VI. Химеры и клетки (1/2)

Чужие слёзы – лишь вода,

Весь мир жесток. И я – не хуже.

И благородство – ерунда.

Умен лишь тот, кто себе служит.

(Thornsectide – Эгос)

Самым сложным делом для инженеров был главный компьютер. Его корпус из графена был трудноисполним, литий-ионные аккумуляторы, конечно, можно было достать, но плата, согласно чертежам, была похожа на симфоническую поэму «Вальс смерти». Конечно, она не была придумана одним человеком: Рубен консультировался с физиками и специалистами в области компьютерных технологий, но многие мастера присвистывали и чесали затылок, видя некоторые детали изобретения.

Сборка, сначала показавшаяся Викториано визуально более медленной, чем хотелось бы, после его консультаций пошла быстрее. Хименес хорошо работал и вменяемо себя вел, поэтому Рубен даже забыл об их слегка сюрреалистичной встрече и наплыву университетских воспоминаний. Помнится, преподаватель подарил ему отличный анатомический атлас Эдуарда Пернкопфа и угостил портвейном из Дору Супериор, вкус был волшебным. Вот это хорошее воспоминание, ничего не скажешь.

STEM – system of techemical embodiment of minds*, иначе говоря, система технохимического слияния разумов. Название пришло в голову на этапе возведения корпуса механизма. Просто и лаконично, отлично отражает суть. Рубен попросил выгравировать название на главной колбе.

Эксперименты начались. В досье пациентов содержались названия музыкальных композиций, напоминавших им о чем-то, фото их семьи и друзей, иные изображения. Их поэтапно стали соединять в целые фильмы, накладывать музыку из воспоминаний одних подопытных на архивные видео из жизни других (Рубен понятия не имел, как «Мобиус» все это достал за такие короткие сроки, но, видимо, у них свои методы, в которые не стоит вмешиваться: не столь важно). Это происходило на протяжении нескольких недель. Вначале соединяли достаточно близкие по духу данные пациентов с одинаковыми расстройствами. Интересный результат дало объединение воспоминаний и ассоциаций Яна Левандовского и Аманды, которые оба болели параноидной шизофренией: вначале обычным способом, а затем с применением двадцать пятого кадра. Сперва то у него, то у нее запрашивали ассоциации к различным словам, затем графические художники изображали то, что им сообщили. Часто картинки были разной прозрачности, и их накладывали друг на друга, измеряя мозговую активность испытуемых. Затем происходила фиксация новых ассоциаций и эмоций, вызванных уже наложенными изображениями. То же самое проделывали и с музыкой. Мелодии из детства накладывались друг на друга: сначала две, затем три и далее; потом полученные химеры прослушивались пациентами, облепленными сетками электродов; постоянно велась стенографическая запись. Любопытным было, что Аманда после демонстрации начинала припоминать что-то, о чем будто бы не ведала до этого момента.

Работа велась полтора месяца, и за это время остов STEM-а был почти построен: штат «Мобиуса» был настолько огромен и состоял из таких профессионалов, что немудрено скорое возведение. Главный психолог-психиатр «Мобиуса» Юкико Хоффман была представлена Рубену во время подготовки изобретения. Японка оказалась очень дружелюбной, и сразу понравилась Викториано: непосредственная, но с пикантной хитринкой. Именно она тогда беседовала с Лесли, расспрашивая альбиноса о его состоянии, о том, что он видит и слышит, как оценивает себя, какой была его семья, как он учился в школе.

– Рада знакомству, мистер Викториано! Теперь вы сможете показать миру свое открытие, – с небольшим акцентом произнесла девушка. Рубен в ответ обаятельно улыбнулся и пожал ее тонкую ручку.

– Вы так молоды. Давно ли здесь? – спросил психиатр.

– Я с родителями переехала из Японии, когда мне было шестнадцать: погнались за американской мечтой… Отец не хотел отпускать меня в «Мобиус», но я настояла, и вот теперь я здесь. Он был очень суровым и властным человеком (и в кого я только такая?), мечтал, чтобы я вышла замуж. Но работать лучше, чем стирать пеленки и прибирать дом. Впрочем, неважно, теперь я – штатный психолог, и очень люблю все, чем занимаюсь, – рассказывала Хоффман.

– А вы, как я вижу, можете выполнять трудоемкую работу, связанную с людьми, пропускать через себя сотни жизней. Опросили всех пациентов? – девушка кивнула. – Вы – образчик трудолюбия, я таких ценю, – похвалил японку Викториано.

Лесли Юкико тоже понравилась: не зря он, совершенно не ожидав от себя, выложил ей огромное количество фактов из своей биографии. Аманда отнеслась к японке нейтрально, Анна спросила, можно ли у них курить, и, получив отрицательный ответ, затаила юношескую обиду. Многие пациенты стали молиться про себя, чтобы с ними была одна Хоффман, и чтобы она поддержала их, увела отсюда подальше. Еды по приказу Викториано не давали, особенно активных привязывали, и это резко контрастировало с тем, как с пациентами общалась Юкико. Упрямый старик шепнул на ухо своему соседу с нескрываемой паранойей: «Я уверен, что она притворяется! Они все работают на него!» С чего мужчина решил, что Рубен будет их мучить – он сам не знал, только чувствовал. Крики, стрельба в «Маяке» ощутимо отпечатались в его мозгу, а так как клиникой заведовал Рубен – беда неминуемо воспоследует от него, с его легкой руки, его злой воли. Многие видели в Викториано злодея, почти девяносто процентов понятия не имели о его научной деятельности либо слышали краем уха.

– Анна, ты как?

Анна опять валялась на полу под действием укола, и только начала приходить в себя. Аманда пыталась ее поднять, но девушка была такой внезапно тяжелой, что подружка ее чуть ли не уронила прежде, чем уложить на кровать.

– Блин, башка гудит, – ответила девушка. – Что за фигню мне колют? Я понимаю, что это психушка, но, по-моему, это чересчур сильная штука.

– Это не больница, как мне кажется. Зачем было нас вести так далеко, еще и на самолете? Перенесли клинику в соседний штат, что ли? – Аманда потерла виски. Деда, который недавно ударился головой о перила кровати, немного привели в чувства, и теперь он целыми днями спал, почти не двигаясь.

– Надо сбежать отсюда.

Аманда стала убеждать Анну, что это нереально, что повсюду охрана, и что им явно не поздоровится, если они предпримут подобную попытку. «Мы не можем сидеть тут вечно!» – убеждала Анна в ответ.

Их стали часто бить: сначала простые пощечины и отталкивания, затем выкручивали руки, если кто-то пытался вырваться и начинал ругаться нецензурными словами, потом удары в живот и солнечное сплетение. Все понемногу становились подавленными. Ян начал плакать и жаловаться, что Хоффман неправильно его восприняла, и что он не может рассказать о себе заново, что она думает о нем не так, как нужно, и он ей несимпатичен. Главная надзирательница Кейт никого не щадила, смотрела волком, и, если что, вызывала подмогу.

Бунтов за эти полтора месяца было порядочно. Испытуемые не понимали, что с ними делают и зачем, почему почти не кормят. Одеяла им все-таки выдали, и большинство между экспериментальными сессиями просто накрывались с головой и не двигались. Всех пугали химеры, которые приходилось смотреть и слушать: вроде бы ничего особенно страшного, но было крайне неприятно. До кучи всех стимулировали электрическими импульсами, чтобы интересным образом изменить ассоциации с картинками, докрутить их, вызвать страх, вину или желание, а потом посмотреть, что будет. Нельзя было воздействовать на лобную долю, а также угнетать лимбическую систему, чтобы подчинить подопытных, изменить их эмоциональное состояние или мотивацию: Викториано требовал, чтобы ассоциации были чистыми, а мозг – нетронутым, сохраненным в первозданном виде: не хотелось бы, чтобы особенности восприятия и поведения конкретных людей неожиданно изменились в несвойственной подопытному манере, ведь в мозге все взаимосвязано. Аутентичность считалась ценностью; нельзя было искривлять воспоминания или изменять мышление. Девственная чистота разума, незамутненность лика под Ларвой, всего того, что льется алмазными лучами на пересечении прошлого и настоящего, в точке, где конструируется самовосприятие вместе с картиной мира. Нельзя разбить или бесцельно изувечить столь хрупкий механизм.

Резистентность к стрессу – вещь амбивалентная, и расходится в себе на два пути: либо сопротивляемость стрессору увеличивается, человек приспосабливается, оценивая свое состояние трезво, и может взять реванш, либо нервная система его приходит к истощению. Если стресс настолько мощный, что человек не успевает опомниться, очнуться и оценить ситуацию – то, скорее всего, реальнее второй путь. Но подопытных необходимо было приучать к порядку постепенно, не рубить сплеча, не действовать размашисто, чтобы не уничтожить их волю: не получив доступа к воспоминаниям и снам из-за истощения мозга, Рубен не сможет создать мультивселенную, где обмен происходит добровольно, где люди захотят делиться фрагментами своих душ безропотно, безвозмездно, сами, не закрываясь и не замыкаясь в себе. Информационное кольцо может содержать тысячи болезненных образов, терзания, несбывшиеся надежды и неутоленную жажду быть с кем-то ближе, и нельзя мешать подавлением, ведь тогда добровольности не будет. Стоило бы придумать способ воздействия на испытуемых, благодаря которому они пойдут на контакт, в то же время не затевая скандалов, но ни сил, ни времени на это не было.

Юкико каждый день приходила в кабинет Рубена, который ему предоставили, и в котором он заседал один, и докладывала. Она рассказывала ученому о том, как изменялось поведение пациентов сообразно тому или иному воздействию на них. У японки было множество подчиненных, они выполняли черновую работу, при этом большинство из них были гораздо ее старше. «Хороший руководитель в таком нежном возрасте – это замечательно». Хоффман была упорной и сильной, волевой девушкой, не позволяющей собой помыкать, но в то же время уважительно относилась к своему новому коллеге, что тот не мог не оценить. Они редко пересекались с Джоном Ричмондом, но и он отчитывался вовремя, подробно и старательно.

– Мистер Викториано, главный компьютер на этапе создания платы, но мы одновременно работаем и над другими его частями. Начинка почти готова, батареи исправны. Мы сделаем все возможное, чтобы выполнить задание как можно быстрее и качественней, корпус уже начали собирать, – докладывал инженер.

Рубен нескрываемо радовался и пожимал инженеру руку, когда тот покидал кабинет. Ричмонд уже привык к весьма необычному внешнему виду изобретателя, но все равно гадал, что же так могло его изуродовать. Похоже на ожоги, причем такие сильные, что трудно представить масштаб пожара. Но глаза ученого горели такой страстью и таким ослепляющим огнем, каких Джон ранее никогда не встречал. Вот что значит – увлеченный человек.

Коллеги Рубена все больше и больше убеждались в том, что ученый не просто умен и талантлив, а движим какой-то неведомой силой, доступной единицам, которых называют гениями. В каждом его движении скользило что-то музыкальное (никто не знал, что Рубен умеет играть на рояле, но в его позах и жестах виден был аристократизм: семейное не спрятать).

– Я вырос в достатке и не знал, что такое выживание. Родители дали мне много, оплачивали мое обучение, спонсировали множество проектов. Отец был доктором медицины, а мать отлично готовила, – рассказывал как-то Викториано на обеде Юкико и Ричмонду, сидя с ними за одним столом. Ученый уже расслабился и начал понемногу осваиваться в новом коллективе.

– А Эрнесто, ваш отец, знался с высшим светом Кримсона? – поинтересовался Джон.

– Он, бывало, общался с адвокатами и политиками, ходил на приемы и званые обеды, но из дома выезжал редко. Разумеется, основным контингентом в его кругах были врачи, особенно любил психиатров.

– Склонна полагать, что он гордится вами, – улыбнулась Хоффман. – Он… жив? Простите, если вопрос неуместный.

– Скончался от опухоли, – соврал Рубен. – Но я всегда буду ему благодарен за предоставленную когда-то возможность быть тем, кто я сейчас.

Неподалеку сидели Хонеккер и Кроуфорд, порядком уставшие от интенсивной работы. Эрвин хмуро жевал бифштекс, Холли пыталась подцепить вилкой горошину, но та постоянно отскакивала.

– Смотри, освоился.

Холли перевела взгляд с тарелки на столик, где сидели Рубен, Джон и Юкико.

– А я думал, что не уживется. Светится весь, павлин. Я давно думаю, что он психопат, а такие люди умеют быть обаятельными, когда надо. Ты меня слушаешь?

Кроуфорд взглянула коллеге в глаза и кивнула.

– Он меня откровенно бесит. Даже если бы он платил мне тройное жалованье, я бы не сел с ним за один стол. Verdammt, Teufels Аnwalt**, – выругался Эрвин по-немецки. – Та химера, что он создает: чего он хочет этим добиться? Небось, славы жаждет, желательно всемирной, – цедил психиатр. – Мало ему степени (или что у него там), нобелевку хочет.

– Ты что, завидуешь? – спросила Холли, наконец воткнув зубчик вилки в горошину и отправив ее в рот. Они стали общаться на «ты»: общая беда их очень сблизила.

– С чего ты взяла? Я уже сто раз пожалел, что ввязался во все это. У меня в Кримсоне жена и десятилетний сын, они вообще не знают, где я и что со мной! Он не предупредил нас ни о чем! А Боб? Ты помнишь, как он вопил? Я обожал играть с ним в бридж, когда он приходил к нам с Жюстиной в гости. А теперь его нет, Холли! – с досадой и дрожью в голосе произнес Хонеккер. – И если что-то пойдет не так – убить могут и нас с тобой! Не ровен час, Викториано решит, что мы ему не нужны: вон, видишь молодую особу рядом с ним? – он указал пальцем на Хоффман. – Она – местный штатный психолог, работает за четверых, вечно вьется вокруг Викториано. Мы практически балласт, понимаешь? Я все рассказал о своих пациентах, с меня уже вытрясли все, что могли…

– С меня тоже, Эрвин. Дайана осталась со своим дедом и моим мужем и ищет меня, я уверена. Она всегда была умной и наблюдательной, из нее мог бы получиться отличный коп. Кстати, как думаешь, нас ищут? Полиция вообще что-то делает?

– Полиция? Эта организация не так проста, как кажется, выйти на ее след крайне сложно. Ну, я так думаю. Ты помнишь бронированные автомобили и вооруженных до зубов убийц, которые ворвались в «Маяк»? – Холли кивнула. – Помнишь, как мы ехали по трассе? Дорога была открыта, никто не останавливал, даже дорожных инспекторов не было. Как свадебный кортеж. Или, скорее, похоронный, – невесело пошутил Эрвин. – Если ни у кого не вызвала вопросов наша процессия, если, черт возьми, мы отсутствием в городе уже почти месяц, телефоны изъяли и закрыли в сейф, связи с миром нет – ты думаешь этот «Мобиус» не имеет агентов в полиции? Помашут ручкой. – Эрвин откусил хрустящий тост. Крошки посыпались на его зеленую рубашку.

– А частные детективы? В Кримсоне явно должен быть хоть один! – с надеждой воскликнула Холли. – Нас не могут не искать! Майкл наверняка оббежал весь город и постучался во все мыслимые и немыслимые двери.