V. Вектор (1/2)
Горящая рана от огня Прометея –
Пламя Творца – кровь наших вен.
Высший идеал – вот панацея,
Творящий в решимости – трижды блажен.
(Sacrothorn – Огонь Прометея).
Психиатры «Маяка» понемногу стали свыкаться с новыми обязанностями. Они консультировали работников «Мобиуса», рассказывали о пациентах и их особенностях, в том числе напоминая некоторые факты бывшему главврачу, который во многом забывал о старых пациентах, делегированных другим врачам. Консультации были плодотворными: через неделю работы новые сотрудники собрали полные новые (из-за новых правил) досье на каждого пациента, и теперь их коллеги из «Мобиуса» знали будущих подопытных от и до. Каждому доктору пришлось пройти полиграф и сканирование профиля ладони, руки и мозга, чтобы свободно перемещаться по исследовательскому центру. Всем выдали магнитные карточки.
Многие пациенты если и не начинали излечиваться, то чувствовали себя в среднем лучше: Рэйчел, страдавшая от нервной анорексии, понемногу начинала есть еще в «Маяке», и теперь ее состояние было достаточно стабильным. Левандовский немного успокоился со своим ядом в чае, и просто периодически впадал в апатичное состояние, развалившись на своей постели. Зато Анна переживала весьма тяжелый (если не самый тяжелый) период жизни: она, конечно, понимала заранее, еще до того, как попала в «Маяк», что психиатрическая клиника – это место со строгой дисциплиной и полным отсутствием поблажек, особенно наркоманам, но самоощущение ее было ужасным все равно. Она кусала свои руки до крови за неимением лезвия. Понятное дело: то место, куда ее привезли, не напоминало ей привычные очертания «психушки», которые она наблюдала в разных фильмах на эту тему, но негативное восприятие окружающей обстановки от этого не сильно менялось. Аманда как могла поддерживала свою новую знакомую, убеждала, что ее укусы только ожесточат аутоагрессию и приведут к инфекциям, но часто сама страдала от своей параноидной шизофрении, и тут уже вынужденно опиралась на плечо подружки. Этот вид шизофрении характеризуется постоянными бредовыми симптомами, которые не исчезают полностью даже при ремиссии, и Аманда испытывала все то же самое, что и раньше: ей чудилось, будто против нее проведут серьезную акцию, что другие пациенты шептались за ее спиной, а бывший главврач так вообще задумал ее убить. Визуальных галлюцинаций она почти не видела, и голоса не особенно беспокоили.
Лекарства пациентам выдавали более чем современные: как оказалось, «Мобиус» сотрудничал с самыми высокоорганизованными и прогрессивными фармацевтическими компаниями. Таблетки и уколы отлично помогали. Даже в «Маяке» не было столь качественных препаратов. Химики и биологи, что работали в «Мобиусе», не только, как они сами рассказывали, создавали лекарство от рака и выращивали новые виды полезных растений, читали лекции психиатрам об особенностях новейших разработок в области фармацевтики, и те даже стали спокойнее относиться к тому, что их заставили силой работать здесь, свыклись. Многие так вообще стали радоваться ощущению, что их повысили, и со временем начали чувствовать подобие благодарности Викториано. Но это были те немногие врачи, которых не держали в Кримсон-сити семейные и любовные узы: Эрвин Хонеккер неимоверно тосковал по Жюстине, постоянно порываясь ей позвонить, но телефон ему не давали. Все мобильные устройства у психиатров изъяли и заперли в сейфе с кодовым замком. Холли Кроуфорд переживала за несовершеннолетнюю дочь Дайану, оставленную на ее мужа и отца Холли, деда Дайаны. И ненависть их обоих к Викториано нарастала.
Психиатры «Мобиуса» начали беседовать с бывшими пациентами «Маяка». Каждого выводили под конвоем. Пациентов убеждали, что это всего лишь смена врача; безнадежным говорили, что их непременно вылечит новое изобретение Рубена, подававшим надежды – что они станут умнее, коэффициент их интеллекта вырастет, и они будут ярче воспринимать мир, старикам – что они будут жить дольше. При этом стариков обнадеживали, что, если бы не готовящееся изобретение – они умерли бы в ближайшие годы от полной деградации мозга. Многие начинали верить. Но один ворчливый старик все равно постоянно твердил: «Байки все это! Мы – подопытные кролики! Я лучше умру на месте! Викториано – исчадье ада!»
Рубен провел эту неделю в упорном труде. Сначала ему казалось, что изобретение возведут менее чем за два месяца, но визуально работа шла гораздо медленнее. Химики расспрашивали его о том самом средстве-проводнике, что он изобрел, и предлагали сравнить с обычной водой, которая тоже хорошо проводит электричество. Рубен припас образец своего геля, и отправил на анализ. Сколько эта канитель будет тянуться – одному Создателю известно.
Да, Рубен умел ждать, но он горел от желания осуществить свой план: он сам попробует подключиться, чтобы вытащить из своих воспоминаний призрак Лоры. Но для начала необходимо испробовать все на подопытных.
С Лесли пару раз беседовала женщина из «Мобиуса». Она спрашивала его о том, как он себя чувствует, видит ли что-то необычное, или слышит что-то, что его пугает. Альбинос не особенно хотел разговаривать с ней, но любопытство пересилило страх, тем более это была совсем чужая женщина, а незнакомым людям подчас проще поведать о своих переживаниях, чем тем, кто тебя давно знает. Конечно, Лесли подспудно имел в виду Викториано. Лесли рассказал, что любит сказки и рисовать, часто ему становится очень страшно. «А почему тебе страшно?» – спрашивала психиатр. «Я вижу так много, что это меня пугает. Я вижу ужасные штуки», – отвечал Уизерс. «И что же это за штуки?» – интересовалась сотрудница «Мобиуса». Парень описывал ей красную реку, тяжесть крови, наполняющей его легкие, и ощущение смертельной опасности. Психиатр, конечно, затем получила пояснения лично от лечащего врача о сущности состояний пациента.
– Кататоническая шизофрения в сочетании с гебефренной?
– Именно. Плюс общая умственная недоразвитость, яркие фантазии и идеи, аутизм, обостренное восприятие. Целый набор, – пояснял Рубен.
– Неудивительно. Многие заболевания не приходят одни, – рассудила психиатр «Мобиуса».
Рубену, конечно, хотелось быстрее увидеть миры, что населяют сознание Лесли, и не просто так: предсказание будущего? Парень говорил слишком убедительно и эмоционально. Не могло не закрасться ощущение реальной опасности. В эти минуты Викториано понимал, что Уизерс неспроста взволнован: ему предстоит тяжкое испытание. Согласно дофаминовой гипотезе шизофрении, эта болезнь является следствием гиперактивности третьей дофаминергической системы мозга, а в мозге химическое рождает электрическое из-за разности потенциалов на мембране нервной клетки. Интересно будет начать воздействовать электрическими импульсами: кто знает, как повлияет изобретение на активность дофаминергической системы альбиноса. Возможно, его удастся вылечить полностью, или немного облегчить состояние. Но важнее всего увидеть своими глазами образы, воспоминания, что парень так старательно скрывает. Если они так интересны – почему бы не сделать Лесли основной личностью машины?
Рубен предполагал, что его механизм будет содержать Ядро – основную личность, которая формирует общий мир в большей степени, чем другие, и, конечно, побочных личностей, собирающих по кусочкам плавающие в небе островки собственного подсознания с проекциями самих себя. Как отделить сознание от тела? Как понять их взаимосвязь? Он должен это выяснить.
Пациентов по одному отправляли на какое-то сканирование. Лесли лег на кушетку с нервной дрожью в солнечном сплетении. Эта процедура заняла некоторое время, но не принесла ощутимого вреда, разве что после нее перед глазами немного плыло. Перехватывали затем его альфа-ритм, и еще некоторые индивидуальные особенности мозговых колебаний, то, насколько быстро его нейроны генерируют электрический импульс; проверяли рефлексы, то, насколько хорошо Лесли ориентируется в пространстве и времени, насколько быстро приходит в себя после сна, глубоко ли уходит в него. Исследование сна играло огромную роль: погружение вовнутрь при испытании изобретения чем-то должно напоминать сон, состоящий из разорванных мозаичных миров. Туда не просто заходят, туда проваливаются. По крайней мере, так предполагал ученый.
Анна требовала отпустить ее, выкрикивала ругательства в сторону персонала, а потом жалобно просила дать ей «колеса», молилась и плакала.
– Анна, прошу тебя, не плачь! – умоляла Аманда.
– Я хочу сдохнуть к чертям собачьим! – кричала Анна.
Остальные пациенты вели себя по-разному, но на все процедуры ходили исправно, под конвоем. Викториано почти не видел их, занятый консультациями новых коллег. Хименес был даже чересчур активен, много болтал и суетился. Рубен хорошо помнил его ужасные манеры и отсутствие тонкости. Он был неплохим преподавателем, многие лекции Рубен посещал с большим интересом. Но подача… Какая-то примитивная временами. Будто дурачкам объяснял. Рубен схватывал все на лету, и Марсело очень его хвалил, иногда даже слишком. Зато Марш лучился счастьем перед каждым занятием: «Мистер Хименес – наш лучший преподаватель!» Марш был старше Рубена на восемь лет и довольно хорошо учился, но немного отставал, поэтому частенько просил однокурсника поделиться конспектами, и тот ему помогал, а на контрольных все могли лицезреть весьма аристократичное закатывание глаз (Викториано не очень любил давать списывать, хотя списывали часто, подгадав удачный момент, пока Марсело отвернется, и чуть ли не тянули тетради у него и у Грегори). «Викториано у нас опять отличился!» – искрился Марсело. – «Ну как тут можно не поставить высший балл? Марш и Викториано – образцовые студенты».
Учеба всегда занимала Рубена, дарила ему самореализацию после потери сестры и мести родителям, даже служила некой терапией. В сущности, он остался совершенно один, и с головой уходил в учебники, чтобы не тяготиться своим одиночеством. Сначала. Потом знания стали столь тонкой ДНК-структурой виться в голове его, что вытеснили всякий эскапизм. Но и «знания ради знаний» не было девизом молодого человека: зачем изучать что-либо, не применяя на практике? «Чуши» вроде НЛП или гипноза он не доверял и часто посмеивался, мол, шарлатанство и эзотерика, пригрели змею на груди нейронауки. «Почему мы изучаем это все? Нужно проверять опытным путем, а не довольствоваться колдовством», – слегка возмущался молодой человек, общаясь с Хименесом, а тот в шутливой манере отвечал что-то вроде «Вот дотанцуете до моих лет – будете говорить иначе».
– О, Викториано! Доброе утро! – поспешил пожать руку Рубену Марсело, едва завидев его в отсеке.
Рубен нехотя ответил на рукопожатие, скептически осмотрев свою лабораторию.
– И долго они копаться будут с проводником?
– Обещали забежать через пару дней, у них какие-то новые данные, причем получили их довольно быстро. Что за гель, кстати? – заинтересованно спросил Марсело.
– Для стимуляции всей ретикулярной сети. Более всего должен быть активен в подкорке. Проверим его работу совместно с воздействием на префронтальную и энторинальную кору, – ответил Рубен.
– Хорошо звучит! А из чего будет состоять сам механизм? – поинтересовался коллега.
– Сразу не опишешь. В основном, это колбы для подопытных, датчики слежения, устройства, воздействующие на нужные области мозга, куча проводов, огромный вращающийся электрощит, питающий главный компьютер, и, собственно, Ядро – чей-то чистый, светлый, незамутненный разум-организатор. Деталей не расскажу – это только мои разработки, – холодно закончил Рубен.
– Конечно, я все понимаю! – поспешил ответить Хименес. – Но мы же, вроде как, на равных? Неужели не поделитесь?
– «Мобиус» делится ровно стольким, скольким считает нужным делиться. А я теперь на них работаю, и не в праве раскрывать конфиденциальную информацию, – был ответ.
Марсело работал на «Мобиус» уже лет пять: занимался вопросами психологии и фармацевтики. Понемногу мужчина стал забывать свою преподавательскую деятельность: оставшись один (жена скоропостижно скончалась от инсульта) он смертельно устал от жизни, и наконец решился на авантюру. В Кримсон-сити его, как и Рубена, ничего не держало, а новая работа давала ему шанс начать все сначала. Хименес не ведал подробностей мести Беатрис и Эрнесто, но о пожаре, разумеется, знал: ожоги, покрывающие лицо и шею его лучшего студента, говорили сами за себя. Странное желание подчас овладевало им: прикоснуться к отметинам и шрамам на коже Рубена, «осмотреть» их.
В группе было много девушек, но они побаивались грозного глаза Рубена и лишний раз не заговаривали с ним. Зато Марш постоянно был рядом. Многие ли из их однокурсников стали врачами? Викториано было ровным счетом плевать. В ту встречу несколько недель назад Грегори вспоминал, как безумно нравящаяся ему однокурсница Кэрри Голдстейн мечтала работать в крупной психиатрической клинике. Впоследствии, когда Грегори женился на Кэрри, ответившей ему взаимностью, он все реже и реже общался с Рубеном, разве что по старой дружбе. Рубен же становился все более и более нелюдимым и отстраненным, замкнутым и себе на уме. Мисс Марш всегда ждала его в гости, Грегори звал на Рождество и день Святого Патрика, да только редко мог дозваться. Кэрри пекла вишневый пирог, но Викториано не притрагивался к нему: точно такой же когда-то Беатрис торжественно выносила на подносе в столовую. Лора сразу же тянулась к верхней вишенке, и выхватывала ее из пирога, отправляла в рот и сахарно смеялась.
У всех была семья. У него семьи не было.
Почему он стал таким скрытным? Раньше общался гораздо больше, делился с Марсело разными интересными мыслями, планами и даже иногда переживаниями. Последнее было на вес золота для Хименеса: он хотел узнавать о любимом ученике все больше и больше, был чуть ли не одержим общением с ним. Мужчина жил один, и часто звал Рубена в гости, тот изредка приходил, но садился перед беседой так далеко, что преподаватель не мог внимательно его изучать, как диковинного зверька. Но Рубену интереснее было изучать личную библиотеку своего преподавателя, листать фолианты, рассматривать старинные анатомические иллюстрации. Он стоял, словно античная статуя, изредка подавая признаки жизни. Такой прекрасный – и такой холодный.
Они часто молчали. Хименес искренне хотел быть Рубену отцом, да только тот воспринимал его лишь как преподавателя. И, судя по всему, не самого лучшего. Марсело пытался соответствовать, умом понимая, что должно быть наоборот, но гениальность ученика его приводила в восторг. Рубен не понимал, что интересного в его детстве, о чем так часто спрашивал преподаватель, и, разумеется, не все доходило до сознания последнего, разве что несомненный интерес тогдашнего ребенка к анатомии животных и книгам. О пожаре было слишком больно говорить, но зато о сестре своей юноша рассказывал, как безнадежно влюбленный: что она любила, что не любила, как играла на рояле, как одевалась, какими духами пользовалась, как чувствовала. Марсело видел в глазах ученика созвездия, в голосе – повеление, в мыслях – раскаты грома. Хименес дарил Рубену почти любые книги из своей коллекции, – многие так и остались с Викториано в его доме. В «Мобиус» он взял самое необходимое.
– Мистер Викториано, вас зовут наши главные инженеры! – сказала Рубену какая-то девушка. Рубен проследовал за ней.
– Мистер Викториано, я Джон Ричмонд! – представился инженер. – Мы проектируем внутренность главного компьютера. У нас есть ваши чертежи, но мы не совсем поняли, что должно находиться в колбе. Что объединит, по вашей задумке, сознания не в техническом плане, а в плане… эмоционально-организующем? Что находится в сердце механизма? – спрашивал инженер.
– Я давно предполагал, что это должен быть незамутненный и чистый разум, и, поскольку в его поле почти ничего нет (я имею в виду сложные умозаключения и многослойно проанализированный опыт) – легче внедрить в него сеть с чужими воспоминаниями и эмоциями. Но разум заключен в мозге, поэтому мне необходимо будет выбрать мозг, избавив его от спинного, и оставив только структуры, отвечающие за высшую нервную деятельность: все равно он будет лишен тела, – отвечал психиатр.
– Хорошо, а как связать разум через мозг с техническим устройством? – пожелал узнать мужчина с умными глазами и пепельными волосами, которому навскидку было столько же лет, сколько Рубену. – Достаточно ли просто показывать пациентам что-то и ждать реакции, которая отобразится на мониторе? И как мы увидим то, что внутри?