ГЛАВА 10. Очищение (1/2)

К горлу подкатил каменный комок, что никакими усилиями невозможно было глотнуть, чтобы напряжение хоть немного, но спало. Чувствую, как тело немеет и будто становиться не моим, в груди нарастает неприятное напряжение, плавно перетекая в тупую пульсирующую боль. На несколько минут мне становится тяжело дышать, что грудная клетка замирала на полувздохе и не желала отпускаться обратно.

(наконец-то)

(наконец-то, я что-то чувствую)

(я ещё жива)

А следующий день так и не наступил.

Для него.

Мы так и не поужинали вместе, всей семьей. Не пошли потом гулять по нашим родным улочкам и дорогам в свете уходящего дня, который ярко бы отражался на окнах соседних домов-многоэтажек. Так и не обсудили планы на выходные, а если верить словам мамы, то в пятницу папа хотел снова собрать нас всех вместе на даче и сделать шашлыки. Отдохнуть на природе, покушать вкусный шашлык, замаринованный мамой с нежностью, и ловко, мастерски пожареный на углях папой, подышать свежим воздухом, в сумерках прогуляться по темным аллеям вдоль хвойного леса. И болтать, обсуждать всё на свете, иногда даже не вникая суть разговора, только слушать родной голос, зная, что он рядом, живой и невредимый. Знать, что в любую секунду можешь взять его за руку, обнять со спины, поцеловать в щечку и сказать, как любишь и ценишь, забыв все ссоры и невзгоды, ведь это такая ерунда…

Но я уже никогда не смогу сказать, как сильно люблю его.

Хотя бы попросить нормально прощения за всё, что сделала, а не по телефону, стоя в пробке, где он толком не дал мне этого сделать.

(потому что точно так же винил себя, хотя не было за что)

Почему я не настояла и не приехала к нему?..

Ведь могла, хотела и была уже готова ослушаться, но по инерции, по привычке послушалась папочку. Потому что он так хотел, разве может быть повод резонней не ослушаться его?

— «Тогда заранее пожелаю тебе спокойно ночи. До завтра, пап.

— И тебе приятных сновидений. До завтра, обезьянка моя».

Боже, нет.

Я так хотела сказать многое. Столько хотела сделать, показать. Всё не так должно было закончиться.

Господи, а если бы мама так и не пришла ко мне на работу, не поговорила, и я не позвонила бы ему? Ведь этого разговора не должно было быть. Могли быть совсем иные последние слова.

— «Еще раз что-нибудь скажешь про Стаса, больше никогда меня не увидишь. Я вправе выбирать, с кем мне быть, и не смей осуждать мой выбор. Захочу, буду встречаться сразу с десятерыми мужчинами одновременно, и поверь, никто не будет на меня как-то влиять. И уж тем более ты».

Моё лицо так скривилось от боли, что зубы обнажились и крепко сомкнулись, сердце медленными, но твердыми ударами отбивается об ребра. В сущности, как обычно, качает кровь, чтобы я жила и чувствовала, но по ощущениям кажется, что орган разрывает, бьет несчастными ударами, чтобы прикончить меня изнутри на месте.

Или же наоборот заставить почувствовать, что я всё ещё жива.

Раз чувствуешь, значит живешь, по крайне мере, существуешь.

Ярче всего это осознаешь и ощущаешь только через боль.

Господи, как же мне больно.

(так почему же я сдаюсь?..)

Я не хотела, чтобы всё это произошло. Не хотела ругаться с папой, даже не думала. Это какое-то несчастное недоразумение! Просто дурацкое стечение обстоятельств. Мой папочка, мой настоящий, самый лучший друг, если мы и ругались, то и мирились быстро! По-другому у нас не бывало и быть не могло! Но больней и ужасней всего осознавать, сколько драгоценного времени было потерянно в пустую. Времени, которое можно было разделить с ним, вместе со своей семьей. Почему я сама ему не позвонила, а ждала звонка от него? По привычке? Из-за вредности и не угасшей злости? Папа всегда звонил мне два, а то и три раза в день, могло быть и чаще. Он звонил так часто сам, что мне и в голову не приходило позвонить ему самой.

Неизменный один звонок утром и вечером, как некий ритуал, который папа не мог нарушить. Это была его роль, что мне, что Вадиму всегда звонил именно он, а не мама.

(если звонила мать, значит случилось действительно что-то страшное)

(или же ей нужно что-то прикупить к столу, потому что она забыла)

Поэтому подсознательно, но я всегда ждала его звонка. Это мог быть короткий разговор всего на минуту с парой реплик или же беседа, которая могла растянуться на пару часов при условии, что мы не виделись давно, и накопилось много новостей. Если по какой-то причине папочка не мог позвонить утром, то он обязательно звонил во время обеденного перерыва, если я была на работе. Но никогда он не пропускал вечерний звонок, обычно, который был около девяти-десяти часов вечера из-за того, что я могла поздно вернуться опять-таки с работы, хотя сам он был жаворонком и ложился довольно рано.

Но только после того, как пожелает мне спокойной ночи и удостовериться, что со мной всё нормально.

Что меня никто не обидел.

Слёзы незаметно начали подкрадываться, я сильно зажмурила глаза, чтобы не выпустить ни одной соленой капли; от напряжения даже ладони сжала в кулаки, словно пытаюсь сдержать некого оголодавшего зверя, которого уже сдерживала очень долго. Живот скрутило судорогой, как, впрочем, и всё тело, которое последнюю неделю почти не напрягалось.

А оно всё пытается вырваться.

Оковы задрожали противным металлическим звуком, будто за дверью моей комнаты.

— «Зачем что-то чувствовать, разве не лучше остаться в этом состоянии? Ведь так хорошо… Ни боли… Ни вины… Ни слёз… Вспоминать прошлое и спокойно дышать…» — приятно шепчет голос где-то глубоко внутри, куда никогда не заглядывает человек по собственной воли. Пытается своими ласковыми, но липкими объятиями, как из трясины, обнять и затянуть дальше в темноту. Утопить зверя, который рано или поздно, но выберется из клетки.

Однако воспоминания того времени крепкой хваткой, как адского цербера, вцепились в меня и не хотели отпускать. Словно наяву клыки вонзились в мою бледную кожу в области груди и вот-вот из меня рекой брызнет ало-бардовая кровь. Затемняя глаза кровавой пеленой жгучей боли и вины, позже перекрывая дыхательные пути, что в тот час я захлебнусь.

(может, Кроули так и видит, когда показывает свой истинный лик?)

В первый день не заметила отсутствия таких «мелочей», как звонок от папы. Точней заметила, но была даже рада, что он не позвонил и не вынуждал меня отвечать, хотя думается мне, что из-за вредности я бы все равно не взяла трубку.

(на первый, возможно, и на второй, но точно бы ответила на третий звонок)

На второй день тревожное покалывание и волнение начало меня донимать ближе к вечеру. Будто что-то не так, чего-то не хватает, а злость и девичья вредность остыли, уступая место раскаянью и бесконечному стыду за своё поведение, давая потребность немедленно извиниться.

Так почему же я так и не позвонила первой?

Потому что хотела, чтобы было всё как прежде, чтобы это он позвонил мне первым, услышать его привычную, но такую родную и теплую реплику:

— «Привет, обезьянка! Как твои дела?»

Просто хотела, как по щелчку, по волшебству, чтобы всё было как обычно. Он звонит первый, а я отвечаю и сразу же извинюсь, папа прощает и всё хорошо. Он всегда меня прощал, за любую пакость в детстве вместе с Вадиком, за любое случайно брошенное грубое слово в юности. Злился, обижался — это слишком громко сказано. Недовольно кривил мину, но прощал, а ещё через час и вовсе будто забывал о неприятном инциденте.

Я хотела и ждала, а он всё так и не звонил.

И упускала тем самым драгоценное время.

На третий день я, как запертая львица в клетке, металась из стороны в сторону в своем кабинете и всякий раз на кого-нибудь огрызалась и чуть ли не бросалась, если меня посмели отвлекать и хоть как-то тронуть. Адалин по несправедливости досталось тогда больше всех, она же не виновата, что вместе со мной делила один кабинет, а порой не только его. Она как настоящий друг делила со мной многие мои переживания и уже в первый день знала всё до мелочей, хотя я не просила мне как-то помочь. И терпела мои выпады, пока они не начали выходить за рамки доступного, не только в личном плане, но и в профессиональном. К счастью, моя подруга не из робкого десятка и на обеде дала мне ясно понять, что так продолжаться не может, в прямом смысле лицом ткнула в проблему, которую я сама себе понапридумывала. Сказала простую истину, которая была мне необходима, чтобы самой что-то предпринять и сделать.

— «Яна, хватит себя мучить! Позвони первой сама, в конце концов, не маленькая уже! И перестань на всех наезжать… и на меня в первую очередь… задолбала уже немного всех».

Так почему же, если не к себе, то не прислушалась к своему другу? Почему снова не позвонила первой?

Вечером того же дня, взяв трубку и набрав папин номер, я подняла большой палец правой руки, но так и не нажала на зеленую кнопку вызова. Меня разом парализовал страх и неуверенность.

Может, папа не звонил мне, потому что обижен на меня?

(ну, а как ещё могло быть!)

На него это очень не похоже. Если бывали ссоры, пусть и не такие крупные, как эта, он всё равно каждый раз звонил, хотя бы вечером, чтобы узнать, как прошел мой день и пожелать мне доброй ночи.

Я вдруг осознала, что боюсь ему позвонить. Поняла и искренне была поражена, что до этого папа никогда не был в обиде на меня, не злился, чтобы не позвонить, поэтому все мелкие ссоры не считались. Они не мешали тогда набрать мой номер, как сейчас. И меня до дрожи это ужаснуло.

Из-за чего снова потеряла драгоценное время, которое оставалось крупицами.

На четвертый день, измученная и вся изможденная после бессонной ночи из-за накрученных мыслей в голове, у меня уже не осталось сил, чтобы как вчера быть на взводе. Навалилась бесконечная усталость и какое-то смирение. За ночь мне хватило времени, чтобы всё принять по несколько раз, столько же раз обдумать последующие действия и решение, которое на рассвете всё же соизволило прийти. Впрочем, если буквально судить, то оно само пришло ко мне на обеде, даже на полчаса раньше.

Я думала позвонить маме и узнать, насколько всё плохо, полностью услышать масштабы моего отвратительного поведения на прошлых выходных. Может, усталость ещё тяжелей взгромоздилась на мои плечи, потому что я не знала, чего ожидать? Хотя бы примерно. Папа никогда на меня не обижался и его молчание в виде безжизненного аппарата связи убивало вместе с ожиданием чего-то.

И снова непонятно чего:

либо неизбежности,

либо надежды.

Теперь я знаю, что пришла именно надежда. Мама никогда по пустякам — не могу припомнить случая, когда такое бывало — не вмешивалась в наши отношения. Пожалуй, этого никогда и не требовалось.

Мы были так похожи, понимали друг друга с полуслова — нам не нужен был кто-то ещё.

Когда очередной потерпевший скрылся из моего кабинета, Адалин, поздоровавшись с моей мамой, сама тактично вышла следом. Наш разговор не был долгим, от силы пятнадцать минут с натяжкой.

В девстве это некая холодность в её общении и чересчур эмоциональность во время злости, к слову, за не убранный мусор на столе или ещё за что-нибудь, всегда меня задевало, а порой и до глубокой детской обиды. Может, поэтому я больше тянулась к папе, который всегда улыбался и почти никогда не повышал голос, хотя всё равно любила своих родителей одинаково сильно, несмотря ни на что. Впрочем, это давно перестало меня как-либо трогать, наверное, с класса четвертого. Просто со временем, по мере взросления начинаешь понимать, что твой родной человек такой и его никак не изменить. И надо ли? Ведь именно таким мы его любим. Тем более с возрастом приходит понимание, что мама никогда не была злой. Строже, серьезней, вспыльчивой, чуть высокомерной и сложней, справедливой — да, но никак не злой. Просто в сравнении с папой этот контраст между ними резко бросался в глаза. Будучи взрослой, я пришла к выводу, что мама, как папа любил говорить за её спиной, «очень смешная» и нет у неё чувства юмора. Что ж, не могла не согласиться, потому что мама действительно такая, хотя на первый взгляд и не скажешь. Да и на второй тоже, моя мать из таких типов людей, с которыми надо обязательно пожить бок о бок, притереться, чтобы понять на самом деле, что она за человек.

Тогда она пришла такой же. Собранная, цепкий взгляд, выдаваемый неглубокими морщинами, будто требуя дисциплины во всем. Даже одета была по-деловому: невысокий, но удобный каблук, черные широкие брюки, кремовая блузка и поверх серый с еле заметными узорами легкий плащ. Неяркий макияж, чтобы придать свежести лицу, а золотистые волосы, которые были ниже плеч собраны в простой, но элегантный хвостик. Очки с металлической черной оправой и с прямоугольными стеклами строго блеснули. С моей формой я чувствовала себя как-то нелепо, что рабочий стол и высокие папки на нем служили неким щитом от её требовательных глаз — идеала во всем и при любых обстоятельствах. Почти что её девиз по жизни. Я же была всегда проще, что в одежде и во многих отношениях, как папа.

(а вот Вадим был как мама, даже он умудрялся критиковать мой стиль в одежде!)

Я по привычке будто вернулась в девство, ожидала какого-то выпада со стороны мамы. Они и тогда не были редки. Иногда создавалось стойкое ощущение, что мама приходила ко мне домой, чтобы только покритиковать: то не так приготовлена еда, то не так поглажена одежда, и она всё равно местами осталась помятой, то уборка некачественная. Хотя всё относительно было в порядке! Папа был уверен, что она где-то во внутреннем кармане прячет лупу, чтобы в любом случае найти какой-нибудь изъян. Конечно, она всё это делала не из-за вредности, просто по-другому мама не умела давать советы и даже хвалить. Похвалит и тут же изъян, который со временим нужно обязательно исправить. К этому привыкаешь и реагируешь только легкой, но теплой усмешкой. Но стоит отметить ради справедливости, что она не придиралась к тому, как обставлены вещи, комнаты, а тем более кухня. Спокойно только спрашивала или переспрашивала, где что лежит, признавая меня хозяйкой и мои права.

Почему будто в девство? Да потому что именно тогда меня пугали и обижали её критика и придирки, порой иногда очень резкие. Но это чувство сразу пропало, когда моя мать спокойно села напротив меня и стала говорить.

Никакой критики, никаких претензий и возмущения за то, что натворила и наговорила при последней встрече. Напротив, её ровный, глубокий и бесстрастный голос принес какую-то ясность и подобие покоя в душе. Она рассказала, что папа тоже очень расстроен нашей ссорой, что он и не думал на меня обижаться и в тот вечер хотел ко мне приехать, но мама отговорила его. Что он все эти дни хочет мне позвонить, но не может заставить себя набрать мой номер, боится, что я обиделась на него и не хочу больше видеть и слышать. Однако когда мама закончила говорить, мне стало ещё тоскливей и ясность улетучилась в миг. Стало больно и противно от одной мысли, что я заставила так подумать папу, что он испугался

(мой папочка никогда ничего не боялся!)

позвонить собственной дочери. Было холодно, что мурашки прошлись по телу, а дыхание стало прерывистым, тихим и глубоким. Хотя в кабинете окна были закрыты, и было тепло, что до прихода мамы я сняла китель и повесила на спинку стула.

Мне в один момент стало так тошно от себя самой, что я не заметила, как мама подошла ко мне сбоку и обняла, прижимая мою голову к её груди, что тогда отчетливо пару раз услышала, как бьется её сердце. И также пропустила, как мои руки замкнулись за её спиной и моё тело по инерции прижалось сильней.

Объятия с мамой не были так привычны, как папины, но если это случалось, то они были самыми теплыми и крепкими, что казалось, защитят меня от всего мира, от любого кошмара и беды. Она нежно гладила меня по голове, а я глотала соленые слёзы от жгучей вины и стыда, но так и не расплакалась при ней. Мама никогда этого не любила, предпочитая строгим голосом подбодрить, что ничего страшного не случилось и плакать не надо, что плачут только слабые, а мы у неё сильные детки. Да и мне тогда казалось, что проявлять слабость перед

(мамой)

родителями — уже непозволительная роскошь.

Только мы разомкнули объятия, как я тут же схватилась за телефон и хотела позвонить папе, но мама остановила меня, перехватив мою руку и покачав головой. Думаю, она знала, чем закончится наш разговор, после чего я буду точно разбитой, а ведь тогда была середина рабочего дня. Тем более, мама перечислила аргументы, что я на работе и лучше пойти на обед, отдохнуть, что папа отъехал по делам и занят, отвлекать его не стоит; что будет правильней позвонить ему, когда я буду дома и в тишине. Мне столько всего хотелось обсудить с ней, но обеденный перерыв наступил, меня ждала Адалин и ещё один «близкий» коллега, а маму, оказывается, Андрей Валериевич, который успел с ней столкнуться, когда она шла ко мне. Было уместней и мудрей не мешать начальнику поболтать с мамой, тем более, они же вроде как давние друзья и давно не виделись, наверное, много чего накопилось для разговора. Так и помню, как они вместе отдалялись от отдела, а я, проводив их тоскливым взглядом, пошла в противоположную сторону кафе, чтобы набраться сил.

Как назло, в тот день, попала в пробку, именно когда спешила очень домой, чтобы нормально поговорить, а главное помириться с папочкой. Не выдержала. На двадцатой минуте поняла, что застряла надолго и решила позвонить прямо за рулем. Папа никогда этого не одобрял, сам трубки не брал, когда вел машину. Понадеялась, что он не поймет, что я всё ещё не дома. Как это было наивно.

Честно, эти гудки после пропущенного звонка им были как пощечина, что я ещё минуты две сидела, словно вкопанная, и не могла понять, что же произошло. Тупо уставилась на телефон в раскрытой руке, будто впервые увидела.

Он всегда брал трубку.

С первого раза.

Но потом я решительно снова набрала его номер и лишь сильней сжала телефон в руках и напряженно, снова начала слушать протяжные гудки. Терять всё равно было нечего. Застряла в пробке надолго, тем более, ничего не измениться, так и так собиралась звонить и поговорить, и если бы не этот долбанный затор, то была бы уже дома. Я уже готовилась к тому, что и второй мой звонок будет не услышан. Мелькнула мысль, что позвоню ещё раз, а потом подожду. Вдруг он занят или телефон на беззвучке? Хотя помню, как неприятные мысли крутились, что «он банально не хочет брать трубку и разговаривать со мной».

Но этого не могло быть.

Ведь мама сказала, что папочка сам хочет со мной поговорить, но боится.

Однако все догадки и раздумья вылетели из головы, когда на предпоследнем гудке я услышала долгожданный и чуть запыхавшийся голос в конце провода.

Это было так волнительно и даже чуточку страшно услышать родной голос спустя столько дней, когда только этого и желал. Не было ни злости, ни обиды и враждебности, которые накрученные мной в моей же голове не давали позвонить раньше и услышать смех, усмешку и даже мимику лица! Только стоило ему улыбнуться, нахмурить глаза или встать со стула, что тот скрипнет на заднем фоне, — я всё видела, как живое кино, словно стояла с ним рядом, а не по телефону разговаривала.

Плакать пред родителями, когда ты уже взрослая — непозволительная роскошь.

Мой один из немногих железных принципов. Я никогда не любила расстраивать как-то родителей, и что в девстве, что потом в подростковом возрасте старалась не делать опрометчивых поступков. Обдумывала каждое своё действие, когда друзья наоборот или иногда я сама считали «что в этом такого?». Если мама незлобно возмущалась, то папа от моих слёз по-настоящему расстраивался, но никогда этого не показывал.

Не сдержалась.

Я просто не смогла сдержать слёз и ту вину, что давила на меня изнутри. Как только начала извиняться, то перед глазами быстрой перемоткой неприятных картин стали проноситься моменты того злополучного вечера. Слёзы сами собой брызнули из моих глаз.

«Если заплачешь ты, то заплачу и я».

Господи, это и тогда сработало! Умом понимала, что папа не заплачет, по крайне мере, физически, но по привычке я и правда стала успокаиваться и под конец разговора искреннее улыбалась и смеялась. И со счастливой улыбкой, но очень уставшей повесила трубку и вернулась домой. И через час так же быстро заснула. Почти со спокойной душой, ведь я выполняла свою миссию и померилась с отцом. Только неприятный осадок остался, что это произошло по телефону. Но ведь завтра наступит новый день и всё будет хорошо, что предстоящая тяжелая работа не могла испортить мне настроение.

«Я должна была поехать к нему, чтобы увидеться в последний раз».

Должна была плюнуть на его слова и приехать.

Но как умница-дочка послушала отца и поехала домой.

Ведь он так сказал, я не могла ослушаться.

«Это злая шутка? Или ошибка, со мной такое не могло произойти. Просто кошмарный сон. За что? Что я сделала не так? Где так согрешила, что кто-то или что-то решил нанести мне такой удар под дых, подкосив меня на всю оставшийся жизнь».

(за что?! почему я?!)

Грудь сильно заболела, что создалось ощущение, что кто-то на неё сел и теперь резко начал давить, словно невидимые руки хотят сломать мне ребра. Дыхание сперло. В душной комнате, которая не проветривалась почти неделю, мне катастрофически не хватало воздуха, что я широко открываю рот. Вдох-выдох, вдох-выдох. Плечи быстро отпускались и поднимались. Одну руку ложу на грудь в области сердца, будто и правда проверяю, никто ли не сидит на ней, другой опираюсь об спинку дивана, сжимая пальцами мягкую материю, чтобы приподняться. Тело ноет. Что и следовало ожидать, когда последнюю неделю то и делала, что неподвижно лежала

(даже позу почти не меняла)

и тупо пялилась на потолок.

Голова начинает кружиться, стоило мне принять сидячее положение, виски пульсировали, что жилка проявилась. Что-то изнутри так и рвется наружу. Дыхание становится совсем прерывистым и из меня вылетает первый хриплый всхлип. Отдаю последние силы, чтобы сдержать бьющиеся наружу слёзы, пытаюсь восстановить дыхание. Резко вдыхаю и будто на несколько минут задерживаю воздух в легких, слёзы заблестели на глазах, и когда громкий, утробный полустон-полувсхлип вырывается из горла на всю комнату, то чувствую, как первая влажная дорожка освежила моё лицо, будто от пыли и грязи, которые успели скопиться за неделю.

Боже, как же тяжело дышать.

(как же тяжело жить)

На следующий день папа не позвонил мне утром, но я уже не переживала.

Знала, что если он занят, то точно позвонит мне в обед. Спросит, как у меня дела, и уточнит, во сколько я приеду домой. В настоящий дом, там, где всегда было моё сердце.

Рядом со своей семьей.

Кровь прилила к голове, что притупило мой слух, но я всё равно приглушенно услышала свой рев отчаяния и боли, которые буквально разрывают меня на части. Очень жарко и душно. Чувствую, как слёзы и сопли заливали моё лицо и глаза, что стало всё вокруг размыто и расплывчато.

Но в обед позвонила мама.

«Наверное, сейчас попросит, чтобы я прикупила чего-нибудь к столу», — мельком подумала тогда, с улыбкой отвечая на звонок, которая мгновенно же пропала.

Мама плакала.

Это то же самое, что синоним к словам неописуемый ужас.

Мне никогда ещё не было так страшно. Потому что подсознательно я уже поняла, что произошло.

Мамочка редко плакала, и когда это происходило, больше создавалось ощущение, что она плачет от «вселенской» несправедливости и раздутой из ничего обиды, которой на самом же деле не было. Минутная слабость, как у любых других женщин, позволяла себе изредка всплакнуть и через час другой забыть, что вообще плакала от такой ерунды. В конце концов, любому ребенку становиться плохо, когда его мама плачет, потому что незримо, но крепкие узы всегда их связывают. Но не тогда.

Она рыдала по-настоящему, горькими, неконтролируемыми, граничащими с истерикой слёзами и не могла нормально выговорить ни слова, только и делала, что повторяла моё имя. Я не заметила, как стала кричать в трубку, чтобы она немедленно объяснила мне, что же случилось. Не заметила, как сама уже заплакала, а мой голос дрожал. И замерла, стоило мне услышать слова, которые навсегда отпечатались в моей памяти её заплаканным и срывающимся голосом:

— «Яна… тромб… тромб! У Микаэля сегодня… днем… тромб оторвался… сердце… Его нет… мгновенная смерть».

От этих воспоминаний я завыла. Завыла, как раненный и потерянный зверь. Всё правой рукой щупаю свою грудь, будто пытаюсь нащупать открытую рану, чтобы хоть как-то попытаться унять эту жуткую боль внутри. Закрыть руками, зашить, забинтовать, хоть что-нибудь, но чтобы не было так больно! Виски разрывались на части, вот-вот казалось, что по лбу потечет, как и из всех щелей, вместе со слезами теплая кровь, перекрывая реальность; когда боль не отрезвляет, а отправляет в небытие.

Ещё немного, и я, наверное, умру.

Человек ведь не может столько вынести!

Господи, как же больно.

(больно, как в тот день)

Дальше всё смутно. Плохо помню, наверное, мозг перестал нормально воспринимать дальнейшую информацию, а тело лишь выполняло механические, привычные действия. Совершенно не помню, как доехала до дома, за то отчетливо перед глазами сохранилось, как только с четвертого раза удалось открыть машину. Руки так дрожали, что ключи падали на землю несколько раз. Кажется, за секунду преодолела семь лестничных пролетов, потому что не могла остановиться и на минуту, чтобы дождаться лифта. Дыхание сбилось, легкие горели. И только утешительная последняя надежда билась в голове, когда мне все же пришлось остановиться и подождать несколько мгновений прежде, чем откроют дверь и впустят внутри.

«Это какая-то ошибка».

«Его успели откачать».

«По-другому быть не может, у папы всегда было отменное здоровье».

«Он не может умереть!»

«Он жив!!!»

Без понятия, кто открыл мне дверь. Скорей всего, не обращая ни на кого внимания, я просто оттолкнула его или её и влетела в квартиру. Если это так, вероятно, дверь открыла мама или Алиса, потому что Вадима просто так не получилось бы сдвинуть с пути.

Он бы меня остановил.

Не дал бы мне резко это увидеть.

Голова ужасно распухла. Буквально. Ещё немного воспоминаний и одна тележка больных мыслей, и мой мозг взорвется. Но я уже не могу остановиться. Возможно, жизнь с Винчестерами или это уже влияние Кроули, но сделало из меня мазохиста. Но есть что-то ещё. Мне это нужно. Чувствую, что нужно всё вспомнить, именно сейчас, до конца, как бы мне ни было больно, как бы ни было тяжело дышать, и кажется, что ещё чуть-чуть, и я задохнусь, потому что не смогу нормально вдохнуть воздуха.

Нужно всё вспомнить до конца, иначе я не выберусь из этого состояния в одиночку.

Иначе конец.

Чтобы не погибнуть, нужно почувствовать боль.

Если не чувствовать ни боли, ни вины, значит мне всё равно, значит, я всё равно, что внутри мертва. Только вопрос времени, когда и моё физическое тело погибнет.

Боль делает меня всё ещё живой, а не безжизненной тряпичной куклой, которой всё равно, что с ней будет.

(которой плевать, что Кроули сделает с ней)

Заставляет чувствовать.

Я упала. Нет, меня кто-то поймал, и на этот раз я помню, что это был мой брат. Упала от шока, даже не успела за сердце схватиться, как резкая боль в области груди подкосила и так мои ватные ноги. Он лежал на диване в гостиной. Если бы не эта толпа людей, которая столпилась вокруг него и не белая простыня, полностью покрывавшая его тело, то можно было бы решить, что он просто спит. Просто прилег после работы, решил подремать, а мама накрыла его до подбородка мягким пледом, чтобы ему было уютней.

Но лица не было видно.

И это был большой лоскут из белой ткани, а не любимый папочкин синий плед со звездами.

Только макушка с черными волосами виднелась, с еле седыми проблесками на свету.

А Вадим всё так же крепко держал меня, и где-то, словно издалека, услышала голоса мамы и сестры.

И пронзающий крик, до самого сердца. Душераздирающий и полный ужаса, что пробивает до нервных окончаний и костей. Крик, который заставляет задержать дыхание и замереть от страха. Страха того, насколько же этому человеку больно, что чувствуешь на собственной коже.

(разве это возможно, что человек может издавать такие звуки?)

Только через минуту понимаю, что это не из воспоминаний. Это я кричу, здесь и сейчас от поглощающей меня горечи и агонии. Тело пробивает жуткая дрожь, как при припадке, дыхание сбилось настолько, что я начала задыхаться. В комнате было уже не просто душно, здесь не было больше воздуха. Он закончился, пока я пыталась через судорожные всхлипы и безнадежные вздохи восстановить свой дух.

Ничего не вижу. Глаза сильно опухли, слёзы, не переставая, лились из меня горячим и соленым потоком. Собираю последние силы, как перед последним рывком. Если не сделаю этого сейчас, то, правда, задохнусь. Просто захлебнусь в собственных слезах и соплях, а духота в комнате завершит дело. Прикрою глаза и больше никогда не открою. Слабость во всем теле из-за того, что в последнюю неделю я нормально почти не питалась, в полной силе дает о себе знать сейчас. Грудь уже не просто болит, там всё горит, и чувствую, что в глазах мутнеет не только от слёз.

Встаю на колени, вся сгорбившись, трясусь от судорожных вздохов и руками опираюсь об мягкую спинку, пальцы жестко сжимаются, чтобы удержать массу ослабившего тела и не повалиться обратно. Широкое окно было за диваном, только руку протянуть, повернуть ручку, дернуть, и холодный уличный воздух заполнит душный вакуум.

Я не сразу это поняла, но подсознательно выбрала эту комнату именно из-за окна. После того, как Кроули попытался меня изнасиловать, я просто физически не могла оставаться «там» даже на несколько минут, а на кровать и тумбочку вовсе не могла взглянуть. И когда стала искать себе другое подходящие «жилище», желательно чем дальше от кабинета Дьявола, тем лучше, то не стала рассматривать второй этаж и сразу перешла на первый. Было немало комнат, которые мне подходили по всем параметрам. Есть одна спальня, самая крайняя в восточном крыле особняка, и там даже была кровать и большая ванная. Но был большой и непозволительный минус, и осознала я это, когда впервые открыла окно в своей комнате, как гром среди ясного неба.

В той комнате, на длинном, но на узком роскошном окне не было ручки.

Её нельзя было открыть изнутри.

Пусть это рассуждения из области сладких фантазий и грёз, но мысль, в случае чего, что я смогу открыть окно и выбраться из дома, согревала моё сердце лучше, чем теплый камин в холодную осень. Когда живешь в особняке Короля Ада, любой запасной план, пусть даже «убогий и глупый», как бы обязательно выразился Кроули, но приятно иметь в запасе.

Иногда самый простой и, на первый взгляд, безнадежный вариант может спасти жизнь.

Я не раз в этом убедилась вместе с братьями.

Стоило моей правой ладони сжать гладкую, продолговатую и белую ручку окна, как я тут же повернула его по часовой стрелке влево и кое-как дернула на себя. Будто последние силы истратила на то, чтобы открыть окно, но дальше мне больше ничего не пришлось делать. На улице был такой сильный ветер, что своим порывом оно само распахнуло дверцу окна, что та несильно ударила меня по руке и плечу.

Легкие стремительно вдыхают в себя свежего и холодного воздуха, обжигающего, но так необходимого. Ветер сразу обдувает лицо, что даже бьет своим ледяным прикосновением, но таким приятным, а слёзы лишь усиливают эффект. Оно словно придало мне немного сил, что я приподнимаюсь и сажусь на подоконник, чтобы всем телом почувствовать пронзающий холод.

Но не чувствую.

В груди всё ещё горит чудовищный огонь, а судорожные всхлипы и вздохи не дают в полной мере вздохнуть в себя чистого и холодного, как лёд, воздуха. Изнутри снова вырывается стон, и больше никак не сдерживая себя, начинаю надрывно и громко реветь.

Начала выть от боли.

Зверь, что так стремительно пытался выбраться из клетки, разорвал свои оковы, металлические прутья разлетелись во все стороны, как щёпки. И никакое это не чудовище, а всего лишь раненный волк, хищник, который, не зная, куда деть

(себя)

своё отчаяние и горечь потери, раздирающую душу и боль внутри, воет, словно рассказывая свою грустную историю. И никакая привлекательная клетка из трясины и ласкового голоса, как колыбельная, больше не сможет заставить его молчать. Больше он не даст себя поймать и забыть, как нечто ненужное.

Как нечто, что только причиняет смертельную боль.

Но заставляет жить и помнить.

Господи, всё повторяется, как тогда.

Меня почти затянуло в эту трясину, но только чуть позже. После его смерти, а не отца. Но должно было тогда, но он был рядом и не дал. Они все были рядом и не дали мне увязнуть в болоте беспамятства и бесчувственности. Словом не дали мне ненамеренно убить себя.

После похорон отца во мне что-то отключилось. Только временами из глаз неожиданно могли пойти слёзы, но без истерик и эмоций, словно звук был выключен. Я перестала есть, перестала нормально спать. Мне просто не хотелось, не могла себя заставить, даже успокоительные не помогали, а алкоголь отталкивал, и совершенно не было желания его вливать в себя литрами. Похудела, лицо резко осунулось, милые щечки пропали и вечные круги под глазами, как «живой зомби», кажется, он так тогда выразился. Если бы не работа, не приводила бы себя в порядок, даже элементарно в душ сходить, вообще никуда бы не выходила из дома, что и делала, как только представлялась возможность. Это ужасно, эгоистично и отвратительно, я даже не могла заставить себя поехать к маме, а ведь ей было также плохо и больно, как и мне, если не хуже. Не могла заставить позвонить Вадиму и Алисе, чтобы узнать, как они, им тоже было больно и страшно от потери близкого человека. Я ничего не могла заставить себя сделать. А только точно так же, как полчаса назад, неподвижно лежала и пялилась на потолок.

Я не могла себя заставить.

Но они всё равно приехали и помогли.

Моя семья меня спасла.

(а я даже скромно не поинтересовалась, как у них дела)

Сначала стала приезжать мама после моего недельного отсутствия, ведь я не отвечала на её звонки, чтобы хотя бы сказать, что держусь и в целом «живу» дальше. Думала, что будет возмущаться и злиться только за то, что заставила её ждать пятнадцать минут за дверью, прежде чем все же соизволила встать с кровати и открыть, молчу про то, что не отвечала на звонки и не перезванивала. Но вместо этого, она облегчено вздыхала, прерывисто обнимала меня, ощупывала, нервно проговаривала «почему ты почти ничего не ешь» и «почему второй день не ходишь в душ». А мне было всё равно, что мать рядом, что её нет — мне было ни холодно, ни жарко.

Мне было никак.

И тогда она сказала простую истину, которую я поняла только сейчас, рыдая в открытое окно под порывами ледяного ветра и заходящего солнца.

— «Яна, ты заболела».

Нет, мама, я не просто заболела.

А как уже многие и бесповоротные годы больна.

И боюсь, что болезнь перешла в хроническую форму.

Я больна, потому что так до конца и не смирилась со смертью близких людей, а лишь с каждым годом больше смакую вину и тоску, временами выражающиеся болями в области сердца, как и по всему телу. Самое страшное, что я не стремлюсь вылечиться и лишь больше упиваюсь своей болезнью.

И всё же, какая великая вещь — время.

Конечно же, восстановиться после этого сразу нельзя. Но время идет, поэтому она и великая, что создает иллюзию, будто теперь всё хорошо. Да, любая смерть оставляет свои следы, раны и рубцы, во мне же это выразилось тем, что после смерти отца и жениха, пропали во мне легкость и беззаботность, что были так присущи моему характеру и выделялись во мне ещё с самого детства. Папочку это всегда умиляло, маму временами раздражало, а Вадим и вовсе этого не замечал, пока оно не исчезло, потому что воспринимал, как должное. Мне не впервой было слышать от окружающих, будь это просто знакомые, коллеги или друзья их недовольное, иногда и вовсе злобное бурчанье в мою сторону:

— «Повзрослей уже, Шварц».

— «Да что ты всё время улыбаешься! Будь серьезней»!

Улыбка не исчезла с моего лица навсегда, но стала намного реже появляться и только по-настоящему, когда мнимое ощущение счастья достигало своего пика. Не было больше чувства беззаботности, некой легкости и теплоты, когда знаешь, что всё будет хорошо. Никогда после его смерти я не испытывала этого ощущения. Наоборот, было такое впечатление, что на плечи водрузили столько всего, что серьезность и сдержанность, что не особо были присущи мне, сами образовались на моих чертах. С другой стороны, это было ожидаемо, с каждым последующим годом больше ответственности и обязанности становились за и на мои плечи. Безусловно, после их смертей было столько замечательных дней и событий, жизнь продолжала идти своим чередом, и казалось, что прошлое позади, где и должно быть.

Вот именно.

Только казалось.

Я не смогла оставить прошлое, и теперь оно разъедает, как кислота меня изнутри вот такими срывами и стрессами.

Апатией.

Депрессией.

Всего лишь вопрос времени, когда от меня ничего не останется. С таким диагнозом долго не живут, когда человек сам не видит и не желает своего будущего; когда человеку плевать, что завтрашний день может не наступить. Да и если посмотреть на мою жизнь, я сама укорачиваю себе время всеми возможными способами.

Руки немеют, из каждого моего судорожного вздоха вылетает небольшое облачко пара, но кожа не чувствует на себе стужи. Слезы всё так же заливают теперь уже холодные щеки, создавая невероятный контраст. Горло саднит, в груди ужасно болит, кажется, что сердце и легкие вот-вот не выдержат такого напряжения и просто остановятся. Пытаюсь восстановить дыхание.

(успокойся, дыши глубоко и ровно, давай, ангелочек мой, это не тяжело)

Вдох-выдох. Неприятные спазмы в груди и дыхание снова прерывается, перед глазами вновь всё плывет, и проносятся дни минувшего, из-за чего слёзы с новой силой брызнули, обжигая, причиняя нескончаемую боль по всему телу.

Мама, словно мне снова два года, кормит с ложки; она всё время спрашивает, как у меня дела и что делала сегодня по дому. Я не вырываюсь и не огрызаюсь, а лишь с благодарностью принимаю еду и пытаюсь поддерживать разговор, но очень тяжело. Это уже было после смерти Стаса. Тогда ещё не до конца оправившись и не отойдя после смерти отца, у меня была глубокая депрессия, после которой наступила полная апатия. Достигнув своего апогея, что я перестала выходить на работу и могла не есть днями. И так ослабла, что с трудом ем с ложки, но очень рада, что вернулся хоть какой-то аппетит.

Вадим дает мне пасс, легонько передавая в руки баскетбольный мяч. Я искренне смеюсь впервые за последнее время и всё равно широко улыбаюсь, когда мяч даже не долетел до кольца и звонко отбился от земли. Быстро появляется усталость и отдышка. Из-за язвы не получается играть во всю силу и быстрей набрать вес обратно, но впалые щеки почти пропали и это было чудесно.

Алиса, аккуратно, чтобы я не обожглась, передает мне чашку горячего чая. Все как я люблю, с земляникой и чабрецом, без сахара. Мы сидим на крыльце загородного дома, на улице середина апреля и уже нет снега, непривычно тепло для этого времени года. В мае минует год, как с нами нет папы. Сестра увлеченно рассказывает какой-то казусный случай на работе, а я внимательно слушаю и киваю, временами вставляя свои реплики. Мне хорошо и приятно с ней общаться, но всё же есть небольшой дискомфорт. Мы с Алисой не были так близки, как с Вадиком, поэтому такие увлеченные разговоры без затяжных пауз были мне в новинку. Всё-таки сказалась большая разница в возрасте в девять лет и слишком разные характеры.

Разговор резко прерывает Марианна, которая задорно хохочет и тут же показывает за своей спиной, как Надя, её младшая сестрёнка, перемазавшаяся вся в земле и грязи стала похожа на маленького негритёнка, державшего в руках засохшие прошлогодние ветки от кустика. Я сильно от неожиданности прыснула, что умудрилась разлить половину чашки, Алиса же недовольно отчитывает старшую дочь, что та не уследила за младшей, и, осторожно беря на руки трехлетнего ребенка, идет в сторону бани. Марианна, ничуть не смутившись от замечания матери, подбегает ко мне и с энтузиазмом начинает болтать, как на уроке литературы они проходят поэму Пушкина «Медный всадник» и если смогу, то нужна помощь с сочинением.

Пока моя первая и любимая племянница перескакивала с тему на тему, от школы к мальчикам, подружкам и обратно, я бережно поправила ей челку, который раз, что она не замечает этот незамысловатый жест заботы. И удивленно ловила себя на мысли, куда же летит время. Когда я была в возрасте Марианны, ей должен был исполниться годик, а сама заканчивала седьмой класс.

Они вытащили меня из этого состояния. Не бросили и не дали погибнуть, что в первый и во второй раз, хотя уже и не заслуживала этого.

(и чем же я им оплатила?)

О, боже.

Всё повторяется.

Но есть одно колоссальное различие, которое меняет всё. Меняет настолько, что от этого напрямую зависит моя жизнь.

Тогда — они были рядом, сейчас — я одна, и только сама могу себе помочь.

Противный и надрывный кашель, что вся содрогнулась, будто пытаюсь что-то выплюнуть из себя. Горло больно саднит, а дышать всё так же тяжело. Слёзы, не переставая, лились из красных и опухших глаз, но стоны, похожие на вой и скулеж, на тон стали тише.

Только спустя два месяца со смерти отца я смогла перешагнуть порог родного дома и дала себе обещание, что ни за что не заплачу. Не разочарую и достойно заплачу своим родным за помощь, которую они мне оказали. Покажу, что снова живу, но не забываю.

Но вновь переоценила себя. Как всегда.

Зайдя в гостиную, мне хватило одного взгляда на диван, чтобы противный спазм в груди сдавил, а каменный комок в горле сжал и не давал нормально сглотнуть. Я почувствовала, что даже спустя столько времени его присутствие ощущается настолько, будто он стоит за дверью, что сейчас выйдет и покажется. Живой и здоровый, с родной и теплой улыбкой, а голос заставит исчезнуть все проблемы и невзгоды. Поняла, что каждая вещь, любая мелочь в этой квартире напоминает о нем. Но последней каплей моей «выдержки» стали фотографии, которые висели на стенах и аккуратно, в хронологическом порядке расставлены на полке шкафчика, как раз на уровне глаз. На автомате взяла его любимую фотографию в коричневой рамке, хоть он и не говорил, но папа неосознано всегда выделял её.

Мне там, наверное, лет пять. Я сижу на коленках у папы и широко улыбаюсь, смеюсь, а он крепко держит меня, сцепив руки на животе, и сам еле сдерживает жизнерадостную улыбку. Скорей всего хотел выглядеть серьезней, но глаза ярко и по-простому светились нескрываемым счастьем.

Не заметила, как соленая влага крупными каплями покатилась по моим щекам, как крепко прижала рамку к самому сердцу, ноги пошатнулись, и тихо рыдая, чтобы никто не услышал, скатилась на холодный пол, правым плечом опираясь об диван. И также упустила тот момент, когда уже была не одна. Время превратилось в относительное понятие. Помню, как стоило мне поднять глаза, и я увидела перед собой маму, которая присела на корточки рядом. Сразу же хотела встать, вытереть слёзы и извиниться, что снова плачу, что снова расклеилась так не вовремя, но она мягко положила свои ладони на мои плечи и покачала головой. Вот тогда увидела, что она тоже плачет, прикусывает нижнюю губу, и я, больше не сдерживаясь, громко зарыдала, вздрагивая всем телом от резких всхлипов, а её теплые руки обняли и крепче прижимали к себе.

Чуть позже, я услышала шаги, но не увидела, кто зашел в комнату. А через секунду с левого бока, также присев на корточки, была Алиса. Она держалась, но глаза уже поблескивали от непрошеных слёз, её правая рука оказалась на моем плече и сильно сжала, то позже щекой прижималась, и легонько целовала, телом придвинувшись ко мне боком, давая понять, что она здесь, рядом и никуда не денется. Почувствовала, как мама ослабила хватку и чуть подвинулась от меня, но не отпустила. Я не сразу увидела, что передо мной был уже мой брат, что он тоже сидел на полу, что он рядом в этот скорбный миг. Вадим плакал, но без единого звука, только тяжело дышал, и лицо исказилось такой болью, будто он буквально почувствовал, словно разделил со мной всё, что накопилось у меня на душе, и крепко прижал к себе, отдавая всё тепло.

Они всё разделили мою боль. По-настоящему.

Моя семья была рядом со мной в самой темный час; они помогли, научили меня жить дальше без них. Не оставили меня одну, когда я загибалась от тоски и ужаса, не зная, как жить дальше. Потому что они сильные. Мама, Вадим, Алиса — все они смогли пережить его смерть и в полной мере нормально жить дальше, как я же заболела и с годами только чахну.

Потому что слабая.

Я не помню, сколько времени мы так просидели на полу, плача и обнимаясь, по очереди смотря на фотографию и больше заливаясь слёзами горечи и потери. Но я навсегда запомнила то тепло и любовь, что мне они отдали, чтобы я выжила.

(семья для того и нужна, чтобы в темные моменты заставить тебя жить, пока ты не можешь сам)

Именно эта память об их любви и дает мне силы успокоится, возвращает в настоящее, что слёзы уже не так душат и постепенно сходят на нет. Дыхание потихоньку восстанавливается, но судорожные всхлипы всё ещё заставляют дергаться всем телом, нервно вздыхать и шмыгать носом. Ветер обдувает лицо, но не холодно, а даже наконец как-то хорошо, да, вот так. Пока. Организм до сих пор разгорячен и не чувствует легкого мороза на улице. Это к лучшему, нужно сначала успокоиться, а потом думать, как согреться.

(но мне уже тепло)

«Господи, что же я собой делаю?» — нервно по струнке прыгают мысли туда-сюда в голове, когда морщу глаза не только от заходящего солнца.

Так нельзя. Боже ты мой, ещё чуть-чуть, и я бы снова провались в это ужасное, поглощающее пустотой состояние. Ещё бы немного. Ведь только из-за свежего воздуха я не чувствую, какое амбре несет от моего тела, а живот скручивает судорогой от зверского голода, который я наконец-то почувствовала.

Чувствую.

Я снова чувствую.

Снова живая и хоть что-то желаю.

И боль, как таблетка, исполнив свою роль, отходит на второй план. Стало легче, половину груза удалось отпустить.

А что было бы, если меня всё же засосало? Кто бы вернул меня обратно, если моей семьи нет рядом? Те, кто всегда меня спасал. Неужто Кроули? Боже, не хочу о нем даже думать, по крайней мере, сейчас, именно из-за него я чуть не впала это состояние.

Ублюдок довел меня.

Была на грани, но всё же меня не поглотило. Потому что, пусть и флегматичные, пустые, даже тупые, но какие-то мысли, образы в голове были, и каждое утро я всё равно вставала, чтобы покормить Принца и заодно себя, если что-то легкое находилось в холодильнике. Была на грани, но воспоминание о смерти отца, вины и боли, как самая лучшая и отрезвляющая пощечина вернула меня в реальность.

Но так больше нельзя. Как бы тяжело ни было, пусть адски больно и страшно, но нельзя. У меня нет на это право. Нет рядом

(их теперь вообще нет, только остается надеется, что они счастливы и с ними всё хорошо)

близких людей, которые бы мне помогли и поставили на ноги. Больше нет такой роскоши, а значит, нет выбора. Если снова отключусь, то погибну, Кроули лишь завершит не законченное дело, а этому подонку я такой радости не доставлю.

Но самое главное — если погибну я, значит, и погибнет моя семья.

Этот монстр при любом раскладе их не оставит.

Я ему не верю.

Чёрта с два, я тебе верю Кроули!

Те люди, что никогда не бросали меня и помогли выжить при обстоятельствах, которые в прямом смысле размазали меня, как мелкую букашку, не заслуживают той участи, которую может им уготовить Король Ада. Они столько раз спасали меня, что я теперь у них в неоплачиваемом долгу. Знаю, что бы ни сделала при жизни, при всем своем желании не смогу отдать этот долг, но должна отдать все силы, всё, что есть — главное обезопасить их. После всего, что я натворила, я должна…

(после того, как сама их размазала, как ничтожеств)

(они спасали, а я чуть не убила)

(прошу, нет, не хочу, не надо!)

Нет.

Не сегодня.

Если сейчас вспомнить смерть Стаса и тот день, я уже сама подтолку себя в яму под названием «пустоленд». И там далеко не весело. Ещё будет время. Может, такая реабилитация ещё понабиться, чтобы выбраться из привлекательной и тягучей трясины — пустоты. Это по-настоящему страшно. Ничего не чувствовать, ничего не хотеть, просто как овощ лежать целыми днями и даже плевать, когда наступит конец. Страшно, что тебе всё равно.

На всё и всех плевать.

И в первую очередь на себя.

(пусть я и больна, но раньше времени помирать не собираюсь)

По телу проходит первая волна мурашек и это не только от свирепой вьюги.

Господи, какие же мысли были в моей голове. Пусть, в конце концов, они были спасательными, но и в то же время ужасны. Чуть не проклинать родных за то, что они сохранили мою жизнь, меня… Как страшно и глупо. Я всегда буду им благодарна, даже сейчас с их помощью, когда они как никогда далеки от меня, всё же спасли. Через воспоминания, через объятия, что передали любовь, что до сих пор со мной, через слова, что в сердце и голове отдаются сейчас реальным теплом и согревают меня под ледяным шотландским ветром.

И небольшое чувство ликования присоединяется к этому теплу, что горит теперь в разбитом, но всё ещё в живом сердце.

Пусть и с их помощью, но я смогла выбраться из трясины.

Смогла, пусть было и больно. Смогла ради них. Смогла сама.

И больше не позволю себе такой слабости, чтобы Кроули ни сделал.

Ты меня не сломаешь, чертов сукин сын!

Если понадобиться, я готова раз за разом падать в эту яму и через боль и горечь выбираться.

Ради семьи, обещаю.

Больше, я никого не потеряю.

(я не могу позволить, чтобы умер кто-нибудь ещё, чтобы ни случилось, я буду защищать их до самого конца!)

Резко, будто разом в руку вбили с десяток игл, почувствовала, как пальцы окоченели от холода, а тело всё покрылось гусиной кожей. Ощущение, будто слёзы не высохли на щеках, а заморозились в ледышки, что неприятно покалывают. Аккуратно слезаю с подоконника, всё ещё прерывисто дыша, но судороги от истерики прекратились, голова гудела от переживаний, но терпимо. Встав на ватные ноги, обнимаю себя за плечи и внимательным взглядом осматриваю комнату. В целом, всё не так плохо, не считая засохшей лужи молока и затхлого воздуха, что вся моя комната будто пропиталась им.

Или мне уже мерещится?

Тем не менее, решаю пока не закрывать окно. Пусть комната как следует проветриться, а мы вместе с Принцем пойдем на кухню и чего-нибудь перекусим.

В сердце неприятно кольнуло от стыда и вины перед своим меленьким подопечным. Котёнок ни в чем не виноват и даже не догадывается, что с его хозяйкой происходило, но, о господи, как же я рада, что где-то глубоко внутри своего сознания заставляла себя кормить и наливать ему воду, хотя бы утром. И не выпускала, так как допускала мысль, что Кроули может прийти. Тем не менее, если бы апатия проглотила меня полностью, то Принц, вероятней всего, умер бы от голода и жажды.

Я нервно сглотнула, подходя к двери ванны, а воображение, как в злую шутку, нарисовало страшные картины бездыханного и каменного, маленького тельца.

Такое уже было. К счастью, у меня тогда не было домашних животных, но все мои растения высохли и погибли. Я «забывала» себя-то покормить, что уж говорить, чтобы элементарно полить цветы.

Поэтому апатия — очень страшная вещь.

Не зря ещё мои учителя в школе говорили, что нет хуже порока человеческой души, чем безразличие ко всему.

Равнодушие.

Стоило мне только отрыть дверь, даже свет не включила, как к моим ногам выкатился, в прямом смысле, бежевый комок. Принц успевает пару раз споткнуться об свои лапы, поэтому так нелепо рванул к моим ногам, но и не подумал, чтобы убежать в коридор. Этот факт приятным теплом разлился по моей груди. Бедное животное, совсем одичал в душной и темной комнате. Не успеваю к нему наклониться, чтобы взять на руки, как ловкие маленькие лапки, но острыми когтями цепляются за штанину, что Принц успевает вскарабкаться до моей левой коленки и пронзительно мяукать. Точней пищать.

Настоящий мини леопард.

Я ласково беру его на руки и прижимаю к своей груди. Такой горячий комочек. Живой. Мне кажется ли, но Принц также прижимается ко мне, прям как в тот день, когда теплом своего тела я пыталась его спасти. И получилось. Ярко-голубые глаза пронзительно смотрят на меня, а меленький розовый носик широко раскрывает ноздри, с наслаждением вдыхая свежего и морозного воздуха.

Кошмар, в этой ванной нет даже маленького окошка. И заходить не надо, тут же чувствуется резкий характерный запах.