Часть 2 (1/2)

Мир погрузился в тишину. Тишина окончательной и бесповоротной капитуляции. По улицам, словно марионетки с перерезанными нитями, двигались существа, лишь отдалённо напоминающие людей. Ещё пару дней назад человечество кипело, бурлило, совершало глупости и гениальные прорывы, писало симфонии и похабные граффити, изобретало кофеварки и ядерные реакторы. Теперь же от этой кипучей энергии не осталось и следа. Они шли на свои монотонные, лишённые всякого смысла работы, их глаза были пусты, как экраны мёртвых мониторов. Это были Безразличные.

Человечество погрузилось в блаженную, стерильную апатию. Оно не чувствовало боли, не знало гнева, не ведало радости. Оно не чувствовало ровным счётом ничего. Любовь к детям, страсть к искусству, тоска по ушедшим — всё это превратилось в пыль. Смерть близкого человека вызывала не больше эмоций, чем необходимость переставить сломанный стул. Мир стал проще, понятнее и абсолютно, до тошноты, бессмысленным.

Но, как это часто бывает в плохо написанных историях, за светлой стороной всегда прячется тёмная. И если Безразличные были пустотой, то другая часть человечества стала её гипертрофированным, извращённым отражением. Они назывались Искажённые. В них, словно гной в нарыве, сконцентрировались все самые низменные, самые животные инстинкты, лишённые даже намёка на сдерживающие начала — совести, страха или рациональности. Они грабили, убивали, насиловали. Террористические акты и массовые пожары стали такой же обыденностью, как утренний кофе. Только кофе больше никто не пил.

Оглушительный взрыв разорвал унылый воздух, и на смену ему пришёл яростный рёв пламени. Группа Искажённых, с глазами, полными безумия и восторга, носилась по улице, паля из подобранного где-то оружия по всему, что двигалось. Им было абсолютно всё равно, кого подстрелить — старика, опирающегося на палку, или ребёнка, безуспешно пытающегося разбудить свою Безразличную мать.

Раненые падали на асфальт. Одни бились в предсмертных конвульсиях, другие затихали мгновенно, а третьи, с пробоинами в животах, с нечеловеческим упорством вставали и шли дальше, оставляя за собой кровавые следы, пока их ноги окончательно не подкашивались. Бандиты с дикими воплями швыряли бутылки с зажигательной смесью в немногочисленных прохожих. Безразличные даже не пытались уклониться. Пламя охватывало их с странной, почти церемониальной медлительностью.

Сначала ткань одежды вспыхивала и слипалась с кожей. Потом сама кожа начинала сжиматься и лопаться, как пергамент в огне, сочащаяся желтоватой жидкостью — растопленным человеческим жиром. Человек-факел, не издавая ни звука, проходил ещё несколько метров, его конечности непроизвольно сгибались, принимая самую жуткую «позу боксёра», которую так любят демонстрировать в учебниках по судебной медицине, пока наконец он не валился на землю, превращаясь в тлеющее полено.

Новые взрывы. Фасады зданий, веками хранившие память о своих обитателях, рушились, хороня под собой и Безразличных, и Искажённых в демократичном равенстве смерти. Казалось, этот кошмар закончится только тогда, когда на земле не останется ни одной живой души.

Среди этого ада метались две фигуры, единственные, в ком ещё теплились чувства. Они носились от одного пострадавшего к другому, их лица были искажены отчаянием, которого не знали за все свои шесть тысяч лет. Они давно превысили лимиты своих чудес, тратя силы не только на исцеление ран, но и на тщетные попытки вернуть окаменевшим душам хоть крупицу утраченных эмоций. Но ничего не выходило. Раны заживали мучительно медленно, а души оставались глухи.

И тут воздух задрожал от шелеста перьев, слишком чистых и слишком громких для этого места. Появился Метатрон в сопровождении свиты безликих ангелов. Его голос прозвучал с леденящей душу издевкой:

— Так, так, так... Кто это у нас? Несостоявшийся ангел, окончательно впавший в ересь, и верховный архангел-предатель. Уже второй по счёту за последнее столетие. Непозволительная расточительность.

Азирафаэль встретился взглядом с Кроули, и в глазах обоих читалась одна и та же леденящая тревога. Метатрон же продолжал, словно раздавая указания по благоустройству клумб:

— Ты не оставляешь мне выбора, Азирафаэль. Эх, а на тебя возлагали такие надежды... Взять их.

Орава мелких ангелов тут же набросилась на них, грубо разорвав их и так хрупкое единство. Азирафаэля поволокли к Метатрону и швырнули к его ногам. Ангел не сопротивлялся, прекрасно понимая бесполезность жеста. Кроули же вырывался с силой затравленного зверя, его голос сорвался на крик:

— Руки от него убери, ты, ебучий позолоченный кусок дерьма с перьями!

Метатрон лишь усмехнулся и возложил руку на лоб Азирафаэля. Воздух наполнился тихим, невыносимым жужжанием — звуком прямого вмешательства в ангельскую сущность. Азирафаэль вздрагивал и вскрикивал, его тело выгибалось в немой муке, но ангелы-стражи держали его мёртвой хваткой. Кроули, беспомощный и обезумевший от ярости, мог только наблюдать, как стирают, перезаписывают, ломают его ангела.

Невыносимо долгое время спустя Метатрон убрал руку. Азирафаэль тяжело, прерывисто дышал, его плечи бессильно опустились. Он сидел спиной к Кроули, и демон не видел, как из его глаз ушёл свет, сменившись плоским, казённым безразличием.

— Ангел? — тихо, почти боязно окликнул его Кроули.

Ответа не последовало.

— Поднимись, Азирафаэль, — прозвучал холодный, властный приказ Метатрона.

И ангел подчинился. Его движения были механическими, лишёнными привычной плавности.

— Молодец. Теперь возьми свой меч и убей демона. Он — наш враг.

Кроули отпустили, но облегчения он не почувствовал. Сердце, которого у него вроде бы не было, замерло, когда его Азирафаэль, его нежный, смешной, одержимый выпечкой ангел, выхватил из ниоткуда свой пламенный меч, осветив искажённые ужасом лица Безразличных и восторженные — Искажённых. Мощные крылья расправились за спиной ангела. Он двинулся на Кроули.

— Азирафаэль! Очнись! Это же я, Кр—

Удар меча был стремительным и нешуточным. Кроули едва отскочил, лезвие прошло в сантиметре от его горла. «Дьявол, дьявол, дьявол!» — пронеслось у него в голове. Ему пришлось вызвать собственное оружие — тяжёлый, чёрный меч из адской стали, холодный и бездушный.

Начался бой. Не поединок, не спарринг, а настоящий танец смерти. Они взмыли в задымлённое небо, и лондонские крыши стали свидетелями немыслимого зрелища: ангел и демон, шесть тысяч лет бок о бок, теперь пытались уничтожить друг друга. Стук клинков сливался с гулом разрушения, Кроули хрипло кричал, умоляя, взывая к тому, что осталось от его друга, но встречал лишь пустой, отполированный до блеска взгляд.

Силы были неравны. Азирафаэль, ведомый чуждой волей, был безжалостен и точен. Очередной удар отбросил Кроули, и он, пробив несколько перекрытий, с грохотом рухнул в подвал очередного разрушенного здания, оказавшись в груде битого кирпича и искореженной арматуры.

Прежде чем он смог подняться, перед ним возник Азирафаэль. Его белый костюм был запятнан копотью и кровью, лицо — каменной маской. Он занёс пламенный меч для последнего удара.

— Азирафаэль... — прохрипел Кроули, выплёвывая кровь. — Я знаю... где-то глубоко ты всё ещё там... Знай... я... прощаю тебя... Ты не виноват. Я люблю тебя.