Глава двадцать первая (2/2)

— Я знаю, — Аштон поцеловал меня.

В гостиной, куда Аштон притащил меня, работал телевизор. На столе стояли красно-белое ведро с куриными крылышками и картошкой, соусы и тарелка с эклерами и тарталетками. Аштон посадил меня на диван. Затем плюхнулся на него сам, как уставший работник, и растянул руки по мягкой спинке. Жорж принёс три банки кока-колы.

— Привет, Лемми, — сказал Жорж. — Как твоя рука?

— Бывало и лучше… По крайней мере, не отвалилась, и то хорошо.

— Я рад, — он облегченно улыбнулся.

Из шкафа Жорж достал горизонтальную коробку, и следом за ней — квадратную. Я быстро догадался, что в них, ведь бабушка тоже хранила искусственную ёлку и ёлочные игрушки в таких же коробках. И так же в шкафу.

Стало быть, Жорж решил подготовить свой дом к Рождеству? До сего момента я не обращал внимания на отсутствие ёлки в доме, просто потому, что это было в порядке вещей: родители её никогда не ставили, да и опекуны особо не следовали рождественским правилам. А вот наряжать ёлку я любил. Бабушка всегда звала меня к себе, чтобы наряжать вместе. И, после того, как Аштон уехал в другой город, эти часы размышлений над тем, куда повесить тот или иной шарик, стали самыми счастливыми за весь год.

И как же восхитительно было потом лежать под сверкающей ёлкой! Лежать на мягком ковре, в полной темноте, наслаждаться спокойствием и удовлетворением от проделанной работы, и любоваться мерцающими разноцветными бликами. Мне так хотелось пролежать под сенью ёлки целую вечность… В тишине. В покое. В мечтах.

Но потом за мной приходила пьяная мамаша. Кричала на бабушку, не желающею меня отдавать ей на растерзание, оскорбляла её, и в итоге меня забирала. Я сам к ней выходил. Не мог терпеть такого обращения к своей любимой бабушке.

И, будто в наказание за то, что я посмел почувствовать себя счастливым, было то, что мать избивала меня, как только перешла порог своего бичевальника. А за что — никогда не говорила. Просто так. Просто за то, что я появился на свет.

Теперь я лежал на холодном полу, смотрел на серый-серый потолок и думал, как хорошо было бы — умереть. Я боялся. С ужасом дожидался возвращения отца. Он тоже приходил пьяным, и к тому же избитым, и если ему показалось, что в доме грязно, то в первую очередь он шёл избивать меня. А дома у родителей всегда было грязно.

Я не находил ответа на вопрос — почему? — и возможно уже никогда не найду.

— Ёлку решил ставить? — уплетая эклеры, спросил Аштон.

— Угу.

— А что раньше не поставил? — поинтересовался я.

— Думал, не буду праздновать, — рассеянно ответил Жорж и открыл коробку украшениями. — Не люблю этот праздник. Впервые за пять лет ставлю ёлку. И то, потому, что вы пришли, и будет эгоистично лишать вас рождества.

— Как трогательно, — Аштон смахнул с уголка глаза воображаемую слезу. — Прям до слёз…

— Да иди ты, — Жорж фыркнул.

По телевизору началась просмотренная до дыр «Рождественская история», и Аштон моментально переключил на неё своё внимание. Мне же гораздо интереснее было собирать с Жоржем ёлку. Пусть и двигался я с большим трудом…

— Я уже и забыл, какие у меня тут украшения, — разбирая коробку, сказал Жорж. — В последний раз я украшал ёлку ещё когда с Ларсом встречался… Даже не верится, что с того дня пять лет пролетело.

— Прошло пять лет, а ты до сих пор не можешь забыть об Ларсе. Даже его фотографии до сих пор хранишь. — Аштон ехидно улыбнулся. — Не удивлюсь, что и его вещи не выкинул.

— Заткнись, Аш. Тебе не понять.

— Да, куда мне…

Я понял, что стоит сменить тему, и спросил у Жоржа:

— Ты к родителям не поедешь?

Жорж тяжело вздохнул, опустил взгляд, и стало ясно, что я задел его очередную больную тему. Будто специально… Я собрался было извиниться, как Жорж ответил:

— Вряд ли они захотят меня видеть… Я для них никто, перестал быть им сыном, когда они узнали, что я гей. Сами сказали, чтобы я больше никогда не появлялся на пороге их дома. Вот и не появлюсь, даже тогда, когда кто-то из них будет на смертном одре.

«Похоже родители-мрази далеко не редкость», — подумал я.

— Извини… Не стоило спрашивать об этом…

— Ничего. Это старые раны, давно зажившие. Мне уже давно плевать, у меня новая жизнь, я даже рад, что от меня отказались. — Жорж прикрепил ёлку к полу и посмотрел на меня. — Ты тоже не поедешь?

У меня не осталось никого, к кому можно было бы приехать в гости на праздник. Бабушка умерла. Родители спились и, вероятно, меня не узнают. А опекунам я зачем? — дядя Кирк свой долг выполнил, дотянул меня до того возраста, когда я научился самостоятельности, и отправил в свободное плавание пенделем под задницу. Но об этом ни Жоржу, ни Аштону знать не обязательно.

— На хрен их всех. Мне и без них хорошо.

— Они настолько ужасные, что даже открытку им не отправишь?

— Обойдутся.

— Ясно.

Было заметно, что Жоржу сделалось неловко, и, чтобы разрядить обстановку, он предложил:

— Давай потом испечём печенья?

— Давай, — охотно согласился я.

В принципе, лишним не будет уметь печь печения. Аштон их очень любит, и иногда можно порадовать его вкусняшками собственного приготовления.

— Только не добавляйте изюм! — сказал Аштон. Затем пробубнил под нос: — И зачем это дерьмо пихают куда только можно?

— Мы тебя поняли, — улыбаясь, сказал Жорж. — Специально для тебя и положим.

Украшая ёлку, я ощущал себя очень счастливым. Мне до сих пор не верилось, что мои мечты сбылись: я уехал в другой город, поступил в медицинский, у меня появились друзья; и самое главное — чувства к Аштону взаимны. Я был словно во сне. В долгом, приятном и ярком сне, от которого никогда не хочется пробуждаться.

Нет ничего ужаснее, чем проснуться в грязной, холодной комнате из-за пьяных криков, грохота и треска от разбивающихся об стену бутылок; снова дышать перегаром и сигаретным дымом, запахами, которые пропитали меня до самых костей. Проснуться и вдруг вспомнить, что Аштон далеко, а бабушка — в тяжёлом состоянии, умирает в больнице. Осознавать, что скоро не останется человека в этом мире, который меня любит. Плакать и думать о смерти. И с ужасом слышать приближающиеся шаги отца, решившего наказать меня за то, что просто существую.

Такое бывало часто. Грубо говоря, каждый раз, когда я ночевал в их доме. Он врывался в мою комнату, стаскивал меня с постели и избивал, наслаждаясь своим превосходством над слабым и беззащитным ребёнком.

И однажды он сильно ударил меня об угол кровати. Так сильно, что я очнулся лишь утром в луже собственной крови. Перед глазами красно и двоилось. Потрогав голову над ухом, я вляпался в кровь, которая, хоть и слабо, всё ещё струилась.

Я надеялся, что умру. Встать было тяжело, тошнило, слабость накрыла невозможная… Но в школу я всё равно пошёл, где и возникли вопросы насчёт раны на голове, и так узнали, что происходит со мной дома. После этого моя жизнь немного наладилась. Родители лишились прав, бабушка забрала меня к себе, жалея, что не сделала этого раньше.

Я боялся, что однажды открою глаза и пойму, что мне всё приснилось. Я снова буду лежать на полу. Мне снова четырнадцать.