Глава двадцать вторая (2/2)

Разумеется, из-за чёртового воспоминания. Но я почему-то обвинил Аштона, ощущая на него глубокую обиду.

Вытирая слёзы, я направился в нашу комнату. Поскольку я был слепой, и к тому же пелена слёз застила глаза, я не заметил оказавшегося на пути Жоржа и врезался в него. Чуть не упал. Жорж вовремя схватил меня под локоть, и я уткнулся лицом в его грудь. Его рука, такая большая и горячая, легла на спину, погладила, почти так же, как гладила бабушка, и я вдруг испытал спокойствие, почувствовал себя в безопасности… Даже чудовище, никак не могущее успокоится, в страхе убежало.

— Лемюэль, что случилось? — спросил он.

— Ничего… — Я отстранился и стыдливо отвёл глаза.

— Ты плачешь.

— Нет, я не плачу… Глаза на холоде заслезились.

И, чтобы избежать дальнейших расспросов, которые неминуемо бы последовали, скрылся в дверях комнаты.

А через несколько минут в комнату вошёл Аштон. К тому времени пустая обида на него прошла, я успокоился и даже ощутил укол стыда, что вообще посмел беспричинно на него обижаться. Повёл себя, как тупая малолетка. Истеричка.

Аштон не заметил моего тупого поведения, лишь спросил, почему я до сих пор не оделся. И собираюсь ли вообще одеваться, ведь уже половина девятого, и через полчаса к нам придут гости, и к тому моменту мы должны быть готовы их встретить.

— Какие гости? — спросил я.

— Какие придут.

— Я думал, мы будем втроём отмечать.

Аштон демонстративно закатил глаза.

— Я же от скуки сдохну с вами — двумя занудами.

— Так ведь до сих пор не сдох.

— А сегодня сдох бы. Одевайся давай.

У меня появилось желание лечь на кровать и сказать Аштону, что не буду отмечать Рождество; пусть он со своими друзьями отмечает, раз я такой зануда, с которым скучно до смерти. Но сдержался. Рождество, как-никак. Да и портить настроение Аштону, за эту неделю пережившего такую ужасную боль, такое потрясение, было бы с моей стороны непростительно. Он заслужил праздник.

Молча расстегнув сумку с вещами, я вытащил из неё растянутый свитер с зимним узором и брюки. Аштон, заметив, во что я собираюсь одеваться, тяжело вздохнул, и, назвав мой свитер дедушенским, достал из шкафа свой и протянул мне. Я переоделся, особо не видя разницы между моим «дедушенским» и его свитерами. И, честно, мне было плевать во что одеваться… Урод хоть в дорогущем тряпье уродом останется.

Зато для Аштона было важным, как буду выглядеть я, и тем более — как он; поэтому несколько раз заставил меня переодеться, оценивающе разглядывая на мне свои шмотки. На таком уроде, как я, должно, всё смотрелось ужасно… И, наверно, Аштон бы долго мучился, подбирая мне одежду, и меня бы мучил, пока я не сказал, что оденусь в свой «дедушенский» свитер, если он не отстанет.

— Хорошо, остановимся на этом, — буркнул Аштон. Затем чуть веселее добавил: — А тебе идёт больше, чем мне.

Я посмотрел на себя в зеркало и впервые подумал, что выгляжу вполне неплохо: розовый безразмерный свитер словно скрыл все недостатки моего тела.

Затем Аштон занялся собой. На удивление, это заняло у него гораздо больше времени. Он перерыл весь шкаф, одевался, крутился перед зеркалом и, раздеваясь, разбрасывал одежду по комнате и ныл. Ныл как девчонка, собирающаяся на самую важную в её жизни вечеринку и понимающею, что все красивые вещи — в магазине. Я находил это забавным.

Время шло. Стрелка часов стремительно приближалась к десяти. Аштон начал нервничать и на этой почве начал психовать, выкидывая свои дорогущие тряпки из шкафа и пиная их по полу. После заявил, что не будет отмечать.

— Пошло всё нахуй! — выпалил Аштон, и обиженный на свой гардероб, повалился на постель.

Через пару минут он снова любовался на себя в зеркале. Ещё через несколько минут тишину нарушил звон, и до ушей долетел сначала звук открывающегося замка, затем радостные голоса и смех. У меня неожиданно засосало под ложечкой. Естественно я испугался, ведь буквально только что узнал о гостях, и не успел мысленно подготовиться к их приходу. Настроение вмиг испортилось.

Мне действительно хотелось провести праздник втроём — я, Аштон и Жорж. Я так ждал этот день как никогда, чтобы в последний момент вдруг узнать, что будет ещё кто-то, кого я даже не знаю. В горле встал ком.

«Вот бы ты ничего подходящего не нашёл и совершенно твёрдо решил не праздновать», — сказал я мысленно страдающему Аштону.

Разумеется, всё моим желанием идёт наперекор, и тот раз не был исключением, — Аштон всё-таки решил, что одевать и стоял теперь перед зеркалом и красил глаза, напевая рождественскую песенку.

«Нахрен так наряжаться», — подумал я.

— Всё, я готов! — Аштон улыбнулся себе в зеркале.

Я лениво сполз с кровати и, схватив Аштона за рукав такого же безразмерного свитера, как на мне, поплёлся за ним следом. Интересно, его друзья в курсе меня? Или это станет для них сюрпризом, что Аштон встречается с парнем? Вроде, должны привыкнуть, ведь, по словам самого Аштона, у него было много так и девушек, так и парней. Может, примут…

Но спускаясь с лестницы, я вдруг ощутил, как меня схватывает паника, и начинает тянуть обратно в комнату. Из гостиной слышались незнакомые голоса, один из которых травил глупые анекдоты, над которыми все, почему-то смеялись, даже Жорж хохотал, хотя и не любил туалетный юмор. Веселье шло во всю. От этого мне сделалось не по себе… Я представил, как вхожу в гостиную, и гости обращают на меня внимание, а тот шут, не стесняющийся в выражениях, находит новую жертву для потех — уродливого меня.

Именно так и будет. Я такой урод, что грех не поиздеваться. Всегда так было, на каждой школьной вечеринке, на которые меня постоянно тащил Аштон, и всегда так будет. Я урод. И ничего с этим не поделать. А сейчас, с синяками и ссадинами на лице, и вовсе выгляжу чучелом.

Отпустив рукав Аштона, я остановился. Аштон тоже остановился, вопросительно посмотрел на меня, и было открыл рот, чтобы задать резонный вопрос, как я на него ответил:

— Мне что-то плохо стало…

— Не дури, Лемми! — Он схватил меня под руку. — Идём!

— Не могу…

— Почему? Ты моих друзей боишься? Не беспокойся, они хорошие!

— Ты что? Я не… — Глупо было отрицать, что я действительно боялся его друзей.

— Никто над тобой смеяться не станет. Если начнут — уебу их и выгоню.

«Посмотрим», — мысленно сказал я, и больше не стал упираться — послушно спустился со ступенек, и, прячась за спиной Аштона, вошёл в гостиную. Здесь было темно. Единственное освещение было от огня из камина и мерцающей гирлянды. Блики разноцветного света ложились на лица гостей, и они стали настолько непонятными моему слепому взору, что попросту стали невидимыми. Правда, взгляды гостей я, всё-таки, ощущал.

— Привет, обрыганы, — сказал Аштон, направляясь к столу, за которым сидели гости, — давно не виделись.

Парни дружно поздоровались, одновременно подмечая, что Аштон в своём репертуаре, а тот туалетный шут сказал ему в наигранно обиженной манере, что он сам обрыган, и все начали смеяться. Потом к Аштону подошёл смуглый парень. Он сперва протянул ему руку, а потом, решив, что того недостаточно, крепко обнял его и, кажется, поцеловал в щёку. Я напрягся.

Парень отстранился от Аштона и смерил меня взглядом. Теперь я нахмурился, ожидая, что он начнёт меня гнобить, но тот дружелюбно улыбнулся.

— Ты ведь Лемюэль?

Я кивнул.

— А я Мэтт.

«И кто ты Аштону?»

— Он мой бывший, — будто прочитав мои мысли, сказал Аштон, — Когда-то давно, до потери памяти, я с ним встречался.

— А сейчас мы всего лишь друзья.

***

«Вроде, не так всё плохо», — с этой мыслью я осушил второй стакан виски и потянулся за бутылкой, чтобы наполнить его ещё раз. Не шутят над мной, и хорошо… Да и Аштон был рядом, обнимал за плечи. Правда, не обращал на меня внимания, общаясь с Мэттом и двумя парнями, имена которых я забыл. Те упорно делали вид, что меня не существует. Сперва было обидно, и я порывался уйти, потом решил, что оставаться незамеченным — верное решение.

Парни разговаривали о своём. Из их разговора я узнал, что они тоже были частью музыкальной группы Аштона. Они интересовались, собирается ли он продолжать, и громко возмущались, получив отрицательный ответ, ведь они сколько добились, и останавливаться на том — непростительно, их ожидают новые вершины. А шут не забыл упомянуть о сотнях мокрых трусиках, которые девушки кидали им на сцену.

Говорить с ними мне было реально не о чем. В общем, я и не стремился влезать в их разговор, считая, что Аштон и так устал от общения со мной. Пусть отдохнёт…

Не я один ощущал себя лишним в компании. Девушка одного из парней ощущала тоже самое, потому, наверно, улыбалась как дурочка и с выражением полного пофигизма слушала всякие идиотские рассказы. И смеялась ради приличия. Я же не мог заставить себя смеяться, хоть и был уже слегка пьян.

Вскоре мне надоело сидеть, и, отыскав взглядом Жоржа, который сидел одиноко в кресле у камина, и пошёл к нему.

Он обрадовался. Его ледяные глаза засверкали, как у ребёнка, и неожиданно стали такими тёплыми, что я был готов доверить ему самые сокровенные тайны. Стало понятно, что он собирался мне рассказать что-то, и я, разумеется, очень хотел послушать очередную его историю, поэтому взял из ящика бутылки и, разместившись на ковре, стал слушать.

Рассказывал Жорж такие необычные истории… В какие обычно не веришь, однако слушаешь, раскрыв рот.

— Будешь? — Жорж протянул сигарету.

Я взял её и потянулся лицом к протянутой зажигалке. Язычок пламени мгновенно напал на сигарету, и приятно запахло никотином, я глубоко вдохнул дым, выдохнул серые клубы. В то же время кто-то начал играть на гитаре. Меланхоличная, чистая мелодия… Я узнал её и понял, кто взялся за гитару. С улыбкой обернулся — и правда, Аштон держал в руках свою гитару, а его пальцы теребили струны.

Он запел также внезапно, как начал играть.

И ничего прекраснее я в жизни не слышал, чем его поющий голос, впитывающий в себя музыку, становящийся музыкой… Дыхание замерло. У всех собравшихся оно замерло. Все взгляды были прикованы к Аштону, который явно наслаждался игрой и пением, — его глаза слегка прищурились, и он качался в такт музыке.

Вот он какой — истинный талант. От него трепещет сердце, чувствуются за спиной крылья… Музыка, рождённая талантом, трогает, вызывает искренние эмоции, в ней хочется раствориться. Но, увы, растворится может лишь его владелец.

Когда он закончил, нависла тишина, не нарушаемая ни треском пламени, ни всхлипами растроганной девушки.

***

Оставив ребят в гостиной, я и Аштон вышли на крыльцо. Перед тем, как покинуть дом, он заботливо накинул на меня куртку, о которой я совсем забыл, будто на дворе был тёплый майский денёк, а не конец декабря.

Падал снег. Мы сели на вычищенные ступеньки, прижавшись к плечу друг друга. Аштон смотрел на чёрное-чёрное небо, где сквозь тучи просвечивался лунный диск, я — вдаль, на мерцающие огни над коттеджами. Откуда-то доносилась рождественская песенка.

— А говорил, что плохо поёшь, — взяв в рот вторую за вечер сигарету, сказал я.

— А ты говорил, что не куришь, — заметил Аштон, и отобрав у меня сигарету, сделал глубокую затяжку, и выдохнул дым мне на лицо. — Советую бросить пока зубы не пожелтели.

— Сам давно бросил? — Я ухмыльнулся.

— Когда понял, что это нифига не сексуально.

Аштон улыбнулся, демонстрируя белоснежные зубы.

Потом мы некоторое время молчали, думая о своём и слушая, как весёлая рождественская песенка сменяется на завывающий хор, который приглушил гром фейерверков.

— Лемюэль.

Я посмотрел на Аштона. Он достал что-то из кармана, какую-то крохотную коробку. В полутьме я решил, что это пачка сигарет и удивился, ведь Аштон недавно только сказал, что курить бросил.

Наши взгляды встретились. У меня перехватило дыхание — до чего у него красивые глаза! Особенно ночью, когда они становятся такими прозрачными, что в них отражаются звёзды, целая Вселенная, со всеми своими тайнами и загадками. Особенно сейчас красивые.

— С Рождеством.

Аштон протянул мне ту коробку. Я принял её, зная, что это подарок, но какой — не догадывался. Когда же на неё упал свет фонаря, я раскрыл рот и в состоянии шока не заметил, как выпала сигарета; присмотревшись к коробке, мне и вовсе захотелось вернуть её обратно. Айфон последней модели… Я не мог принять такой дорогой подарок.

— Я… Я… — хорошо, что тогда я не смог сказать и слово, ведь если бы сказал — ощущал бы себя дебилом до конца жизни. Что значит не могу принять? Аштон специально для меня купил, он старался, хотел обрадовать… а я тут со своим «не могу».

Шок быстро сменился радостью. И радовался я вовсе не айфону, самому факту подарка. Прежде я получал подарки от одной бабушки, и после того, как её не стало, больше никто для меня не старался. Да и родных, кроме бабушки, у меня оказывается и не было…

— Спасибо! — воскликнул я и обнял его. — Огромное-преогромное!

— Хорошо, что тебе понравилось. Я боялся, что ты опять начнёшь свою триаду о том, что тебе такое не надо, обойдёшься и бла-бла-бла.

Мне сделалось неловко, что когда-то говорил такое. Неловко и смешно. Я рассмеялся, и Аштон подхватил смех.

Затем я засунул в карман руку, нащупал подарок для Аштона, который искал целый месяц, и мне стало так стыдно, как будто собирался подарить завёрнутое в красивую упаковку говно. Почти так и было… Я подарю Аштону бесполезный и банальный подарок. Правда, та штука была очень красивой, не какой-то сраной китайской поделкой, и за неё я отдал всё своё сбережение.

Если бы не айфон… Было бы гораздо проще это подарить.

Аштон, видимо, не ждал от меня ответного подарка (от нищеброда-то), поэтому предложил вернуться в дом.

— У меня тоже кое-что для тебя есть, — сказал я, вытаскивая руку из кармана.

Висящий на серебряной цепочке рак блеснул в свете фонарей. Я следил глазами за его раскачиваниями из стороны в сторону, и внезапно понял, почему подобная безделушка стоит недёшево. И вспомнил, чем она мне приглянулась. Рак выглядел как настоящий, была проработана каждая деталь, каждая крохотная лапка и усик — казалось, он вот-вот начнёт шевелиться и клацать клешнями. В магазине кулон мне очень понравился. То, что у Аштона знак зодиака — рак, повлияло на решение купить кулон.

Вряд ли Аштону понравится… У него подобных штук и так навалом.

Аштон тоже смотрел на качающегося рака. Я ждал разочарование и снисходительную улыбку, отказ, и никак не искреннею радость, озарившею его лицо. Эмоции были самыми искренними. Этой безделушке он радовался намного сильнее, чем я айфону.

— Как ты узнал? — Аккуратно, будто боясь сломать, Аштон сжал крохотное тельце рака между большим и указательными пальцами, и посмотрел на него с такой любовью, как обычно смотрят на то, о чём давно желали и наконец получили.

Я пожал плечами.

— Я и не знал. Просто понравился, и я подумал, что и ты оценишь. С Рождеством.

Улыбка Аштона стала шире и по-детски очаровательней. Я в свою очередь подумал, что буду делать для него всё-всё, чего бы он не пожелал, дабы ещё раз увидеть такую улыбку. Самую прекрасную. Самую родную.

— Поможешь застегнуть?

Я услышал его слова, и одновременно нет. Звуки в тот момент затихли, исчез мир, пропали все чувства. Я мог лишь смотреть на Аштона: на то, как легкий ветерок шевелит его волосы; как редкие снежинки путаются в чёрных прядях; как радостно сияют его бирюзовые глаза, как поднимаются и опускаются ресницы.

— Ау?

— Да, сейчас…

И вместо помощи припал к его губам. Я просто не мог не поцеловать Аштона, таким красивым он был в тот момент, и какими желанными — его губы. Аштон ответил на поцелуй. Его пальцы зарылись в мои волосы, и он прижал меня к себе, не желая прерываться. Я тоже не желал, и целовал его так пылко, будто встретился с ним после долгой, мучительной разлуки; и клялся, обещал себе и Аштону, что больше никогда, никогда мы не расстанемся.

На мгновение всё затихло. А затем тишину разразил гром, от внезапности которого пришлось разорвать объятия. В небе над нами взрывалось тысяча разноцветных огней, разлетались на снопы искр, они ярко сверкали и переливались. Будто космос открылся перед нами… И мы замерли. Смотрели фейерверк — в то Рождество он был нереально красивым.

— Ну так застегнёшь? — спросил Аштон. — Мне не терпится его надеть.

— Ага…

Я перекинул цепочку через его голову, застегнул.

— Тебе правда нравится? — спросил я, хоть и видел перед собой счастливого Аштона, смотрящего то на разноцветные искры в небе, то на сверкающего рака.

— Да, это лучший подарок, — ответил он с улыбкой.

Впервые я узнал, каково быть — самым счастливым человеком на свете.