Часть 1 (1/2)
Небеса, как это ни парадоксально, были местом, где ничего не происходило. Вообще. Это была не тишина библиотеки, полной тайн, и не мирная дрема уставшего от дел мира. Это была тишина пустого, только что выкрашенного зала для совещаний, в котором забыли включить свет. Азирафаэль, чья душа, если у ангелов есть души, состояла из уютного хаоса старых книг, винных погребков и мелодий забытых вальсов, ощущал эту пустоту как физическую боль.
Он сидел — нет, не сидел, ангелы не сидят, они принимают позу благоговейного ожидания — за безупречно белым, безупречно ничего не значащим столом и пытался сосредоточиться на документе под названием «Протокол предварительных мероприятий по оптимизации эсхатологических процессов (редакция 7.3)». Мысль о том, что где-то там, внизу, существовали улочки Сохо, где пахло дождём, жареными сосисками и надеждой, вызывала у него приступ такой острой тоски, что он едва не написал чернилами на идеально белой поверхности стола.
Именно в этот момент до него и дошло. Не сразу, конечно. Мысль, подобно упрямому ростку, пробивалась сквозь гранитный монолит его собственных благих намерений. Она была мала, хрупка и настойчива. Она звучала так: «Они снова взялись за старое. И, как ни печально, на этот раз всё обещает быть ещё более унылым, лишённым всякой жизни и обременённым избытком бюрократии в трёх копиях».
Второй Армагеддон. Не с огнем, мечами и кровавыми всадниками, а с подкомитетами, рабочими группами и бесконечными презентациями о эффективности Конца Света. Азирафаэль, который шесть тысяч лет верил в некую разумную, в целом добрую, хоть и запутанную, структуру мироздания, вдруг с ужасом осознал, что имеет дело с чистейшей воды менеджерами среднего звена, возомнившими себя творцами.
И тут же, как по закону подлости, за первой мыслью последовала вторая, куда более горькая. Она пришла не одна, а в сопровождении целого кордебета воспоминаний.
Вот они сидят в пабе в I веке, и Кроули, морщась, пробует очередное местное пойло, заявляя, что человечество явно нуждается в серьёзных консультациях по части брожения.
Вот 1941 год, церковь, и этот дурак, этот прекрасный, несравненный дурак, спасает от огня не только его, ангела, но и его книги, потому что знал — книги для Азирафаэля большая потеря.
А вот, казалось бы, совсем недавно, в книжном, они танцуют.
Он всё это променял. Променял на белую пустоту, на обещание вернуть ему то, чего он никогда по-настоящему и не хотел — статус полноправного, беспримесного ангела. Он предложил Кроули стать таким же. Словно предложил орлу снова стать яйцом.
«Что я наделал?» — прозвучало у него в голове, и на этот раз это был не вопрос, а приговор. Он собственноручно, с улыбкой и верой в План, разрушил единственное, что имело для него настоящую ценность за все шесть тысяч лет существования.
В это самое время, если понятие «время» имеет какой-то смысл в контексте вечности, демон по имени Кроули изо всех сил старался не справляться со своими переживаниями. Он делал это с демоническим, если можно так выразиться, рвением.
Его метод был прост и гениален: тотальное отрицание. Отрицание боли, отрицание тоски, отрицание той чёрной, зияющей пустоты, что осталась в мире после того, как лифт на Небеса забрал его ангела. Он отрицал это так яростно, что проводил по восемнадцать часов в сутки в том самом месте, где всё об этой потере кричало, — в книжном магазине A.Z. FELL & Co. В тот вечер он восседал — демоны не сидят, они восседают, даже на обычном стуле — в кресле за рабочим столом Азирафаэля. В руке он сжимал не бокал, а бутылку чего-то крепкого, взятого прямиком из ангельских, как он теперь с горькой иронией думал, запасов.