ГЛАВА 9. Другая жизнь (часть вторая) (1/2)

Слава тебе, безысходная боль!

Умер вчера сероглазый король.

Вечер осенний был душен и ал,

Муж мой, вернувшись, спокойно

сказал:

«Знаешь, с охоты его принесли,

Тело у старого дуба нашли.

Жаль королеву. Такой молодой!..

За ночь одну она стала седой».

Трубку свою на камине нашел

И на работу ночную ушел.

Дочку мою я сейчас разбужу,

В серые глазки её погляжу.

А за окном шелестят тополя:

«Нет на земле твоего короля…»

Анна Ахматова «Сероглазый король», 1910 г.

Потому что не осталось сил.

Я даже не помню, как тогда доехала до дома. Зато точно вспоминаю, что проспала почти до обеда следующего дня и как жутко потом болела голова. Не помню, как до этого позвонила и попросила Адалин прикрыть меня на работе.

Сердце неприятно кольнуло.

(это ведь физическая боль? да?)

«Раз уж ты, Яна, решила устроить тут себе самосуд, пока ничего не чувствуешь, то ответь на один простой вопрос: это стоило того?»

Нет. Ничего, что потом произошло, не стоило того, чтобы с ним попрощаться вот так. Если бы я только знала, что это была наша последняя встреча – наплевала бы на всё на этом свете, в первую очередь на эту чёртовую работу, и все те дни, что оставались у моего отца, я бы провела вместе с ним.

Была бы рядом и не отпускала.

(он и не хотел меня отпускать, будто чувствовал, всё знал)

Разве можно предвидеть, что меньше чем через неделю у тебя оторвется тромб в сердце?

А я его оттолкнула. Сделала это собственными руками. Думала, что я ему больше не нужна и сама ушла. Даже если бы это было правдой, зачем я ушла? Зачем оставила после себя не прикрытую дверь?

Чтобы вернуться.

Говоря папе, что я ему больше не нужна, громче всего я хотела кричать, что люблю его, и мне больно.

Но вместо этого грубым образом намекнула, что он ужасный отец. Боже, какой же ужас. Какая же это мерзкая ложь.

Такая же мерзкая, как я.

Это не мне не повезло с отцом, это ему не повезло с детьми.

Сначала Вадим, потом я. Нет. Пожалуй, мы вместе начали откровенным образом «ложать» по полной, стоило нам только вступить на яркую и широкую дорогу – «самостоятельная жизнь». Только я стала следователем, Вадим буквально через месяц подсел на наркотики, и то несерьёзно, по нарастающей. Ещё потом несколько месяцев мы умудрялись ничего не замечать. А если учесть, что уже до института заводила разговоры, что «хочу быть следователем, как мама», то я даже раньше стала расстраивать отца.

А ведь он пытался меня вразумить.

До последнего пытался, а я не слушала.

Не хотела слушать. Считала себя умней и сильней.

В шестнадцать лет, когда я в первый раз заговорила, что хочу работать в милиции, он отшутился и сказал, что это нелегкая работа и совсем не для девушек. Папа никогда этого не показывал, но он уже тогда забеспокоился и был очень этим недоволен, а я, такая наивная, с восхищением расспрашивала его, что папочка-бедолага, как обычно, ломался под моим напором, как только видел мои горящие глаза. И втайне, уже тогда он тихонько и мирно отговаривал меня, приводя в пример, что быть адвокатом намного лучше и престижней, а я представляла на своих плечах погоны и серую форму.

В двадцать лет, когда половина учебы была за спиной, он серьёзно, скрывая свою встревоженность под любопытством, после каждой сессии спрашивал, кем я хочу работать. Зная уже прекрасно, как он реагирует на ответ «следователем», скрывая своё раздражение под задумчивостью, говорила, что ещё не определилась.

Я давала ему надежду.

Ложную надежду.

(потому что не хотела расстраивать раньше времени)

Ведь я же видела, как он радовался и даже гордился мной, когда вместо мамы я помогала ему с документами и во всем разбиралась сама. Как иногда ездила с ним на работу и смотрела на него, тогда наши глаза были полностью идентичны, ведь я также гордилась, какой у меня отец. И где-то в глубине души жалела, что не разделяю с ним желания по поводу будущей моей карьеры.

В двадцать два года у нас случился первый крупный скандал, из-за чего мой переезд из родительского дома осуществился на полгода раньше. Было очевидно, что папа ни за что после учебы не поможет мне устроиться в отдел милиции. Но я и не надеялась на такую удачу, после чего мне пришлось уйти из дома.

Мне помогла моя лучшая подруга, друг со школьных парт, но не в студенчестве, Адалин. Забавно получилось, одновременно окончили школу и вместе захотели быть юристами, но поступили в разные институты. Она же благодаря тому, что начала работать ещё на пятом курсе — стажером в отделе милиции «номер восемь», помогла мне туда устроиться, хотя сама не верила в свою удачу, что у неё получится мне помочь. Это позже выяснилось, что начальником того отдела был старый друг моих родителей из-за чего он так быстро и с большой радостью, буквально с распростертыми объятиями взял меня на работу младшим лейтенантом, что тогда я слегка опешила от такого везения.

Боюсь теперь представить, какое разочарование и боль папа испытал, когда его надежды рухнули и жестоко разбились вдребезги простым моим заявлением. Какой же страх он, должно быть, почувствовал, когда услышал обычным августовским вечером, что со следующей недели я принимаюсь за работу в качестве следователя, по иронии судьбы, в том в самом отделе, откуда он бежал со всех ног.

(а ведь ждала похвалы, что за дурой я была)

Только теперь я полностью осознаю, но тогда даже на секунду не задумалась, как он отреагирует, что он почувствует. Не от злости он уронил стакан чая, а от волны страха и боли, резкого осознавая, куда его дочь всё же пошла работать.

От одной мысли, что не смог остановить и уберечь.

Моя грудь поднимается судорожным вздохом, и я открываю глаза. Солнца ещё больше стало в моей затхлой и неубранной комнате. Меня пробивает мелкая дрожь, впервые за несколько дней, которую, если чуть постараться, можно унять.

А надо ли?

Да, и очень надо.

Ведь так хорошо.

Ты вспоминаешь дорогого тебе человека, перед которым бесконечно виновата и испытываешь мучительную вину, и ничего при всем этом не чувствуешь. Как удобно вспоминать его – образ, черты лица, родную улыбку и задорный смех, свои же жестокие и роковые ошибки, приятные и не очень совместные воспоминания, и ничего не ощущать – ни боли, ни вины, ни угрызения совести, которые, как яд, отравляют твой организм.

Видеть в своей голове картину прошлого и не мучиться, что не можешь его изменить.

Перед смертью, в последний раз, когда папа видел меня, что непременно он прокручивал в голове в последние дни своей жизни, это то, как я озлобленная кричу, что он ужасный отец, как он просил меня не уходить, а я отвернулась, не желая больше и взгляда на него бросить.

Вот, что мой папочка запомнил обо мне в конце.

И вот за это я себя никогда не прощу.

— Мне очень жаль… прости меня, папа, — шепчу я в пустоту, чувствуя, как в горле наконец-то образуется ком.

***

13 мая 2006

— Микаэль? — не сразу понимаю, что обращаются ко мне. Поднимаю голову, чтобы ещё раз убедиться, что входная дверь приоткрыта, а её стремительные шаги эхом не успели утихнуть в подъезде,

(что её ещё можно догнать)

но вместо этого натыкаюсь взглядом на свою жену, которая облокотилась об закрытую дверь, положив руки за спину. А я всё так же сижу внутри шкафа с одеждой, и моя зимняя куртка неплохо трансформировалась в мягкую спинку, как у дивана или кресла.

Она так греет руки.

Просто кладет или прижимается другой частью тела, будь это нога или спина, а может складка внутренний стороны локтя. Отдает тепло за счет другого участка кожи.

У Яны такая же привычка.

— Я сейчас же поеду за ней.

— Не нужно, Микаэль, — сразу же за мной говорит Ксюша бесцветным голосом и, как же это редко бывает, смотрит на меня грустными глазами. — Тебе не кажется, что вы сегодня и так лишнего наговорили друг другу?

— Ты видела, в каком состоянии она ушла? — делаю попытку возразить, но умом понимаю, что она права.

В лучшем случае, Яна просто не пустит меня к себе домой. А в худшем… она вообще не доедет до дома.

Мои мысли так ясно отразились на моем лице, что Ксюша отвечает, громко вздохнув:

— Видела, поэтому не стоит сейчас ехать за ней. Прошу тебя, не накручивай себя, — она отводит глаза и смотрит куда-то сквозь стену напротив неё. — Она сейчас в таком состоянии, уверена, что могла бы обезоружить кого-нибудь, попадись он ей на пути, даже не заметив этого.

Я снова открываю рот, чтобы возразить и тут же закрываю. На плечи вдруг наваливается такая усталость, что прикрываю глаза и затылком тихонько ударяюсь об внутреннюю стенку шкафа. Сглатываю, а горло неприятно саднит, будто там что-то застряло. Виски начинают нещадно пульсировать от боли. Глубоко вздыхаю, чтобы привести мыслительный процесс хоть в какой-то отдаленный порядок, но это бесполезно.

Все мысли превратились в одну строчку, которая бесконечным потоком повторяется, как бегущая строка по телевизору при экстренных новостях.

Или ужасных.

«Что я наделал?»

Три слова, которые полностью заполонили моё сознание и от которых порождаются такие же сотнями смежные.

«Что я наделал» – к следующей строчке – «как теперь это исправить» и так далее, пока не доходит до последней, где сердце болезненно сжимается, ведь эти слова произносит она. Искаженной злобой лицом и плача. Она это произнесла. В реальности, а не только в моей голове, буквально минут пятнадцать назад. И я не смог это остановить, как-то предвидеть, что Яна вообще может так подумать.

«А теперь ты так решил прогнать и меня? Потому что больше не нужна?»

Нет.

Господи, нет!

В моей голове и мысли бы подобной не могли возникнуть без отвращения и злости на самого себя.

«Обезьянка моя, я совсем другое хотел сказать, ты же знаешь!»

Яна знала. Конечно, она знала, моя умная девочка всегда это знала. Но, чёрт, как я сказал ей это? Как показал и предоставил? Холодно, почти равнодушно, словно она какая-то девушка, которой я пытался донести очевидные вещи, была мне совершенно чужой, которая только раздражала своим присутствием и тупоголовой уверенности во что-то очень никчемное, а очевидное и правильное, как слепой котёнок, не замечала. Или не хотела замечать, из-за чего ещё больше меня раздражала.

Я же видел, в каком она состоянии была. Явно после ночного дежурства – раздражительная и уставшая, чего я вообще добивался, снова обвиняя её и читая нотации, как какой-то дурочке?

Из-за своего минутного всплеска злости, я могу её потерять. Как был потерян контроль? Ведь даже при обдолбанном Вадиме я себя сдержал – в эмоциях крича и оскорбляя близкого тебе человека, ты в первую очередь показываешь, что тебе не безразлична его судьба. А когда показываешь равнодушие, то бьешь в самую душу, буквальный плевок, словно в лицо бросить: «мне все равно, что будет с тобой дальше, катись куда хочешь».

(нетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнет)

Нет!

Мне важней всех её судьба!

Мне никогда не было безразлично, что с моей дочерью происходит! Никогда!

Но показал я совершенно обратное.

— Господи, что я наделал, — крепче зажмуриваю глаза и медленно качаю головой. Душу прям на куски разрывает, что больно. Буквально что-то в груди щемит.

— Только ты? Я думаю, что Яна виновата не меньше. В конце концов, в ссоре виноваты всегда оба, — не вижу, но ощущаю, как Ксюша смотрит на меня. Её глаза, как настоящие рентген-сканеры, что даже жутковато.

— Наша дочь теперь меня ненавидит, — не открываю глаза. Темнота лучше сказывается на мне, давление на виски значительно уменьшилось. — Ты же видела, как я с ней разговаривал. Видела, что был на взводе и говорю лишнего. Почему ты меня не остановила?

Задаю вопрос, заранее предвидев ответ. Она бы не смогла. Единственная, кто бы смогла меня остановить в таком состоянии, замерла напротив и слушала меня.

Я видел, как Яна перестала завязывать шнурки и, кажется, даже дышать.

И всё же, Ксюша даже не попыталась.

— Будто бы ты меня послушал, — слышу в её голосе легкую, но беззлобную усмешку. — Микаэль, ты был в таком состоянии, когда ничего не замечаешь кроме своего объекта. Минимум – ты бы просто не услышал меня, а максимум, — она неопределенно хмыкнула. — Заткнул бы мне рот.

— Я никогда не затыкал тебе рот, вот что ты придумываешь, — открыл один глаз, с укоризной посмотрел на неё и громко вздохнул.

— Да ну? — теперь Ксюша лукаво улыбнулась и двусмысленно бросила на меня взгляд, и если бы кто-то был рядом, то однозначно не смог бы его расшифровать.

Хотя у супругов целый арсенал подобных взглядов и фразочек, которые только они смогут понять. А что, своеобразный шифр, ведь что только глаза человека могут поведать или рассказать.

— Нашла, что вспомнить, — фыркнул я. — Сама виновата, кто так некомпетентно ведет себя на работе?

— Ах-х, кто бы говорил, Микаэльчик, — теперь она во всю насмешливо улыбалась, и я не смог не улыбнуться в ответ, хоть и поморщился от того, как она меня назвала. Только улыбки вышли какие-то печальные.

Но печаль скорей всего ушедших дней.

Честно, меня всегда смешило, как моя жена любит всё перебирать, но беззлобно, больше на капризы маленькой и вредной девочки смахивает, чем на реальные грубости, обвинения или поддевки. Да, бывало пару раз на работе я затыкал ей рот, но чисто по делу и к месту. Например, когда она лезла не в свои дела и откровенно раздражала своей назойливостью или когда же ей грозила опасность и опять же Ксения Назарова так и нарывалась всё разузнать и разнюхать, как настоящий идеальный следователь из дамских «детективов» и продолжала лезть куда не следовало. Одним словом, считала себя блестящей в будущем карьеристкой. Если так уж посчитать, то это как раз-таки она любила меня затыкать почти по любому поводу, просто что я вообще открываю рот и говорю. Сейчас так забавно вспоминать её неприязнь ко мне и наши перепалки на работе.

С чего, собственно, всё началось? У Ксюши не было — сейчас всё же получше — чувства юмора, поэтому она любила говорить это мне, называя мои шуточки обидными,

(скорей дружеские и безобидные насмешки)

дурацкими и не смешными. В первый месяц это раздражало, а потом очень даже веселило, что не пришлось её терпеть, как любит порой она вспоминать, что терпеть не могла меня. Впрочем, я совру, если не скажу, что именно наши придирки и подколки друг другу и сделали наш брак крепче. Тем более, куда бы я делся от коллеги по работе, когда она же являлась девушкой моего лучшего друга, который ей же был непосредственным начальником? Поневоле пришлось бы подружиться.

Однако как же жизнь любит делать свои ставки, не обращая внимания на наши планы и надежды.

— И правда, Ксюх, кто бы говорил, — теперь она морщит лицо и бросает на меня испепеляющий взгляд. Что поистине Ксения не может терпеть, так это когда я называю её «Ксюха-пруха». Если учесть, сколько раз она искала себе приключения на свою пятую точку, то моя женушка очень везучая.

Неужели этот талант унаследовали и наши дети?

Вадик начал демонстрировать это «призвание» ещё в детском саду, сколько же жалоб от воспитателей на его поведение было. Яна, пожалуй, в средней школе, хотя к тому времени она ловко научилась это утаивать, что всё вскрылось намного позже.

В одиннадцатом классе.

Похоже, тогда моя обезьянка не смогла стерпеть несправедливого отношения к её другу и первая ударила ту наглую девчонку, однако до этого никогда не провоцировала драки и конфликты первая или вообще как-либо не была с ними связана. Хотя ту девочку тяжело назвать «девочкой» из-за острого и противного языка, если сейчас вспомнить, как она при мне изъяснялась у директора и как я случайно края уха услышал её диалог с друзьями. Уши в трубочку не свернулись чуть. Все признаки на лицо – маргинальная компания, вызывающее поведение во всех смыслах, вроде её звали Екатерина. Да, так и выходило по всем признакам, что эта Катя была давно и далеко не девочкой. И, несмотря на ту злость, которую я испытывал, когда узнал от директора школы, что она не первый год достает многих детей, в особенности Яну и её друзей, что не в первый раз стоит на грани отчисления, мне было всё же её жаль. Не ребенок выбирает, у каких родителей родиться, тем более у неё не было отца, но зато неадекватная мать подарила многочисленных отчимов, от которых девочка немало, скорее всего, натерпелась. По-другому назвать эту женщину язык никак не поворачивается, после первой встречи. Такое не забудешь, когда чуть опоздав, мы с Ксюшей вошли в кабинет директора, и никто не успел и слова сказать, как какая-то женщина набрасывается на нас с мерзким воплем:

— «Ваша психованная дочь напала на мою Катю»!!!

В первые минуты разговора хотелось заткнуть ей пасть и послать куда подальше, чтобы только не слышать её противного голоса, словно скрежета по доске или крик сирены. А за бестактность, грубость и невежество хотелось уже задушить. По крайней мере, в глазах Ксюши это было видно настолько, что неадекватная и начала эти пользоваться, методично и действенно выводить мою жену из себя, говоря мол «дочка вся в мать, видно же».

Как же она заблуждалась, что сейчас откровенно смешно.

Прекрасно зная, что «характер» у Ксении можно зажечь одной спичкой, незаметно для остальных, благо мы стояли рядом за спиной Яны, каждый раз видя, что она вот-вот сорвется на крик и скандал, я сильно сжимала её правую руку за локоть. Даже помню, как улучил удобный момент и прошептал ей на ухо:

— «Ты что, как базарная бабка заводишься от её слов? Держи себя в руках».

(вот только эффект был неоднозначный, как потом выяснилось ночью)

Тем самым давал понять, что не нужно подаваться на её провокации и обострять ситуацию. Как потом верно и точно подметила Яна, этой женщине было совершенно наплевать на свою дочь. Мать Кати была из тех людей, которых хлебом не корми, да дай какой-нибудь скандал развести и поучаствовать в этом. Ведь даже когда она наглядно грубо хватала свою дочь, чтобы продемонстрировать, что моя «психованная и бешенная» обезьянка сделала, Катя больше страдала, не только физически, но и нравственно, что не сдерживалась и несколько раз шипела на свою мать от её резких и грубых касаний за подбородок и локоть.

Но больше всего лютую ненависть вызывает эта женщина и сейчас во мне, стоит мне только вспомнить, как Яна, притихшая, сидела за длинным директорским столом. Несколько раз спросив, как у неё дела и всё ли хорошо, не пострадала ли она от драки, она лишь молча кивала, а глаза были настолько пристыженными и грустными, что в тот же миг сердце жалось от несправедливости к моей дочери. Моя девочка во всем винила себе, винила, что не сдержалась, безмолвно просила простить её, что всё так произошло, словно она опозорила всех нас.

Ох-х, моя обезьянка, моё маленькое солнышко.

«Не зная тогда все подробности, я знал, что ты поступила правильно и что не можешь быть виноватой. Что просто так ты бы никогда без причины не стала бы драться и махать кулаками. Если такое произошло, то ты поступала по справедливости и только так».

Кого-то защищала.

Однако в начале положение Яны было шаткое и не вызывающее доверия, ко всему ещё поддакивание и давление со стороны неадекватной матери Кати, да и самой девушки. Все очевидцы, а в первую очередь воспринимались серьёз слова поварих, так как неприятный инцидент произошел в столовой, подтверждали, что Яна первая ударила Катю. Я неволей про себя гордился ею, потому что по описанию получалось, что обезьянка отвесила неплохой хук справа, что оппонентка отлетала спиной на другой стол. Всё же кружок фехтования дал плоды, и моя дочь спокойно может постоять за себя. Из слов выходило, что дальше Катя быстро пришла в себя и девочки чуть ли не мертвой хваткой вцепились друг в друга. В конце концов, их отцепили, когда Катя верхом сидела на Яне и, сильно зажав в руках её волосы и тянув во всё стороны, пыталась бить голову об плитку пола. Но опять же со слов уже её близкой подруги Юли, обезьянка очень хорошо держалась, что ни разу не дала своему затылку встретиться с холодной плиткой.

Даже страшно представить последствия, если бы эта Катя была сильней физически.

Так и получилось, что Яна ударила первая и спровоцировала драку, и сидела, почти не тронута, только волосы были сильно растрепанны, а форма в некоторых места помята и порвана. Екатерина с разбитой губой, носом и синяками чуть ниже глаз, так как поведали свидетели-школьники, которые столпились вокруг них, моя девочка даже в таком критическом положении умудрилась несколько раз ударить противницу кулаком в лицо.

Вот уж точно не скажешь, что Яна дерется как девчонка. Ведь даже в волосы не пыталась вцепиться, что обычно делают девочки при первой возможности и что продемонстрировала Катя.

Конечно же, эта история благополучно закончилась для моей дочери, я и не мог допустить иначе. Такие инциденты политика школы, в которой учились мои дети, просто так не исчерпывала, а по факту вообще не допускала, поэтому отчисление грозило двоим девочкам, и в первую очередь Яне, как первой виновнице. Но нам повезло, что замдиректора, да и все учителя и большинство школьников были за мою дочь, потому что до последнего твердили, проводили множество фактов и доказательств, что Яна поступила правильно, что она защитила свою подругу Юлю и что Катя давно сама напрашивалась на открытый конфликт.

Разговорившись с Аллой Владимировной, замдиректора школы, которая вела у Яны историю и обществознание, очень поддержала её, что слова о моей дочери, которые она сказала, до сих пор вспоминаются с приятным и трепетным теплом. Это была молодая и привлекательная девушка для своего поста, всего тридцать с маленьким хвостиком, но главное качество, которое было очень важным для её профессии – это понимание и добродушие, которое она словно излучала, а дети сами тянулись и открывались ей. Алла Владимировна никогда не закрывала глаза и не отворачивалась от ребенка, каким бы трудным он ни был. Как тогда мы оба заметили, из неё вышел бы неплохой психолог. Мы легко нашли общий язык. И её метания, кого же придется исключить, хорошо сохранились в моей памяти, ведь её голос для директора был решающим, ведь именно она тогда рассоединила Яну и Катю вместе с вахтером, в конце концов, она лучше и ближе знала девочек. Если бы это было только в её силах, Алла, когда мы перешли на «ты», сделала бы так, чтобы обе девочки окончили школу. Всё же тогда на дворе было начало апреля, почти финишная прямая. Мне не пришлось ей помогать сделать «правильный» выбор, она и так была на стороне моей девочки, у которой за всё время учебы не было ни одного выговора или каких-то других серьезных проблем с дисциплиной. И Катя, у которой было куча инцидентов, где она непосредственно участвовала или была как-то уличена, и последний выговор, после которого только отчисление.

Когда Яна узнала, что её оппонентку ждет, она хотела пойти к самому директору, чтобы уговорить его не делать этого, дать шанс. Она тоже прекрасно понимала, что ждет Екатерину, если её исключат прямо перед выпускными экзаменами, с такой-то матерью и маргинальной компанией её друзей не тяжело догадаться, какая судьба ждет девушку. Хотя окончи она школу, возможно, ничего бы и не изменилось. Успокоить Яну я смог, только когда разложил положение дел, где получалось: либо обе, либо только Катя, третьего варианта не дано. Как ни крути, Екатерину Вишневскую всё равно бы исключили.

И сколько бы разговоров ни было позже, меня всегда удивляло, как за тот инцидент она винила себя. Яна прекрасно понимала, что поступила, скорей всего, правильно, чем нет, но считала ответственной именно себя. Её слова прочно и посей день сохранились в памяти, отдаваясь далеким эхом прошлого:

— «Я понимала, какие последствия будут для неё и для меня, а она нет. И позволила этому случиться».

Тот разговор мне запомнился хорошо, потому, что я тогда снова приводил пример, что в милиции такие несправедливые и горькие исходы будут нормой. Пытался её огородить и предупредить, чтобы она ещё раз хорошенько подумала, с какой профессией хочет связать свою жизнь. На что моя дочь, чуть помолчав, ответила:

— «Теперь, я понимаю… И не буду такой наивной. Я буду готова».

Боже, а сейчас?

Сколько сейчас проблем и бед моя обезьянка скрывает от меня? Сколько переживаний и противоречий внутри неё, которые её огорчают и причиняют боль? Ведь они точно есть. А она как боец за справедливость – стойко молчит и терпит в одиночестве, не обременяя других, только улыбается в ответ на вопросы. Вместо того, чтобы ей помочь, я разозлился, оттолкнул, унизил и стал тыкать на ошибки, которые сам когда-то совершал, которые временами всё равно отдаются горечью и тупой болью.

Плохо.

(сердце будто физически неприятно ноет)

Мне очень хреново, и я просто хочу, чтобы моя дочь была здесь, мы бы вместе поужинали и снова обсуждали все на этом белом свете.

— Это не конец света, что вместо того, чтобы как обычно погладить Яну по головке и говорить «какая милиция плохая, а она хорошая», ты сказал ей правду, какая она есть, — Ксюша как всегда проницательна, но чуткостью не отличается. — Кто знает? Возможно, только после этой ссоры она задумается, что милиция всего лишь переходный этап в её жизни, и уйдет оттуда.

— Дело уже не только в том, где она работает. С этим уже ничего не поделаешь, — я открыл глаза и устало посмотрел на свою жену, развевая последние картины прошлого. — Дело в том, как она восприняла мои слова. Ситуацию в целом. Ты слышала её? Она думает, что она мне больше не нужна, и я хочу её прогнать! То есть, будто мы хотим, — поправил я сам себя тут же и хотел продолжать, как меня перебила Ксюша:

— Нет, ты все правильно сказал. Ты хочешь. Яна имела в виду только тебя, что, впрочем, не удивительно, — Ксения отвела взгляд, будто о чем-то задумалась.

— Это в каком смысле? — сказал я резче, чем хотел. Не потому что Ксюша меня чем-то задевает или раздражает. Просто быстрей хочется услышать её ответ. Или, возможно, я сам перестаю всё понимать, и хочется хотя бы немного просвета.

У меня возникает стойкое ощущение, что я перестаю понимать свою дочь.

И это пугает меня.

— Вы похожи.

— Твоя проницательность сразила меня наповал, — а я думал, что услышу что-то серьезное. Не похоже это на Ксению. Может, так стресс от ссоры на неё влияет?

Конечно же, мы похожи!

Она же моя девочка.

Моё личное солнышко.

— Да нет же, Микаэль. Вы похожи. Я сейчас не об удивительных внешних сходствах, которые с годами стали только очевидней, — сарказм так и сочился из её слов. Неудивительно, она столько раз слышала от меня восхищенные возгласы, иногда и от других, как Яна похожа на меня, что автоматически на эту тему из неё сарказм и смешки льются, как рекой. Порой Ксюша любит ехидничать, что Яна сделана чисто из меня, будто я слепил её, а от Ксюши ничего нет, она вообще не причем. Главным образом, она любит ерничать, когда наша дочь могла где-то ошибиться или сделать «глупость», как любит выражаться моя жена.

«Она же вся в па-апу!»

Вот же вредина моя.

Порой она забывает, как наша дочь похожа и на неё.

В первую очередь упертостью, даже я не такой.

— Я в прямом смысле, что вы похожи. Когда я смотрю на свою дочь, особенно в последние три года, как она пошла работать следователем, я вспоминаю молодого тебя. Нет, я вижу тебя в ней. И я опять же не про внешность, — тихо хмыкнула. — А про человека, которого вижу перед собой. То, что сейчас произошло, в этом нет ничего удивительного. Эта ссора назревала давно…

«Как болезненный гной», — неволей представил я.

— … даже намного раньше, чем Яна пошла работать. Вы так похожи, что ждете и требуете друг от друга одного и того же, и главное, никто не хочет уступать! Ты всё талдычил, что ей нужно уволиться, пытался вмешаться в её дела, а Яна всё пыталась до тебя достучаться, что её всё устраивает и вообще всё решает только она в своей жизни, и ты не имеешь права вмешиваться. Та идиллия, которая всегда была между вами, не могла продолжаться вечно. Яна взрослела и выросла, а ты до сих пор видишь в ней маленькую девочку, которая с восхищенными и любовными глазками смотрит только на своего отца. Ведь посмотри, она даже без твоей помощи и связей смогла туда устроиться, потому что сильно хотела, и ничего бы её не остановило. Хотя время такое, люди очень нужны в этой сфере после девяностых. В принципе, я её понимаю, сама когда-то была такой же, но тем не менее. Никого не напоминает? — Ксюша снова хмыкнула и с какой-то нежностью посмотрела на меня, наглым образом намекая, что это «кто-то» – я.

Хотя в данном примере Яна здесь больше похоже на Ксюшу.

Такая же карьеристка.

— Возможно, если бы ей так и не удалось туда устроиться, если бы я мог как-то затормозить процесс или вовсе отменить, может быть, у неё вовсе перегорело бы желание, — ещё до того, как я увидел поднятую скептически бровь Ксюши, сам понял, что ляпнул. Не верю сам в то, что говорю.

Наша дочь не такая, не стала бы она просто так отступать от своей цели. Слишком легко.

— Это всё он. Он во всем виноват, — вдруг гневно процедил я. — Твой бывший до сих пор пакостит нам в жизни.

— Как и твой бывший лучший друг, — спокойно сказала Ксюша, хоть и не смогла скрыть своё удивление, что глаза расширились, а губы приоткрылись и впустили тихий вдох.

Яна это точно унаследовала от неё. Также выпучивает глаза от удивления. Мне всегда казалось это таким забавным.

Через секунду я был уже рад, что она не разозлилась на меня и не стала продолжать эту тему. Боже, что я несу? Он здесь не причем, хоть и хочется думать, что это так. Просто пытаюсь найти оправдание, хотя Ксюша всё объяснила и, скорей всего, права. Это просто стечение обстоятельств, где, к сожалению, как подметила моя жена, мой бывший лучший друг сыграл не последнею роль.

«А может, всё же самую главную?»

— Прости, я не хотел… я вовсе имел не то… ты меня поняла, прости ещё раз, — проговорил я расстроено и посмотрел ей под ноги, руками ерша свои черные волосы, где, если присмотреться, проглядывалась седина, и большими пальцами массируя виски. — Тем не менее, это же не просто совпадение, что Яна пошла работать именно в тот самый отдел, где когда-то работали и мы. Когда он стал там начальником. Не верю я в такие совпадения.

— А почему? — Ксюша повернула голову в мою сторону. — И такое бывает, а в том, что Андрей стал начальником отдела, нет ничего удивительного. Он к этому всегда стремился, ты сам прекрасно это знаешь.

Да. Андрей всегда к этому стремился, поэтому наши пути и разошлись. Просто кардинально отличались, хотя он до последнего пытался меня убедить, что это не так, что это наше будущее и только так должно быть. Вот, пожалуй, тогда я и понял, что нашей дружбе конец, что он и её принесет в жертву, если надо будет, ради работы и своей цели, которая была жестока и отчасти безумна. И поддерживали её такие же уроды, мои близкие коллеги-опера, по своим мотивам соответственно, но всё же. Не удивительно, что я всегда там считался белой вороной, хоть и выдающимся.

Самосуд.

Насилие.

(и в этом месте теперь работает моя дочь)

(моя девочка)

Это неприемлемо ни в милиции, ни в какой-либо системе или где-нибудь ещё. Возвращаться в первобытность, устраивать гестапо и марать руки в крови ради «высшей» цели я не хотел. Не потому что испугался, струхнул убивать, сама идея чистить город от маньяков, насильников, педофилов и от прочего дерьма, которое наше правосудие по «каким-то» неведомым причинам не засадило за решетку – была привлекательна и утопическа. И в этом был его главный минус – сплошная утопия, а в нашем жестоком мире это нереально. Опять же, мы не в средневековье, чтобы устраивать самосуд, для этого есть право и закон. Да и просто убивать, даже нелюдей… это неприемлемо.

И куда же без коррупции, без этого страха, что рано или поздно тебя поймают, опасная и хрупкая дорожка по лезвию ножа, «ведь по-другому мы себя прокормить все рано не можем» – любимое словечко моих «близких» коллег. Ксюша тоже это поняла, поэтому сама ушла, пока Андрей не бросил её из-за работы первый. Хотя нет, он, правда, любил её, думал всерьёз делать предложение, тоже думал о семье, возможно, чувства так и остались – это работа бы отняла Ксению у него и уже навсегда. Она это прекрасно понимала.

О да, Ксюша абсолютно права. И такое бывает, я намерено у лучшего друга ни за что бы не стал уводить девушку. Просто так получилось, он пытался нас сблизить потому, что мы были ему дороги, и мы сблизились.

— Яна говорила, что он неплохой начальник, — снова заговорила Ксюша, и я поднял голову в её сторону. — Так, просто обмолвилась, — увидев вопросительный взгляд на моем лице, добавила она. — Говорила, что он спокойный, адекватный, словом, не начальник-зверь. Приятный и честный, и не раз хвалил, что у Яны явный потенциал, и она все схватывает на лету. Андрей вроде бы как собирается в главк, на повышение. Они несколько раз обедали вместе, обсуждали это, словом, вели светскую беседу.

Внутри что-то неприятно щелкнуло, словно какая-то противная слизь покрыла всё тело. Стало неприятно липко и вязко.

Господи, как же противна и невыносима до безумия мысль, что вместо Яны он может видеть Ксюшу и думать о чем-то таком.

О чем-то таком приятном.

Мои ноздри угрожающе надулись, но в последний момент силой воли заставляю себя лишь громко вздохнуть и выругаться про себя, при этом сильно сжать кулаки, что костяшки побелели.

Ксюша, как всегда, наблюдательна и проговаривает:

(она уже сильно пожалела, что сказала мне об этом)

— Боже, Микаэль, мне даже страшно подумать, что ты там у себя накрутил в голове. Они просто обедали во время работы. Кушали там, разговаривали и всё. Также, как раньше мы с тобой это делали или вы вместе, довольно так часто.

«Нет, Ксюша, это вы чаще вместе обедали, что меня всегда немного бесило. С другом всегда всё интересней и веселей, а ты его отнимала у меня. Так ещё и любила позлорадствовать, как вредная и противная девчонка».

Мотаю головой, чтобы отогнать избыток неприятных и злых мыслей, и смотрю на свою жену, которая сама не сводила с меня каре-шоколадных глаз, где было явное беспокойство за меня.

«Потом мы начали ходить втроем, а позже и вовсе без него, и нам было намного веселей и интересней, лучше вдвоем. Наедине».

— Поделом ему, — отстраненно отвечаю я, смотря куда-то под себя. — Думай, что хочешь, а я считаю, что он назло мне взял Яну на работу. Так сказать, лишний раз поднастрал. По-крупному.

Он знает.

Знает, как моя обезьянка дорога мне.

Больше жизни.

— Не думаю, что назло тебе. И вообще не думаю, что знает твоё особое отношение к твоей прошлой профессии.

Я на секунду направил взгляд на неё, так и безмолвно говоря: «Ты-то сама поняла, что сказала»?

Он был моим лучшим другом с детства, дворовые мальчишки, большую часть времени проводившие на улице. Он всё обо мне знает, я сам ему рассказывал с удовольствием и неким трепетом, когда чувствуешь, что полностью открываешься человеку, которому веришь, ценишь и любишь. Ради которого когда-то был готов жизнь отдать.

— К гадалке не ходи, это очевидно, — резкая боль дает по вискам, что я, тихо простонав, отпускаю голову, закрыв лицо ладонями, протирая глаза и щеки. — Как же всё трудно…

Мне определенно нужно выпить ещё. Напиваться, конечно, не собираюсь, но пару пятидесятиграммовых, а может, и больше рюмок водки мне необходимо. Заглушить всё это, чтобы хотя бы быстрей заснуть, а завтра на свежую голову поеду к ней. Нет, лучше позвоню, вдруг она не хочет меня видеть. Ах-х, господи, конечно Яна не хочет меня видеть, с чего я вообще взял, что уже завтра поговорю с ней?..

Только сейчас четко осознаю, что боюсь.

Боюсь, что моя обезьянка больше не захочет со мной разговаривать.

Я почувствовал, как Ксюша на корточки села возле меня и дотронулась до левой руки, потянула к себе и сжала ладонь в своей. Она была теплая и приятная, как моя сухая и холодная. Её рука ласково поглаживала мою, а вторая легла мне на бедро, такая же теплая. И посмотрела прямо мне в глаза и сказала:

— Не вини и не мучай себя, прошу. Микаэль, ты самый лучший отец, который бы мог быть у наших детей. Даже Алисе, а ведь она не была твоей родной дочерью, но ты тоже всё делал для неё, как мог, — Ксюша приятно поглаживала мою руку большим пальцем, и это движение, её ласка успокаивала, что на виски меньше стало давить.

— Ты не жалеешь, что осталась со мной? — вдруг небрежно бросил я от наплыва нежности и любви к своей жене от её успокоительных движений, что она не оставляет меня и не осуждает. Что именно в эту секунду она рядом со мной.

Хотя всё это так спорно. Возможно, она и жалеет, но никогда мне об этом не скажет и не покажет ни мимолетным взглядом, ни отношением. Не осудит, потому что благодарна мне. Однако я до сих пор ярко помню свои чувства, как узнал, что Ксюша беременна от меня. В тот миг я осознал, что никогда не оставлю ту девушку, которая под своим сердцем носит моего ребенка, точнее, как оказалось, детей. И только от неё зависело, как наши дети будут расти: в полноценной семье, где родители вместе, или же нет, где у них будут обязательно отчим или мачеха. От Ксении зависело, будут дети вместе с нами или только со мной. Это неизбежно бы произошло, потому что я бы мобилизовал все силы, все ресурсы, чтобы моих детей воспитывал и растил я, а не кто-то другой и тем более Андрей, так как помню, что он был готов и на это, чтобы только Ксюша осталась вместе с ним.

Но он сделал неправильный выбор.

Он выбрал не её, а работу, свою цель и утопическую, кровавую мечту.

А ведь у него были все шансы, потому что я знал:

Она любила его больше, хотя уже какие-то чувства были и ко мне.

Скорей всего тогда, по крайне мере, не сразу, я бы не смог их забрать. Не имея тогда ни высокой должности, ни денег, ни расположения и даже нужных знакомых. Возможно, к пяти лет, нет, когда мои дети пошли бы в первый класс, я бы смог их собрать к себе.

Боже, как же решение Ксюши повлияло на все наши судьбы.

Моя вредная девчонка, но такая умная, а главное любящая мать, которая ставит своих детей выше себя, хоть показывает иногда это не так, как все. По-своему.

— Нет, — тихо усмехается, притягивает мою левую руку и невесомо целует пальцы, по телу моментально проходит электрический разряд, а дышать стало как будто легче, и боль в висках почти прошла. — Со стороны может показаться, что я вышла за тебя только потому, что залетела, и да, это было одним из решающих факторов, хотя на тот момент я любила его сильней, как и он меня, но… — Ксюша делает неосторожную паузу и садиться на пол, боком облокачиваясь об мои ноги, облизывает засохшие губы, не отпуская мою руку, и я чуть сжимаю её. — Но мать не купишь одной любовью. Многие бы со мной поспорили, но как только женщина осознает, что беременна и ждет ребенка, она автоматически начинает думать за двоих. И когда Андрей сказал, что… продолжит то дело и бросит его только тогда, когда я рожу, во мне в тот момент что-то щелкнуло, и я прекрасно поняла, что он никогда не стает отцом моих детей, что он не сможет их обеспечить и обезопасить. Не только потому, что они были не от него, хотя это тоже большую роль играло, а в первую очередь потому, — Ксюша тяжело вздыхает и щекой прижалась к моей коленке. — Что он готов был полностью отдаться работе, но не семье, а ты нет, Микаэль. Семья для тебя всегда была на первом месте, поэтому я ни о чем не жалею. А то, что чувства к тебе были слабей… ты тогда правильно сказал, что…

— …любовь не приходит сразу, — закончил я за неё свою же фразу и печально улыбнулся.

После всего пережитого оно должно было зародиться и стать крепче.

Ксюша улыбается в ответ и устраиваться подбородком на моей коленке, не отводя взгляд.

Да, все правильно. И нужно ли сейчас так копаться в прошлом? Всё, что произошло, все проблемы, ужасы, дела и работа, которые были, осталось всё там. Радоваться бы настоящему, но как можно, когда ни обезьянки, ни моего мальчишки-сорванца нет рядом. А первую так вообще оттолкнул и обидел. Вот что сейчас делает Яна? Скорей всего, сидит и плачет, хотя надеюсь, что она спокойно доехала до дома и уснула от переизбытка эмоций и упадка сил за сегодняшний день. Так и не отдохнула и забудется беспокойным сном.

Прикрываю глаза и сгладывают комок в горле, шепчу, будто нарочно не хочу, чтобы меня услышали.

— Ксюша, что же я ей наговорил…

— То, что сказала Яна, то, что сказал ты, вы оба не правы в большинстве в своем, — она положила свою правую руку на мои колени и поудобней устроилась, в левой руке держала мою ладонь и не отпускала, временами чуть сжимая. — Микаэль, ты должен до конца смириться с тем, что твоя дочь выросла. Своей заботой ты уже не оберегаешь, а душишь и долгое время Яна тебе это позволяла, только потому, что не хотела, скорей всего, расстраивать, но сегодня и у неё закончилось терпение. Всё, что она наговорила… — Ксюша сильно сжала мою ладонь, заставляя обратить на неё внимание. — Не знаю почему, но ты до сих пор не сказал ей, что в итоге, это ты уговорил Вадима лечь в реабилитационный центр, а не она, и что большую часть лечения оплатил именно ты. Да, в критический момент вместе с ним оказалась Яна, но ты никогда не оставлял своего сына, приглядывал за ним, иногда, когда он пьяный не мог дойти до своей квартиры, нес его тушу именно ты и помогал мне убирать захламленную квартиру от бутылок и мусора, когда Яны не было рядом. Ты выгнал его из нашего дома и отнял запасные ключи, да. И это совершенно нормально, иначе бы стали пропадать вещи или деньги. Нам ли не знать, как ведут себя наркоманы. Мы лишь обезопасили себя и наш дом, но не бросали и не забывали нашего сына. А то, что ты тогда наговорил и накричал на него… я ни единому твоему слову не поверила.

Слова Ксюши подбадривали меня не только душевно, но и физически, голова почти перестала болеть. И говоря каждый раз, что её проницательность сражает меня наповал – чистая правда и ни капли притворства или лести. Ведь в тот момент, когда я в приступе дикой ярости кричал на своего сына со слезами на глазах и практически бросился на него с кулаками, чтобы его выпроводить из квартиры, сам поверил в свои слова. Пусть и на несколько минут или на час, тогда время для меня было чем-то абстрактным, но я поверил, искренне, испытал от этого ещё больше боли и угрызения совести. А она нет, и верю я своей жене намного больше, чем сам себе.

Пожалуй, Ксюша попросту перестала в это верить. Ведь в их детстве, даже в подростковом возрасте, я не мог на них накричать. Пожалуй, моя вредина точно подметила, что я «хроническая тряпка», как я любил заменять на «просто я робкий с детьми». Когда касалось тех ситуаций, где небольшая затрещина или повышение голоса на ребенка просто необходима. В детстве через раз у меня получалось быть грозным и «злым» отцом, но мне никогда не нравилось это, поэтому ради справедливости стоит отметить, Ксюша права, что эту обязанность я перекладывал на неё, а в течение взросления наших детей и вовсе переложил полностью. Не сомневаюсь, я был авторитетом для своих детей, но не в их перепалках, особенно в этот тяжелый возраст, который начинается примерно с тринадцати лет.

Однажды Вадим и Яна так увлеклись, что чуть не передрались из-за пульта от телевизора, уже перешагнув тот порог, когда можно было все решить дипломатическим путем. Если Яна, моё солнышко, всё равно не хотела меня расстраивать и делала вид, что больше не сориться с братом, а сама исподтишка могла стукнуть по плечу или поставить подножку, пнуть по ноге, когда я отворачивался или отвлекался на что-то другое. Вадим же попросту меня не слушал и делал то же самое, но в открытую. Делали так, что вроде бы и вмешиваться не стоит, не маленькие уже, сами могут разобраться, но и стоять и молча смотреть на это тоже было нельзя. А шумели они сильно, что голова начинала трещать по швам от звонкого голоса, когда на грани слёз от злости и безысходности Яны и ломающегося баса Вадима, мой же голос был как горох об стенку. В эти моменты мой авторитет терялся абсолютно, будто его и никогда не существовало.

Но не её.

Возможно, от моего возмездия и «кары» детей всегда спасало то, что я терпеливый папа, а вот мама — нет. Ксюша появилась у них за спиной, поэтому я мог видеть её и лица Вадима и Яны, когда она спокойным голосом сказала: «я не поняла, что здесь происходит?». Слишком угрожающе спокойным. Они буквально побледнели и даже, кажется, начинали заикаться, передавая пульт друг другу от страха. Нет, чтобы кому-нибудь из них взять эту чёртову штуку, да и разбежаться в разные углы, пока мама не успела бы во всем разобраться, не доходя до точки кипения. Но именно этими движениями запуганных зверьков они ещё больше бесили Ксюшу, что тогда, держа в левой руке тряпку, она ею треснула Яну, а другой свободной рукой дала крепкий подзатыльник Вадику. Потом, естественно, наорала на них, что у неё разболелась голова из-за их крика и возни, и после чего они точно, как перепуганные мышки, разбежались по своим комнатам как минимум на полчаса.

Забавно, но тогда и мне влетело тряпкой за то, что снова бездействовал и «не воспитывал своих детей», и как обидно, на мои возгласы возмущения и оправданий, что я правда старался, Ксюша и слушать не хотела! Ох-х, моя златовласая фурия! Этими действиями она меня больше рассмешила и завела, чем напугала.

Вот так и получалось, что я добрый родитель, которого тяжело вывести из себя,

(но возможно, Вадим несколько раз умудрялся)

а Ксюша — строгий, а иногда, как в детстве твердили наши дети по очереди, – «злая».

— Но большую часть работы сделала именно она. Яна вдолбила Вадиму, что он скоро окончательно перейдет ту черту, после которой не будет дороги назад. Она его спасла, — воздохнул я, переплетая пальцы с её, и задумчиво сверлил взглядом стену напротив. — Просто хочу сказать, что я лишь…

— … что ты лишь просто снова хочешь выделить и оправдать Яну, — «закончила» за меня Ксения и угрюмо бросила взгляд в мою сторону. Снизу её взгляд казался немного осуждающим. — Перестань потакать ей. Признай, что она была не права и не должна была так говорить. Признай, что ты тоже был не прав и не должен был так говорить.

— Я знаю, что я был не прав и признаю это, но Яна…

— Микаэль, — строго перебила она меня. — Хватит. Это не только её заслуга, но твоя и моя, что мы не позволили Вадиму окончательно подсесть на эту дрянь и скатиться в дыру с настоящими отбросами общества. И его личная заслуга тоже, он смог осознать и позволить нам ему помочь. — Ксюша быстро встает на ноги, теперь мои глаза упирались прямо ей в живот, но она ловко и ласково заключает моё лицо в свои ладони, женские пальцы приятно гладили щетину, чтобы я смотрел только на неё. Наши лица так близко оказались друг к другу, что я почувствовал легкий шлейф её духов. — Вы оба были не правы. Но в одном я не могу не согласиться с тобой, что работа в милиции не для хрупких девушек, что она тяжелая и может сломать, если на секунду потерять бдительность, но здесь я уже не могу не согласится и с Яной. Она сильней нас, чем мы тогда, — эти слова моя жена буквально тихим шепотом выдохнула мне в губы и сразу же чуть отстранилась, а мурашки покалывали от кончиков пальцев до затылка, задержав моё дыхание на пару секунд. — Может, поэтому я не так сильно боюсь за неё, как ты, потому что прекрасно это осознаю, знаю, что со всеми трудностями и проблемами, какие бы они ни были, наша дочь справиться. Справиться там, где не смогли мы. Возможно, Яна и сама себя недооценивает. Так что всё, — она аккуратно опускает моё лицо. — На этом тема закрыта, пошли уже ужинать.

Не до конца придя в себя от наплыва эмоций, сказанных ею слов, я, глубоко дыша, успеваю задать ещё вопрос, пока Ксюша не скрылась за поворотом коридора.

Это очень важно.

Я же так места себе не найду.

Одного ещё можно терпеть, но не десятерых сразу!

— Значит, про десятерых мужчин Яна тоже говорила несерьёзно? — в моем голосе было столько мольбы и надежды, что Ксюша даже обернулась и удивленно посмотрела на меня. Мышцы моего лица сразу же расслабились, когда я увидел, что чуть позже секунды она усмехается от моего вопроса.

— Конечно, несерьёзно. Яна не такая. Если она заведет себе любовника, то сначала расстанется со своим молодым человеком, а только потом начнет «изменять», — незлобный сарказм сочился из её слов. Значит Ксюша права, и обезьянка просто так решила меня напугать. — Впрочем, я тоже когда-то так поступила.

— Ах, да я помню. Только Андрей об этом не знал, — теперь я во всю гаденько улыбался. Внутри стало легче, конечно не так как хотелось, но это лучше того состояния, когда Ксюша закрыла дверь за Яной. Только голова всё ещё немного побаливает, всё же пару рюмочек водки мне нужно для здоровья.

— Андрей этого не понял, точнее не хотел понимать. У вас большинство мужчин, вообще излюбленная привычка, не замечать того, что вам не нравится. Хотя, как ещё можно истолковать «я не хочу тебя знать» и потом почти три месяца не общаться? — чуть не закатывая глаза, Ксюша фыркнула себе под нос, так и укоризненно растягивая: «мужчины».

— А мне ты очень доступно и приятно объяснила, — я усмехнулся и как-то смущенно, как мальчишка улыбнулся, мельком вспоминая то время. — Я бы не стал досаждать и как-то мешать вам.

И не досаждал.