束縛された (Связанные) (2/2)

— Дай мне десять минут, — сказала я тихо. Он кивнул.

— Я подожду. Не спеши.

Когда он вышел, я встала и на негнущихся ногах подошла к окну, открыла его и глубоко вдохнула. Воздух пах осенью, холодом и дождем. Я провела ладонями по лицу, затем по волосам и пошла умываться.

Включив ледяную воду, я вздрогнула, но продолжала стоять. По пути зарекалась не пить до такого состояния. Как айдолу, мне было запрещено пить алкоголь, и стойкости к нему у меня не было. Теперь я пожинала плоды, оставленные виски. Ледяная вода пробуждала, возвращала меня постепенно к жизни. Выйдя из душа, я вытерлась полотенцем, заботливо приготовленным Донхёном. Затем посмотрела в зеркало — и увидела не усталость. Увидела в своем отражении трещины. Как будто я была хрупким стеклом, и теперь оно словно начало трескаться, держась из последних сил. Но еще держалось, что бы нерассыпаться.

Вчера оно тоже выдержало. И это было почти чудо.

Вчерашние воспоминания настойчиво пытались встать перед глазами, но я их агрессивно блокировала. Позже. Когда всё закончится, я поплачу. Сейчас нельзя.

Я оделась: бежевый свитер, тёплая коричневая юбка, плотные тёмные колготки, шерстяное пальто цвета кофе без молока. Низкий пучок, несколько прядей выпали — я не стала их поправлять. Пусть мир видит, что я еще жива. И просто так меня не сломать.

Когда вышла, он уже стоял у двери, застёгивая серую плотную куртку. На шее тёмный шарф. Волосы чуть растрепаны, глаза смотрят прямо на меня, руки в карманах.

— Готова?

— Да.

Он протянул руку, и я вложила свою в его.

Мы вышли.

Осень встретила нас влажным холодом. Небо было светло-серым, как будто солнце уехало по делам и обещало вернуться нескоро. А воздух пах листьями, мокрым деревом и тем странным спокойствием, почти неуместным в этой ситуации, но всё же спокойствием.

Листья под ногами шуршали — жёлтые, красные, коричневые. Как будто земля решила нарядиться перед уходом в зиму.

Он открыл дверь, пропуская меня первой, и я вошла в тепло, в мягкий аромат горячего бульона, чая и жареного кунжута. Мы выбрали столик у окна, где пахло свежим рисом и обжаренным тофу. На столе стояли керамические чаши, каждая из которых казалась уникальной, словно их сделали вручную.

Донхён сделал заказ на японском, и это вызвало у меня удивленный взгляд.

— Ты говоришь на японском? — спросила я.

— Да, но не бегло. Ли говорит лучше, — ответил он.

— Он тоже знает? — удивилась я. Парни были полны сюрпризов.

— Да, как ты уже знаешь, у нас есть ещё друг. Ёсиро — японец и носитель языка. Со временем он нас и научил.

Он усмехнулся, видимо, что-то вспоминая.

— Меня научишь? — прищурившись, произнесла я.

— Попробую, но не обещаю, что буду хорошим учителем.

— Не факт, что я буду прилежной ученицей, но буду стараться.

Наш обмен фразами был слегка двусмысленным, и мы одновременно тихо рассмеялись.

Спустя пятнадцать минут нам принесли мисо-суп, мягкий тамаго и чай с юзу. Я взяла ложку — руки дрожали едва заметно, и он, конечно, это заметил.

— Тебе не нужно быть сильной со мной, — сказал он спокойно.

Я не смогла ответить. Только опустила взгляд в чашу, где пар медленно поднимался, разнося аромат по залу. Попробовав суп, я едва не закатила глаза от счастья. Это было именно то, что мне сейчас нужно.

После обеда мы вышли на улицу. Я чувствовала, что мое состояние улучшается. Мы шли без цели, негромко разговаривая, и не заметили, как оказались в парке.

Дорожки были влажными, листья липли к подошвам ботинок. Ветер пробегал по деревьям, заставляя последние листья цепляться и дрожать, словно они тоже не хотели отпускать сезон. Фонарные столбы были украшены бумажными полосками с иероглифами — молитвы, желания, надежды. Ветер тихо трепал бумагу, и слова словно шептали.

— Ты когда-нибудь думала, что жизнь может повернуть так? — внезапно спросил он.

— Я думала, что всё смогу контролировать, — ответила я честно. — Что если быть сильной и упрямой, мир подчинится.

— Но мир не любит подчиняться, — тихо сказал он.

— Мир любит делать больно, — добавила я.

Он остановился, взял мою руку и заставил посмотреть на него:

— Мир любит проверять. Но боль — не единственное, что он может дать. Если мы пройдем это, нас уже ничего не сломает.

Дальше мы шли молча. Я смотрела на воду в пруду. Она была тёмной, как чернила, и почему-то завораживала своей глубиной цвета.

— Я боялась проснуться сегодня, — призналась я неожиданно даже для себя.

— Но ты проснулась, — ответил он. — И это уже победа.

Он говорил просто. Но не просто утешал — он говорил факты. И факты спасали.

Мы подошли к деревянной скамье, покрытой тонким слоем мокрых листьев. Он убрал рукой листья, смахнул капли и, сняв свой шарф, беззаботно положил его на скамейку, развернув по всей длине, чем вызвал мой удивленный вздох.

— Сядем?

Я кивнула, присаживаясь на теплый шарф Донхёна.

— Не жалко?

— Что, шарф? Нет, — он рассмеялся.

Сев рядом, он открыл бумажный пакет. Там были две тёплые булочки с каштановым кремом.

— Где ты успел их взять? — удивилась я.

Он чуть улыбнулся.

— Когда расплачивался. Ты просто не заметила.

Тепло булочки согревало руки, сладость на языке помогала возвращаться в реальность быстрее.

— Я боюсь завтра, — тихо сказала я.

— Я тоже, — признался он. — Но сегодня мы едим каштановые булочки и гуляем. Что бы ни произошло, мы должны продолжать жить. Ведь если проживать каждый день в страхе, это закончится печально. Мне страшно за тебя. И я не знаю, что будет завтра. Но пусть у нас будут хотя бы эти мгновения. Их и так было мало.

Он грустно вздохнул.

Я положила голову ему на плечо и смотрела на листья, кружившиеся в воздухе. Они падали так красиво и медленно, будто каждая пыталась прожить своё падение достойно.

Мне хотелось верить, что я тоже смогу.

✦•··············•✦•··············•✦

Ли. Вечер этого же дня.

Еду по навигатору. Дворники режут дождь, как ножи, но стекло всё равно покрыто тонкой сеткой воды. Осень провисла над городом тусклой лампой. Фонари вытягиваются в длинные, уставшие мазки, и каждый из них похож на глаз, который давно смирился с происходящим и просто наблюдает. Япония умеет быть красивой, когда холодно, но сегодня в этой красоте слишком много пустоты.

Адрес горит на экране тусклым прямоугольником. Я еду в доя-гай Вакканая. Разум в очередной раз спрашивает: зачем мне это? Кто она мне?

Двор, как и сотни таких же дворов, с вросшим в землю детским турником и облупленной краской на металлических перилах, пахнет мокрым железом и чем-то кислым. Вот она, данти, квадратная пятиэтажка со старыми оконными рамами и покосившимися балконами, честная в своей бедности. Здесь не живут, здесь выживают, здесь постоянно слышны крики и ругань. Люди, живущие здесь, стараются не возвращаться поздно. Я поднимаюсь пешком. Лестница пахнет мокрым бетоном, пылью и дешевыми чистящими средствами, которые не победили ни одного запаха в этом подъезде. Трубы гудят, где-то за стеной кашляют. Коридор на её этаже узкий, с тусклой лампой под потолком, под которой собираются мелкие мошки и ведут свой хоровод.

Я не звоню в звонок, чтобы не привлекать внимания. Лишь касаюсь двери костяшками пальцев. Слышу шаги. Цепочка шевелится. Глазок темнеет и снова светлеет. Щеколда. Дверь открывается, и в проёме появляется она. Юи. Никакого макияжа. Усталость отражается на её лице, та самая, которую я вижу каждое утро, глядя в зеркало. Её волосы влажные, собранные в пучок. Взгляд пустой. Она молча отступает, пропуская меня внутрь.

Я вхожу. В прихожей пахнет цитрусами и чем-то ещё. На коврике тёмные разводы, следы чьих-то обувных подошв. На потолке тусклая люстра, отдающая болезненно жёлтым оттенком. Я закрываю дверь, скрещиваю руки на груди и пристально смотрю на неё.

— Почему ты там была? — мой голос низкий и тихий. — Ты понимаешь, что из этого клуба нет выхода, только вперёд ногами? Ты понимаешь, куда ты пришла?

Она вздрагивает от моих слов. Поднимает глаза. Тёмные, выгоревшие бессонницей. И прикладывает палец к губам, кивая в сторону кухни. Зайдя туда, она включает воду из-под крана на полную мощность, тем самым заглушая любые посторонние звуки, чтобы наш разговор не был услышан сквозь тонкие стены.

Я сканирую взглядом помещение. Кухня — пара квадратов. Окна выходят в чёрный двор. Сушёные палочки корицы стоят на столе в стакане. Скатерть на столе слегка сморщенная, словно на неё ставили горячее. Две кружки. Она жестом предлагает сесть. Подходит к электрическому чайнику и включает его.

Вода закипает быстро. Она ставит передо мной кружку. Я ловлю запах жасмина, доносящийся от неё. Она садится напротив. Между нами — чай и стол. И воздух, пропитанный тяжестью. Я чувствую поднимающееся раздражение.

— Говори, — говорю я ровно, стараясь не повышать голос, чтобы не напугать.

— У меня не было родителей, — отвечает она сразу, без прелюдий.

Любопытное начало разговора.

— Их убили. Ночью. Они работали на клан. Убийц не нашли, конечно. Потом детский дом. Мне было четырнадцать, когда меня забрал к себе дядя.

Внутри меня что-то отзывается на её слова. Воспоминания. Они держат, они режут. Родители, сестра. Тоже ночь, тоже убийцы не найдены. Я сжимаю пальцы на горячей кружке и смотрю на неё, как на человека, который рассказывает твои собственные воспоминания, но чужими именами.

— Дядя, — продолжаю я вместо вопроса.

— Работает на клан, — произносит она ровно. — Он не был добрым. Не был злым. Он был функциональным. Оплачивал обучение. Держал меня в тени. Говорил мало. Интересовался мной — ещё меньше. Мы просто существовали до поры до времени.

Она пьёт чай маленькими глотками, глаза опущены в кружку.

— Он провалил задачу, — говорит она. — Их не интересовала причина провала. Их интересовал результат, который был не полным. Остался выживший, которого потом убрать не представлялось возможным. У него не было детей. У него была я.

Я не спрашиваю «и что он сделал». Спрашивать бессмысленно. Всё и так ясно.

— Они потребовали расплату: либо его смерть, либо он отдаст меня на службу клану. Он отдал меня. Без жалости. Без сомнения. Просто выровнял свой баланс, чтобы не сдохнуть. Тогда я и увидела истинное его лицо, — заканчивает она.

Слова на мгновение тяжелым грузом повисают в воздухе.

— Дальше — подготовка, — продолжает она. — Слежка. Вывод целей. Подставы. Работа с телом — своим и чужим. Уроки разговора. Уроки молчания. Уроки манипуляции и давления. Уроки смерти, которая должна выглядеть естественно. Я делала всё, что говорили.

Она говорит ровно, но я улавливаю едва ощутимую дрожь в голосе.

Перед глазами возникают картинки, как это могло происходить: вижу мужчин, которые объясняли, как держать нож, чтобы кровь не брызнула на обувь, как сделать один-единственный точный выстрел, чтобы сразить цель. Я представляю, как она учится улыбаться, чтобы не показать истинных эмоций, и как учится не дрожать, когда её пальцы задерживаются на шее очередной цели.

— И теперь — клуб, — подсказываю я, чтобы перевести разговор туда, с чего мы начали — «Райский сад».

Она кивает.

— У главы клана есть враг, — рассказывает она. — С другого острова. Омерзительный. Больной. Извращенец. Он придёт в клуб. Он обожает такие места. Но, просто так его не поймать. Меня отправили в клуб ждать его, а до этого когда откроется клуб я должна обслуживать психопатов. Я должна зарекомендовать себя. Я должна сделать так, чтобы он выбрал меня. И убрать его. Таков приказ.

—Имя главы? Хотя я уже знаю ответ.

—Акайко Танако.

Она подтверждает мои мысли.

— Приблизительное время приезда другого главы клана, конечно, никто не знает? — на всякий случай уточняю я.

— Нет, никто не знает, — отвечает Юи. Мне приказали быть всегда на виду и всегда готовой.

— Почему я? — задаю ей следующий вопрос. — Почему ты обратилась ко мне?

Она отводит взгляд и нервно начинает царапать ногтем по поверхности кружки.

— У меня нет друзей, — говорит она. — Есть знакомые. Есть те, кто отдают мне приказы. Но друзей у меня нет. Когда ты приехал ко мне в тот раз… — она замолкает на мгновение, а потом смотрит на меня. — Я увидела человека, с которым мы похожи. Когда я увидела тебя в агентстве, мне показалось, что ты поймёшь, даже если откажешь. Но теперь… я жалею, что попросила. Это было неверное решение. Я была в отчаянии, я многое могу выдержать, но отдавать больным ублюдкам своё тело... — она едва слышно вздохнула. — И когда я увидела тебя, во мне пронеслась глупая мысль, спровоцированная отчаянием, попросить твоей помощи. Ведь ты часть этого клуба, этой структуры, ведь так, Ли?

Я молча кивнул головой.

— Прости, что попросила тебя об этом. Не имела права. Я справлюсь сама.

Я молча продолжаю сверлить её взглядом.

Она не справится, это факт. Глава другого клана может быть каким угодно ублюдком, но не идиотом; он вычислит её, прежде чем она переступит порог приватной комнаты.

Я продолжаю анализировать сказанное ей, расставляя наш диалог на мысленной доске. Мысль о её родителях ударяет по мне, и я вспоминаю.

Помню сирены пожарных. Помню запах крови, который не выветривался. Помню, как исчезает мир, когда у тебя забрали тех, кто был твоим миром. И как потом учишься стоять на ногах без этого мира.

— Мои родители тоже погибли, — говорю я вдруг, смотря на неё. Слова выходят коротко, как выстрел. — Убийц не нашли. Тогда я понял, что искать — буду сам. Ищу до сих пор.

Она поворачивает голову. Смотрит прямо.

— Мне очень жаль, Ли, — произносит она очень тихо, в её голосе неподдельная грусть.

Я отставляю кружку. Она почти пустая. На стене — наши тени. На стекле — дождь.

— Что ты хочешь от меня конкретно? — спрашиваю.

— Помощи, совета... я не знаю, — отвечает она. — Что мне делать, если... если меня выберут другие клиенты? Если я исчезну? Я... — она сжимает пальцы в замок, и в первый раз её голос чуть ломается, но почти незаметно. — Я не хочу умирать из-за чужого приказа. Я делала много отвратительных вещей. Но я... не хочу умереть в их постели, полностью сломанной.

В груди поднимается что-то жгучее. Это не жалость. Это — решение. Чёткое и тяжёлое. Оно пришло, как только я зашёл сюда, но полностью сформулировалось сейчас, смотря на неё.

— Я помогу тебе.

Она молчит, но я вижу в её глазах надежду.

— Как? — спрашивает она. — Как ты… это сделаешь?

— Дай мне пару дней, — отвечаю. — Я вернусь к тебе. С планом.

— Пару дней, — повторяет она. — У меня они есть. До открытия клуба ещё есть время.

Мы снова молчим. Тишина не давит.

— Это твоя квартира? — спрашиваю я.

— Нет, она досталась от матери отца. Я тут не живу. Это моё убежище, когда мне плохо. О нём никто не знает.

— Почему ты не сбежала? — интересуюсь я.

— Куда? — она слегка улыбается, как человек, который заранее знает, что у него нет выхода. — У них длинные руки. Ведь ты знаешь сам, чтобы уйти из нашего мира, половину его нужно сжечь. А у меня нет столько сил.

Я киваю. Она права. Просто так не уйти никому.

— Тебя могут убить за меня, — произносит она вдруг.

— Этот факт не меняет моего решения.

— Почему ты....— она на не договаривает.

— Не знаю, — отвечаю я. Я знаю. —Надеюсь, что не пожалею об этом решении, — я пристально смотрю на неё.

— Не пожалеешь.

— Будь на связи. У меня есть еще вопросы. Но, оставим их на следущий раз.

— Звони мне на этот номер, — она протягивает руку, и я достаю мобильный. Она печатает номер.

— Слушают постоянно?

— Нет. Только пока в агентстве. Но лучше не рисковать. Они следят. Всегда есть те, кто следят, но тоже не постоянно.

— Принял.

Мы поднимаемся почти одновременно. Она идёт в прихожую первой, я за ней.

Обуваюсь, одевая пальто.

— Спасибо, Ли. — Я вижу, что ей хочется сказать что-то ещё, но она сдерживается.

— Пока не за что.

Я выхожу. Дверь закрывается. Я слышу щелчок: цепочка встаёт на место с тихим звуком. Коридор встречает пустотой. Лампочка моргает. Из соседней двери с внутренней стороны слышно, как кто-то подходит к двери.

Ночь встречает сильным ветром, который царапает кожу. Двор пуст. Я иду к машине. На душе странно.

Сажусь. Запотевшее стекло белеет от моего дыхания. Я не включаю музыку. Я не трогаю телефон. Я сижу и даю телу сделать то, что оно просит: замереть, пока голова перебирает варианты.

Думаю о ней в четырнадцать. О детском доме. Думаю о дяде, который выбирал не её жизнь, а свою. Думаю о том, как она училась убивать. И о том, как она сегодня сделала самое опасное — пожелала выжить, а не сломаться.

Думаю о своих девятнадцати. О том, как мир делится на «до» и «после» одним пожаром. О том, как быстро перестаёшь верить в справедливость. О том, как сердце в какой-то момент перестаёт чувствовать, и ты движешься просто по инерции. Просто существуешь.

Зажигание щёлкает. Мотор мурчит. Двор разворачивается в обратную сторону. Дождь слишком плотный, видимость нулевая. Я проговариваю внутри себя варианты развития событий, связанных с Юи. Думаю, как помочь.

Я не герой. Я не спасаю. Я просто хочу помочь.

Мысль приходит внезапно, и я резко торможу у обочины.

Пытаюсь до конца сформулировать то, что пронеслось в голове. На сбор мыслей уходит минут пятнадцать. Откидываюсь на спинку кресла, снова и снова прокручивая, насколько реально воплотить задуманное.

Достаю телефон, листаю контакты. Вот он.

Несколько секунд просто смотрю на имя. Потом набираю номер и подношу трубку к уху. Снимают сразу.

— Алло, — раздается из динамика низкий, чуть хрипловатый женский голос.

— Здравствуй, Хитоми.

— Ли Ран? — в её голосе слышится и радость, и удивление.

— Помнишь ещё? — хмыкаю я.

— Тебя забудешь... дорогой... — я не вижу, но отчётливо чувствую, что она улыбается.

— Как дела? — стараюсь придать голосу непринужденность.

В трубке на несколько секунд воцаряется тишина.

— Ли... дорогой, не поверю, что ты позвонил старушке просто так, чтобы спросить о делах, — смеётся она.

Но тут же её голос становится серьёзным.

— У тебя что-то случилось?

Решаю не лукавить с этой женщиной.

— Нет, не у меня... Точнее, не совсем у меня... Но мне нужна твоя помощь, Хитоми.

— Ты же знаешь, я в долгу перед тобой... не только перед тобой, конечно, но перед тобой всё-таки в особенности. Так, что всё, что в моих силах.

— Встретимся?

— Конечно, дорогой.

Я перебиваю её:

— Ты когда-нибудь перестанешь называть меня ”дорогой”?

— Нет, дорогой, так что терпи.

Не сдержавшись, я тихо рассмеялся.

— Адрес помнишь?,— лукаво интересуется она.

— Только не там... — из моей груди вырывается обречённый стон. — Давай где угодно, но только не у тебя в...

— Ли, я не могу их оставить даже на полчаса, иначе они всё разнесут, — слышится ухмылка в её голосе. — И, я так понимаю, разговор у тебя не на полчаса, иначе ты бы не позвонил.

Не могу с ней не согласиться. Она права — не позвонил бы.

Она, словно угадав мои мысли, произносит:

— Так что жду тебя... дорогой.

— Скоро буду.

Кладу трубку и мысленно чертыхаюсь. Не то чтобы это место было неприятным... но, невольно вспомнив, как меня и при каких обстоятельствах туда занесло в прошлый раз, я едва сдержал истерический смешок.

Я хочу заблокировать телефон, но тут взгляд падает на следующее имя в контактах — Ёсиро. Пальцы дёргаются, желание написать ему нестерпимое, но я одёргиваю себя. Что я ему скажу? Точнее сказать, обсудить хотелось многое... Но мы всё обсудили, да и если бы ему было важно наше общение, он написал бы сам... «Он позвонил, между прочим», — ехидно заметил внутренний голос. «По делу, не более», — одёрнул я его. С усилием я блокирую телефон и кидаю его на соседнее кресло.

Как-то слишком агрессивно, завожу машину, выворачиваю руль и трогаюсь в обратную сторону.

✦•··············•✦•··············•✦

Джиюн. Два дня спустя.

— Готова? — в голосе Донхёна слышится отчётливое напряжение.

Я смотрю на своё отражение: идеальный макияж, аккуратный низкий пучок на голове, чёрный брючный костюм, туфли на высокой шпильке в тон. В ухе наушник-серьга. Я готова.

— Готова, — мой голос звучит ровно, безэмоционально.

Он берёт меня за руку и успокаивающе гладит по щеке.

— Мы справимся.

— Справимся, — киваю.

— Сегодня Ли страхует.

— Знаю. Он замучил меня за эти два дня своей подозрительностью ко всему. Мне кажется, я скоро стану как он.

Донхён тихо смеётся.

— Это предосторожность, и он прав. Наставления лишними не будут.

Я фыркаю, но не спорю.

Мы выходим из спальни на кухню. Там уже поджидает Ли, скрестив руки на груди, с напускным недовольством.

— Мы опаздываем, — бурчит он. Я вижу, что он переживает, хотя не показывает это.

— Дай пять минут, хотя бы выпью кофе. Айдолы никуда не денутся, — и я замираю от того, как цинично это звучит. Парни переглядываются, и мне становится неловко. Я хочу пояснить, что не так выразилась, но понимаю, что оправдания будут звучать как-то глупо.

Поэтому, не говоря ни слова, я подхожу и наливаю себе кофе под молчаливые взгляды мужчин.

Не выдерживаю и рявкаю:

— Что?

Они ошарашенно смотрят на меня.

Но тут же добавляю:

— Извините, я...

Но Донхён с Ли произносят одновременно:

— Всё нормально. — Переглядываются, на их лицах едва заметная улыбка от синхрона.

Допиваю кофе. Мы с Ли выходим в прихожую. Донхён провожает нас. На его лице масса эмоций, но он держит их под контролем.

Я подхожу, обнимаю его и шепчу: — Я справлюсь. Он крепко обнимает в ответ и мягко целует.

Мы с Ли выходим, я не оглядываюсь на Донхёна. Так легче.

Ли заводит машину, и мы едем в агентство. Я бросаю на него взгляд. Последние пару дней он выглядит задумчивее, чем обычно.

Я решаюсь спросить:

— Ли...

Он бросает на меня вопросительный взгляд.

— У тебя всё нормально? Выглядишь так, словно строишь план по захвату мира.

Он слегка улыбается.

— Не думал, что моё лицо наводит на такие мысли.

Он уходит от прямого ответа, я это чувствую.

Но всё же решаю переспросить:

— Так всё нормально?

Он вздыхает и произносит:

— Благодарю за беспокойство, Джиюн, но тебе не о чем беспокоиться.

Я не удовлетворена ответом, но решаю больше не давить, понимая, что бесполезно.

Но он вдруг произносит:

— Блонд всё ещё по-прежнему плохая идея. Я дождусь, когда ты перекрасишься.

Я ехидно ухмыляюсь:

— Нет, Ли.

Мы тихо смеёмся. Этот смех кажется странным, учитывая, куда мы едем, но он нужен как глоток воздуха.

Мы подъезжаем к агентству. Новые айдолы — новые жертвы. Но я готова.

— Удачи, я рядом.

Я благодарно улыбаюсь ему.

И выхожу на улицу. Передо мной глянцевое здание. Я не дохожу до входа, останавливаясь в нескольких метрах, и смотрю на небо. Тихо молю о том, чтобы это скорее закончилось и погибло как можно меньше молодых людей.

И вхожу.