчина продолжал входить в ее влажную дырку, вместо шеи лапая и сжимая ее небольшую грудь одной рукой, а другой – опираясь на спинку кровати. Татьяна стонала в голос, вцепившись в подушку, и через несколько минут ее прошибло оргазмом, она задергалась и вскрикнула, когда пальцы Рубена в этот же момент сжали ее сосок. Через несколько минут Викториано кончил тоже, излив сперму женщине на копчик. Татьяна расслабилась, ее распущенные волосы разметались по подушке: можно ли повернуться лицом? Рубен упал рядом, она с благодарностью прикоснулась к его животу, и стала поглаживать его, заглядывая психиатру в глаза. Тот не смотрел на нее, уставившись в потолок. Скромная, ничего не скажешь, а стонет как блудливая девка.
Рубен завернулся в одеяло, и отвернулся от женщины, та полежала еще немного, и потихоньку начала собираться. В ее голове было пусто, желание выйти из комнаты становилось все сильнее. Она очень осторожно и почти бесшумно оделась, щелкнула замком, и выскользнула за дверь.