Часть 3 (1/2)

Уверяют, что счастье приходит со временем

Да вот время пришло одно

Пустота в груди

И перепутаны пути

И закрыты все двери

Сердце воет пусть

Но если завтра я проснусь

Значит, Бог в меня верит

— Иисуса видел?

— Нет, Кис.

Он мало кого видел. А тех, что видел, не смог запомнить.

— Тебе перепадали сижки и конфеты, которые на могилку носят?

— Нет.

Киса ненадолго задумывается. Его противная сигарета дотлевает на камнях. Киса как ни старался, так и не смог нормально её скурить. Хэнк давно мечтал вновь попробовать курево, но это оказалось совсем не тем, по чему он скучал.

Киса уютно потягивается и смотрит на Хэнка из-под своих черных в сумерках ресниц.

— А хотел бы? Бога увидеть.

От неожиданности Хэнк сперва не находит слов.

— Наверное. Это придало бы всему этому какого-то смысла. А ты хотел бы?

— Да не, — небрежно говорит Киса, — Мой смысл — ты.

Под взглядом Хэнка он вроде бы смущается.

— Да чё? Очевидно, нет? Я встретил тут тебя. И пришёл к тебе. Да и чё я богу бы сказал?

— Ты думаешь, он в принципе стал бы слушать?

— Ну да. Ты же сам сказал, какой в этом смысл, если нет? Толку от всего, если он мудак какой-то.

Хэнк не верит в это. Хотел бы, но слишком много времени он был один. Бог его оставил. И вот сейчас привёл к нему Ваню. Не то спасение, не то искушение. Мудак.

Хэнк такое может и заслужил, но не Ваня.

— Тогда я бы исповедался, наверное. Или типа... Отче, давайте на счёт три: вы извинитесь, и я извинюсь.

Киса смеётся.

— Справедливо, Хенкин. А Путину ты при случае чё скажешь?

— Не ожидал вас здесь встретить, — фыркает Боря.

— А я б спросил, как ему не стремно в хоккей с кентами играть, когда все ему так поддаются.

Они лежат на Кисином рюкзаке в алькове скалы, скрываясь от ветра. Новый костёр успевает прогореть, но Хэнку совершенно не хочется вставать и что-то с этим делать. Киса слишком уютно устроился на его груди.

— Хочешь чего-нибудь? — вдруг интересуется Киса, — Принести, в смысле. Ты же рано или поздно меня прогонишь.

Киса лукавит, не говоря, что однажды захочет уйти. Он не может этого не понимать. Даже вдвоём здесь невероятно уныло.

Хэнк хочет, чтобы он остался.

Киса наверняка знает, потому не настаивает на ответе. Они долго молчат, слушая треск дров и шелесты волн.

Они проводят за этим часы. То валяются, то неспешно гуляют. Киса пробует рукой воду и каждый раз морщится от холода. Их разговоры стихают, как ветер, и начинаются вновь. Тихо и небрежно, без прикрас сплетая их давно и безнадежно разошедшиеся жизни.

— Два года просто дома лежал. Ну, и в дурке планово. А потом мать уломала поступить в шарагу и съехать в общагу, — подытоживает Киса. Поддевает спицей и делает очередную петлю.

Хэнк не уверен, сплетутся ли они с Кисой во что-нибудь красивое. Во что-нибудь крепкое. Но он хочет связать их всеми способами. Только сначала нужно проверить, не распустится ли пряжа, стоит чуть потянуть.

Вечереет. Киса тут целый день, а ему всё не становится хуже. Хэнк не думает о том, что это значит. Только хватается мягко за ломкие запястья и считает пульс. Сердце всё бьётся. Его кожа часто нагревается и становится липкой, и так же часто остывает сама. Киса, кажется, даже не замечает.

Киса только мурлыкает сонно, когда Хэнк прикладывается губами к горячему лбу. Зарывается носом в волосы на висках. Киса пахнет больницей.

— Ты есть не хочешь? — Хэнк заставляет себя спросить.

— Ну-у-у, можно, — с ленцой тянет Киса, не открывая глаза, — А чё есть?

— Ничего, Вань.

— А я думал, ты можешь типа мидий найти. Рыбу поймать. Ты же уходишь в море. Там нет?

— Я никогда не пробовал, Кис, я мертвяк. Чем я тебе ловить буду, рукой?

— Ну так рыба ж тебя не видит. Или они видят? На тебя собаки лают? Кошки пялятся?

— Нет, Кис. Слушай, просто сходи в магазин. Ещё открыто. Тебе не интересно, сможешь ли ты?

Звучит даже мило. Он, Киса, пляж, мидии и жареная рыбка на костре. Жаль, тут негде взять соль и лимоны. Но Хэнк разберется с романтикой. Убедится, что Кисе ничего не грозит, и покажет ему бескрайнее закатное море.

Покажет пучину, где сотнями множатся солнца и изгибаются, толкаются их лучи. Там есть фальшивый берег, где всё из золота. Кисе понравится. Как у его любимого Маяковского ведь, В сто сорок солнц закат пылал.

Покажет, где звёзды пляшут и кружат, скатываясь за край. Киса смелее, чем Хэнк. Он решится за него посмотреть.

Покажет место, где вода гладкая, как зеркало, и куда ни взгляни, расстилаются звёзды. Неясно, какие из них настоящие. Киса поймёт, как давно Хэнк понял, что есть вещи больше бесконечности. Как множатся бесконечности звёзд на небе, песчинки на пляже и дни без любви.

Ваня вечность с ним проведёт, и ревущая рана в груди затянется. А ведь казалось, он бесконечно был один. Оставлен бродить бесплотным призраком, но отчего-то у него было чему болеть.

Болело, рвало и резало каждое воспоминание о Ване.

И на каждой изнанке Хэнк его поцелует. Киса ведь не сбежит.

Киса хмурится и пытается сдуть со лба чёлку.

— Да нет, мне похуй, — Хэнк едва помнит, о чём он. Ах да. Проверить, сможет ли Киса уйти. Выведет ли его дорожка в холмах обратно к людям, или вернёт обратно.

— Я в любом случае не хочу уйти.

— То есть тебе плевать, мертв ты или жив?

Очередная тишина не такая уютная, как раньше.

— А тебе это прям важно? — с сомнением тянет Киса, — Зачем?

— Мне страшно, — честно признаётся Хэнк. Продеть в петлю, потянуть, бли-и-иже. Сплестись с Ваней ближе, — Я за эти годы устал от неизвестности.

— А ты не боишься, что я не вернусь? Приду, а меня в дурку опят кинут. Или отвернусь, и больше тебя не найду?

— Боюсь.

Но неизвестность многократно хуже, чем прощание.

Хэнку не дали возможности ни с кем попрощаться.

Киса смотрит на него, и глаза его в предзакатный час светятся янтарем.

— Попробуй написать, ок? Прям сразу.

— Напишу, напишу, — покорно кивает Хэнк.

Киса красивый и нервный, и Хэнк вопреки ему тонет в умиротворении. Киса боится не вернуться. Киса хочет остаться. Глаза Кисы блестят слезами. Они дороже мириадов алмазов, что сверкают в глубинах. И манят гораздо сильнее. Они живые, горячие и их можно коснуться. Собрать и попробовать на вкус. И плевать, что по сути они тоже море. Следы тех времен, когда все они ещё не вышли на берег.

— Больше в воду не ныряй. Я жду на берегу, понял? Остальное — мираж.

— Да помню я, помню, боже.

Киса четыре года смотрел назад.

Прошлое всё отдалялось. Размывалось, чем ближе к горизонту, как он ни пытался в нём остаться. Помнить, как звучал смех Хэнка и как ощущались его удары. И вот теперь ему до ужаса страшно обернуться.

Он предпочтёт до последнего не знать, если Хэнка там нет.

Он никогда не заставит себя верить, что его там и не было никогда.

Ближайший магазин на заправке, до которой пиздошить с час. Есть время и о чём подумать. Он не хочет.

ты тут???

нет, я там

еблан блять

а у тебя жабры есть?

я не буду тебе там ниче дрочить

!?!??!!!!!!?????? я буквально НЕ просил

так есть нет?

нет. я не дышу просто, если не хочу

не трать зарядку.

Обиделся. Но вообще он прав. Кисе надо бы набрать маму. Надо, да связи нет. Все сообщения остаются на вечной загрузке, сколько бы он ни прошёл от моря.

ты тут?

да

нашёл у тебя на тэхе даймонд раш, играю

я тоже тут

Хэнк не понимает. А может, не понимает Ваня. Второе лучше.

Огни заправки отзываются в нём мурашками. Что-то в них не так. Весь этот искусственный, созидательный свет из другого мира. От него сразу сохнут глаза. Надо бы железку потрогать на пробу, Хэнк говорил будет больно.

Внутри неожиданно людно. Молодая пара со шпицем, семья с двумя сонными детьми и сама кассирша, вяло раскладывающая шоколадки в лоток.

На Кису не реагирует никто.

Он проходится по рядам. Их целых два, но выбор скудный, а ценники конские. Киса недовольно перебирает лапшу в поисках той, что без кусочков моркови. Где бы ещё взять кипяток?

Энергетик. Хэнку нравился Монстр, Кисе нравится Торнадо бабл. Киса берёт два Монстра. Дешёвые барни из самого конца ряда, иллюзия свежести. И обязательно шоколадку. Хэнк молчит, но он бы обязательно соскучился по шоколадкам. Жаль, из любимого им острого тут только говяжий дошик.

Он тянет с проверкой как может, но момент всё же подталкивает его в спину. Пора. Если получится — он купит. Если нет — с чистой совестью спиздит, сколько сможет.

— Здрасьте. Пачку Мальборо.

Девушка за кассой на него не смотрит. Это ожидаемо. Это неожиданно больно. Давяще так, как удушье, не отвлечёшься.

Он сглатывает горькую и вязкую слюну. Она едва лезет в глотку. Ладно. Он должен был этого ожидать. Попробуем снова.

— Здра-а-асьте-е-е. Можно мне сигарет, пожа-а-алуйста? Паспорт показать? Девушка. Девушка. Девушка.

Он облокачивается на прилавок и раскачивается с мыска на пятку. Кассирше плевать. Киса чувствует, как он дышит и видит за её спиной свою тень.

— Девушка. Девушка. Девушка-а-а-а.

— Молодой человек, не задерживайте очередь, — неожиданно раздаётся у него за спиной мужской голос.

Киса резко отшатывается от неожиданности и едва не сбивает полки с жвачками.

За спиной у него оказывается потрепанного вида мужик средних лет. Клетчатая рубашка, серая майка, потёртые джинсы. Бородка и приемлемое количество темных волос. Мужик как мужик. И даже глаза смотрят не в самую душу, вроде бы, хотя ничего другого у Кисы вроде как нет. Смотрит и смотрит. Устало так, но спокойно. Его спокойствие оказывается заразным. Кисе удаётся выдохнуть, не стукнув себя воздухом изнутри.

— Купить тебе? — Киса растерянно кивает. Он запоздало смотрит на кассиршу, но увидеть её реакцию не успевает. Она спокойно пробивает продукты Кисы, словно только сейчас заметив их на прилавке. Мужик себе, кажется, ничего не купил.

— А... А как вы..?

— Мальборо, пожалуйста, — обращается мужик к девушке, не глядя на мнущегося рядом Ваню, — Красный?

— Синий, — тихо заикается он.

— Синий, пожалуйста.

Себе мужик так ничего и не берёт. Складывает в пакет Ванины закуски и выходит, не взглянув на него второй раз. Киса отмирает и зачем-то спешит за ним.

— Чего ты бледный такой, ребенок? Куришь много?

— Ага. Спасибо. Я деньги могу отдать, ща, — пока Киса лезет в карман за своими копейками, найденными днём в рюкзаке, мужик отмахивается.

— Мне они не нужны. И тебе тоже, да?

Киса замирает.

— Да, — выдавливает он, — Как вы поняли?

Вместо ответа ему отдают пакет и усаживаются на ступени.

Киса немедленно садится рядом.

— Да скажите, бля, и я отстану.