Глава двадцать вторая (1/2)

Наступило долгожданное Рождество. Праздник, который никогда не приносил за собой ничего хорошего. Но в этот раз будет иначе, я чувствовал преддверие чего-то радостного, какого-то чуда, отчего меня переполняло неземное счастье. Казалось, что я вот-вот расправлю крылья и полечу… Взлечу высоко-высоко в небо, над пухлыми тучами, навстречу к звёздам; и может быть действительно бы взлетел, если бы на земле меня ничто не держало.

Держал меня Аштон. Человек, благодаря которому я жив. И ради которого живу до сих пор. И дальше буду жить лишь для него одного.

Хоть он и ленивый, и предпочёл провести весь замечательный день во сне, а не со мной, я всё равно любил его до пресловутых бабочек в животе. Да и то, что он дрых весь день, сыграло мне на руку. Вряд ли он остался дома, пока я с Жоржем ходили по магазинам, увязался бы за нами, тем самым мешая выбрать для него подарок. А поскольку его не было, я наконец кое-что нашёл.

Вернувшись с магазина, я и Жорж сразу же начали подготовку к празднику: испекли печенье и украсили их разноцветной глазурью, затем запекли индейку и взялись за гарнир. Было весело. Мы много болтали, слушали песни, которые записал Аштон до потери памяти. Я был погружён в его музыку, тонул в его сладком голосе, и потому отсутствие Аштона было не заметным, он будто был рядом, сидел напротив и пел, играя на гитаре.

Время пролетело незаметно. Казалось бы, только что смотрел на часы — было десять утра. Потом умылся, побрился, поездил по магазинам — и уже большая стрелка встала между шестёркой и семёркой, в который раз напоминая скоротечность жизни.

«Пора бы будить Аштона», — подумал я, наблюдая за румянившейся индейкой.

Однако, будить было уже поздно.

— Чего вы тут расшумелись?

Его недовольный, сонный голос обрадовал меня так сильно, что я кое-как сдержал себя, чтобы не запрыгнуть ему на руки и расцеловать всего.

— В отличии от тебя, мы делом занимаемся, — ответил Жорж. — Иди дальше спи.

— Как спать под убогую музыку? Жо, выключи этот понос и дай мне чего-нибудь вкусненького.

— А мне нравится, — сказал я и намеренно увеличил громкость на колонке. — Я считаю твою музыку прекрасной, и тексты твоих песен.

Я посмотрел на Аштона, который хоть и поморщил нос, был доволен моими словами, — что было заметно по с трудом сдерживающейся улыбке.

— Не льсти, — бросил он, отворачиваясь.

— А твой голос чудесным, — продолжил я, с улыбкой наблюдая за смущением Аштона.

— У тебя дурной вкус, Лемми.

— У кого дурной вкус, так это у тебя. А у меня он замечательный.

Аштон строго посмотрел на меня, — похоже понял смысл моей зря сказанной фразы, — и я, вспомнив, что он пообещал мне, если ещё раз назову себя уродцем, попятился назад.

— Опять ты за своё, — закатил глаза Аштон.

Затем бросил взгляд на Жоржа, смешивающего молоко со сливками, и спросил у него:

— Жо, докажи же, что Лемюэль красивый?

Жорж отвлёкся от своего занятия, устало посмотрел на Аштона, а потом одарил меня оценивающим взглядом, от которого мне стало жутко некомфортно.

— Красивый, — пробубнил он, возвращаясь к эгг-ногу.

Я покрылся краской, желая содрать кожу с черепа. Почему-то мне казалось, что парни издеваются над мной, называя красивым, и в тоже время понимал, как сильно и бессовестно ошибаюсь.

— Скоро придут, — подняв глаза на часы, сказал Аштон. — А я только встал… Блин! Вы что не могли меня раньше разбудить?

«Кто придёт?»

— Да тебя хер добудишься, — ответил Жорж. — Сирены будут выть, не разбудят. Думаешь, мы не пытались? К тому же у тебя в запасе ещё четыре часа, успеешь привести себя в порядок. И хватит жрать печенье, оно на стол!

Аштон, собирающийся отправить в рот очередную печеньку, положил её обратно.

— Ну и жадина ты, Жорж, — буркнул он, — Духов Рождества на тебя нет.

С выражением глубокой обиды на лице Аштон поднялся из-за стола. Затем схватил меня под локоть и поволок из кухни, и весело, как будто никто ему не запретил есть печеньки, проговорил:

— Пошли в ванную, быстрее!

— Я недавно мылся.

— Ты успел испачкаться. Нужно помыть голову, побриться, сделать маску… Ну, и, разумеется, потрахаться! — Аштон искрился счастьем, заражая им и меня. — Какой праздник без секса?

Последнею фразу он сказал намеренно громко, чтобы Жорж услышал, словно хвастался перед ним. А я покраснел. Теперь Жорж знает, что мы идём заниматься любовью… От этого мне почему-то сделалось ужасно стыдно, будто перед всей роднёй признался, что сейчас займусь сексом.

Вода ванной уже была набрана — Аштон постарался. Он бросил в воду несколько бомбочек, те зашипели, и на поверхность поднялись пузыри и синяя краска с дебильными блесками. Я хотел спросить, не станем ли мы синими после такой воды. Собрался даже пошутить на тему одного популярного фильма… Но не успел. От заведомо неудачной шутки меня спас поцелуй Аштона.

Я встрепенулся и стал пылко отвечать на его поцелуи, на прикосновения, жаждал отдаться в его власть как можно скорее. Он чувствовал моё желание. Прижав к двери, Аштон снял с меня футболку, и его холодные ладони прошлись вдоль худого, покрытого синяками тела. Его пальцы больно сжали соски, заставляя кровь в моих жилах стремительно потечь вниз, а затем нежно погладил напряжённое, разгорячившееся место.

— Хочу хорошенько отыметь тебя, — прошептал он своим возбуждающим шёпотом. — Чтобы ты стонал, как последняя сучка.

Я вызывающе посмотрел ему в глаза.

— Давай, попробуй.

— Будешь умолять остановиться.

— Посмотрим кто ещё умолять будет, — покусывая губы.

Ухмыльнувшись, Аштон разделся и залез в ванну, откуда бросил на меня выжидающий взгляд. Я же, хоть и видел его обнажённым достаточно много для того, чтобы пялиться на него, как возбуждённый девственник, всё равно замер, как каменное изваяние, не в силах оторвать от него взгляд. Сегодня Аш был особенно красив.

— Ты идёшь? — спросил Аштон и откинулся на бортик ванны. Он упёрся подбородком об сложенные руки и стал похожим на русалку, показавшеюся из воды, чтобы соблазнить, и после сожрать, какого-нибудь озабоченного рыбака. И у него отлично выходило. Аштон бы одним лишь взглядом заставлял рыбаков, и не их одних, прыгать в воду.

Стянув брюки вместе с трусами, я залез в ванную и даже не успел прикоснуться до Аштона, как тот развернул меня к себе, заставил выпятить задницу и сильно по ней шлёпнул. Я вздрогнул от неожиданности. Было больно. Однако, приятно, и мне хотелось, чтобы Аштон шлёпнул меня ещё раз. И, желательно, посильнее. О чём я и попросил его после нескольких последующих шлепков.

— А если я слишком больно ударю?

— Я и прошу…

— Тебе что, нравится, когда тебя бьют?

— Так ты же не бить меня будешь.

— А зачем просишь «посильнее»?

— Потому что приятно…

— Потом не ной, если будет очень больно.

И он шлёпнул. Сильно. Так сильно, словно всю силу собрал в этом шлепке. Я вскрикнул, — просто не смог сдержать крик, — и из глаз брызнули слёзы. Место удара пылало жаром. Приятная боль теплом распространилась по всей ягодице, и потекла к напряжённому члену, из которого уже выделялась перламутровая жидкость.

— О чём я и говорил, — укоризненно сказал Аштон, поглаживая ягодицу.

— Всё хорошо, — отозвался я. — Пожалуйста, продолжай.

— Ага, чтобы Жорж подумал, что я тебя тут убиваю?

Но несмотря на вопрос, который на первый взгляд означал ответ «нет», Аштон снова меня шлёпнул — даже сильнее, чем в первый раз. По телу прошлась новая волна удовольствия, после которой мольбы члена об ласке стали настолько нестерпимы, что животная похоть вытиснула разум, и я ни о чём не мог думать, кроме как о сексе. И об удовольствии, получаемом в процессе.

Чтобы не начать дрочить, я сильнее сжал бортики ванны, повторяя: «без рук, без рук…» Аштон, снова угадав моё желание, дотронулся до члена, пощекотал пальцами возбуждённую головку, вырывая из меня стон.

Голова начинала кружиться.

Аштон прижимался ко мне, его естество упиралось между бёдер. «Войди… Войди в меня наконец!» — говорил я ему мысленно, наслаждаясь тем, как нежно он сжимает мой член, как кусает шею и нежно целует перевязанное больное плечо, как его горячее дыхание дотрагивается до кожи.

Затем он выжал на ладонь из ни от куда взявшеюся смазку. Два его пальца с лёгкостью скользнули в колечко мышц, и, побыв там без движения несколько секунд — Аштон будто наслаждался теплотой и пульсацией внутри меня, — надавили на простату. Я сильнее выгнулся, издав громкий стон.

— Как думаешь, Жо нас слышит? — Аштон протиснул третий палец и ещё раз надавил на «сладкую точку». — Поди сидит в туалете и дрочит на твои стоны. Давай громче?

Меня распирало от возбуждения, и мне было совершенно плевать, слышит ли нас Жорж, дрочит ли он на стоны, сидя на унитазе. Хотелось одного только — трахаться. И думал я лишь об этом.

— Ты весь трясёшься от возбуждения, — заметил Аштон.

— Выполни уже своё обещание, — уже не в силах ждать пролепетал я.

В ложбинку упёрся твёрдый орган, который начал медленно входить, растягивая податливую плоть; а когда вошёл наполовину — начал ритмичные движение, растирая, словно собираясь нагреть до искр. Аштон сжал мои ещё приятно пульсирующею болью ягодицу. Другой рукой взял в охапку волосы и потянул, поднимая голову, так, что анус сжался, стал теснее — и тем самым принёс ещё больше удовольствия и мне, и Аштону.

Всё происходило, словно во сне. Мне казалось, что я больше не хозяин своего тела, оно теперь принадлежит Аштону — и это дико возбуждало.

— Я хочу видеть твоё лицо, — сказал Аштон и перевернул меня на спину.

Он прижал меня к спинке ванны и, подняв мои ужасно-худые бёдра, вновь вошёл внутрь. Я скрестил руки на его шее. Я опрокинул голову на плечо, позволяя кусать ему мня за шею. Я бы всё ему в этот момент позволил, Аштон мог бы делать со мной всё, что пожелал бы… Я ведь принадлежу ему. Он вправе распоряжаться моим телом, даже в праве подложить меня под кого-нибудь, и наблюдать, как этот кто-нибудь меня трахает.

Такие мысли возбудили сильней.

Всё внутри напряглось, я ощущал себя гитарной струной, которая вот-вот лопнет. Мне хотелось поскорее избавится от этого странного ощущения, и в тоже время желал, чтобы оно продлилось как можно дольше. Аштон испытывал то же самое. Поэтому его движения стали быстрее и резче, и дыхание обрывистым.

Свет стал бледнее. Я утопал в оргазме, как тонул в бирюзовых глазах Аштона.

После ванны Аштон долго стоял перед зеркалом. Он собирался сделать маску, но стоило ему протереть зеркало, как процедура отошла на второй план. Аштон сосредоточено разглядывал своё лицо. Проводил по нему ладонями, тыкал пальцами в щёки и оттягивал кожу, словно боясь обнаружить морщинки в свои семнадцать лет.

Я наблюдал за ним, всё ещё находясь в ванне. И завидовал ему, его красоте и тому, что он подолгу может смотреть в зеркало. Не боясь разбить его. Разбить и в слезах перерезать осколками вены. Невольно я опустил взгляд на свою руку, на которой изгибался уродливый горизонтальный шрам — как раз подаренный зеркальным осколком.

— Кажется, пора садиться на диету, — вынес вердикт Аштон.

Его милое личико исказилось болью.

— Ты не толстый, — сказал я.

— Пока что. После Рождества точно разожрусь, буду потом как свинья.

Я попытался представить Аштона толстым, и почему-то не смог; как будто толстый Аштон — что-то противозаконное, неестественное.

— Вряд ли, — сказал я, вылезая из воды.

Пока я вытирался, Аштон продолжал разглядывать себя в зеркале. Теперь он принялся за зубы, белоснежнее которых я прежде не видел, и пытался в них что-то найти. И так ничего не обнаружив, наконец взялся за маску.

— Ты такой милаха, — глядя на меня через зеркало, с того ни с сего сказал Аштон. — У тебя такая чистая кожа, без чёрных точек, без прыщей, без шрамов… У тебя она даже не жирная, и не сухая. Просто — идеальная. Странно, что ты считаешь себя уродом.

Предприняв тщетные попытки открыть пакетик с маской, он отдал его мне, а сам продолжил докапываться до своей прекрасной и, действительно, идеальной внешности. На этот раз разглядывал шрам. Откинул назад упавшие на глаза мокрые волосы и с искренним отвращением провёл пальцем вдоль изгибающейся линии.

— Боже, какой же я урод, — пробубнил под нос Аштон. Вряд ли он хотел, чтобы я услышал это, но ванная была слишком маленькой, чтобы не разобрать слова с другого конца комнаты.

Я недоумённо посмотрел на Аштона. Где он урода рассмотрел? Он — само совершенство! Центр всего прекрасного во Вселенной! Действительно, какой же у Аштона плохой вкус, меня считает милахой, а от себя нос воротит…

— Ты не урод, — я протянул ему открытый пакетик, — шрам тебя совсем не уродует.

Мрачность с лица Аштона сползла, и он сказал с натянутой улыбкой:

— Не воспринимай слишком серьёзно, я частенько так, просто очень к себе критичен. Был бы я реально уродом, Майкл бы не снимал на камеру, как ебёт меня… Он бы вообще меня не ебал.

— Ты так легко об этом говоришь…

— Я этого не помню, поэтому и легко. — Аштон натянул на лицо зелёную маску, разгладил поверхность так, что та стала второй кожей, и теперь выражение его лица стало трудно понятным. — Просто представляю, что это не со мной было.

— Понятно… — Я поджал губы.

— Не хочу, чтобы память вернулась. Надеюсь, никогда этого не случится. Пусть тот кошмар останется за гранью моего разума. Я не представляю, как буду жить, если вспомню, какие извращения со мной вытворял Майкл. Наверно, я просто повешусь.

— Ясно…

Хорошо ему — не помнить.

Я вот отчётливо помнил, как отец пытался меня изнасиловать. Настолько хорошо врезалась в память та ночь, во всех красках и подробностях, что, вспоминая её, я ощущал холодные руки, державшие запястья, слышал пьяный голос, тошнотворный запах перегара и испытывал ужасную боль, — скорее душевную, чем физическую. Разумеется, я ту ночь намеренно не вспоминал. Напротив, старался зарыть её, залить бетоном, чтобы она не вылезла, даже ставил на надгробие валуны… Но воспоминание порой выбиралось. Дожидалось момента, когда я остаюсь один, и вылезало из-под земли, как древнее чудовище, и начинала истязать меня, ковырять только-только заживающие раны.

И почему-то именно сейчас это воспоминание вылезло из своей могилы. Накрыло меня, вцепилось своими щупальцами, и я снова вспоминал, каково — ощущать себя слабым, беспомощным и грязным.

— До сих пор не верю, что со мной так жестоко обращались. — Голос Аштона был каким-то далёким. — А ты говорил, моя мама очень хорошая.

Я не ответил. Смотрел в пустоту, ведь моя душа снова унеслась в ту злополучную ночь. Когда отец в очередной раз ворвался в мою комнату, выбив замок, и, придавив меня к постели, начал всюду трогать. Всё тело обляпал своими грязными холодными руками. Потом раздел, нет, точнее разорвал на мне одежду, поднял руки над головой, крепко их сжал и принялся дрочить свой хрен. Обзывал всяко разно. Говорил, что я в мать пойду — буду шлюхой, с хуя на хуй перепрыгивающей.

И всё под сладкие стоны мамаши, доносившиеся из гостиной.

Хорошо хоть, что гнида был слишком пьян, и спасением для меня стала бутылка, которую он грозился засунуть мне в задницу, как только допьёт своё священное пиво. Допил. И повалился с постели. А я закрылся в ванной и просидел там до утра.

Погружённый в жуткое воспоминание, я не заметил, как Аштон взял меня за руку и подвёл к зеркалу, в котором сфотографировал.

— Супер, — довольно сказал он. — Хорошее фото, согласен?

Я опустил взгляд на экран телефона, равнодушно кивнул.

— Это, между прочим, наше первое совместное фото. Надо показать его подписчикам.

«Подписчикам?», — повторил я. И наконец вернулся в реальность.

— Ага… Пусть смеются. Мне не привыкать быть для всех посмешищем.

— Кто над тобой смеётся? Никто!

В голосе Аштона проскользнуло раздражение, которое после плохого воспоминания сильно меня задело. Я захотел накричать на него. Выдержал, вспомнив, что сегодня, как-никак, Рождество. Поэтому молча вышел в коридор, прохладный воздух обволок моё тело, и внезапно из глаз ручьём полились слёзы.