Глава IV. Тепло, от которого стынет (2/2)

Я хотела сказать, что боюсь. Но не его — а того, что он со мной делает. Этого чувства, будто я падаю, и падение — это сладко.

Потом всё случилось само собой — без слов, без объяснений. Его губы — солоноватые, усталые. Его руки — горячие, дрожащие от предвкушения эйфории. Это не было нежностью — скорее отчаянной попыткой убедиться, что мы оба ещё живы, что можем дышать в унисон, что нам не плевать, если кто-то уйдёт. Всё происходило тихо, будто между сновидением и явью. Я не знала, сколько длился тот миг — час или вечность.

Когда он обнял меня после, в его дыхании ещё чувствовался алкоголь и что-то едва уловимое, горькое, как недосказанность.

— Ты всё равно уйдёшь, — сказал он, когда я уже засыпала рядом. — Все уходят.

— Я не уйду, — прошептала я.

Он посмотрел в потолок, усмехнулся беззвучно.

— Все так говорят.

Утром я проснулась одна. На столе — кружка с остывшим кофе, открытое окно, и клочок бумаги с рисунком сердца — неряшливым, почти рваным — и короткой строчкой:

«Вернусь вечером. Не скучай».

Я сидела на краю кровати, глядя на разбросанные вещи, и вдруг поняла — здесь всё пропитано им. Стены, запах, воздух. Даже я. Будто мое тело тоже стало частью его комнаты, его мира.

Днём он не вернулся. Вечером — тоже.

Поздно ночью пришло сообщение:

«Прости. День — в тумане. Позвоню».

Я не злилась. Я не умела злиться на него. Всё, что касалось Глеба, я принимала как неизбежность. Он был, как дождь: приходит и уходит, когда хочет.

Через несколько дней он снова позвал. Я пришла. Конечно пришла. Он открыл дверь с улыбкой — усталой, виноватой.

— Прости, я немного потерял время.

— Ты часто его теряешь?

Он пожал плечами:

— Оно и так не моё.

В ту ночь мы снова сидели у окна, молчали. И я вдруг почувствовала, что за этой близостью — бездна. Он не принадлежал никому, даже себе. И я — всего лишь тень, отражение в его разбитом на пороге зеркале. Но даже понимая это, я не могла отвести взгляд. Не могла уйти. Потому что в каждом его движении, в каждом слове была какая-то святая, болезненная правда, к которой я тянулась, как к свету.

Когда я возвращалась домой под молчаливым согласием небес, город казался стеклянным — прозрачным и хрупким. Я шла и думала: почему же от тепла может быть так холодно? И где-то в глубине уже слышала шорох — как трещину, начинающуюся в сердце. Но тогда я ещё называла её любовью.