Часть 3 (2/2)

— По таким как ты всегда видно и слышно. От тебя даже пахнет горем.

Киса медленно моргает. Нормально он пахнет, че он... Или пахнет? Хэнк бы ему сказал. Мужичок, меж тем, продолжает.

— Совсем один не можешь, Вань?

И че это блять за вброс!? Откуда он знает его имя? Кису прошибает холодом от загривка к пояснице. Привычно, ему без Хэнка стало холодно почти сразу.

— Че за хуйня?

— Не матерись, ребёнок, не матерись, — без толики раздражения отзывается мужчина, — Садись, давай спокойно поговорим.

— Вы меня знаете?

— Знаю, Вань. Правда не понимаю.

— Вы тут не один. Я тоже нихуя не понял. Вы врач?

— По первому образованию, Иван, — с улыбкой хмыкает мужчина, — Послушай. Я тебя силком обратно не потащу, не бойся.

Киса не слишком-то испугался. Слишком спокойная у этого типа аура. Кису он... умиротворяет. Как седативные в нежные и хрупкие времена, когда не окрепла зависимость. Кстати говоря! Сигареты.

Киса закуривает, а мужик, смерив его очередным спокойным взглядом, продолжает.

— Выбор, Иван, он даётся далеко не каждому. И ты хоть бы на секунду задумался, какие у тебя есть развилки. Так нет, уперся в одну точку, а там ведь ничего хорошего нет. Один серый гранит.

— А Хэнк? Хэнка знаете?

— Иван, давай немного поговорим о тебе. Точно хочешь туда? Я на машине, могу к маме отвезти.

Маму жалко. Маме он ничем не поможет. Мама устала, особенно от него. Киса её любит, любит очень сильно, и благодарен ей за все попытки. Она как могла поливала удобрениями бесплодную пустыню, в которую Кису раскрошили последние годы.

— Я ей как камень на шее.

— А Боре твоему ты кто, поплавок? А кто ты без всех остальных, Вань? Когда есть только запертая темная комната и ты.

Ну точно доктор. Мозгоправ. А что ты чувствуешь, а если ты взглянешь внутрь тебя, а какие у тебя были отношения с этим мальчиком...

Пошли они все.

— А че тут только вы вопросы задаёте? Хоть на один ответил бы мне!

— Да не надо оно тебе, Вань, это излишнее. Мы с тобой по мелочам не размениваемся. И ты мне не отвечай, сам только подумай. Пока шансы есть.

— А когда шансы кончатся, я останусь с Хэнком? — спрашивает Киса, будто этот тип знает.

— Тут знать нельзя, тут верить надо. Надеяться. Молиться. В этом вся суть, Вань, тут надо искренне. Мягкое подстелить нельзя, не сработает.

— Я хочу остаться с Хэнком, — настаивает Киса.

И не нужна ему никакая мягкая подстилка. С Хэнком хоть пики точеные, хоть хуи дрочённые. Только бы с ним. Больше никогда не одному, не без него.

— Ты помнишь, о чем в детстве мечтал? Музыкантом стать, художником. Ты всё ещё можешь. Запрешь себя с ним — и никто в мире больше тебя не услышит.

— Да похуй мне! Че пристали? Мне и сказать больше нечего.

Только Хэнку надо сказать наконец. То самое, сто раз вымаливаемое в клетке из простыней. Ночами долгими, как за полярным кругом.

Я тебя люблю я тебя люблю я тебя люблю я тебя люблю

Мужик смотрит на него тоскливо, но вроде бы не жалостливо.

— Всем есть, что сказать. Ты себе это сам навязал, Иван. Подумай ещё немного.

— А Хэнк дохуя чего сказал?

— Хотел бы поменяться с ним местами? — вдруг спрашивает мужик.

— Да. Пусть живёт.

Хэнку нужнее. И Хэнк нужнее всем. Ему есть, что сказать и что привнести. Он, как это слово, сука? Созидает. Без Хэнка в мире стало меньше пахнуть сваркой и бензином, а Ване, вообще-то, нравилось. Больше слабых людей стали жертвами тех, кто сильнее. И ту собаку плешивую, что Хэнк годами кормил, Ваня давно проебал.

После него ковром по полу останутся мятые листы с неискренними извинениями и вымученными прощаниями. Белым стихом, классическим, прозой. Хореем, ямбом и анапестом. Не пропитые курсы таблеток, не закрытая сессия и не закрытая форточка. Не пройденные бесплатные игры в стиме, недочитанные книжки и бесконечно раскиданные по всем поверхностям пепельницы. Зато сигареты он выкурил все до единой. Многое говорит о его целях, желаниях и приоритетах.

Он может только надеяться, что в безбрежной пустоте Хэнк взглянет на него, всего сплошь неоконченного, из острых концов, с дырами в коже и вываливающимся содержанием и решит, что любит его тоже.

Киса затягивается в вязнущей на зубах тишине. Тут не слышно ни машин, не сверчков. И даже фантомных отзвуков волн.

А затем мужик рядом вздыхает, напоминая о своем присутствии.

— Решай до рассвета.

Он решил это невероятно давно. Пожалуй, когда Генка за шкирку завел его насквозь мокрого домой. Среди ночи, в последний жаркий день августа. Они с матерью переодели его в четыре руки и обтерли теплым полотенцем с батареи. Пихнули таблеток и уложили в кровать. И прежним собой Ваня Кислов уже не проснулся.

Незнакомец поднимается и отряхивается.

— Курить в любом случае бросай, не дело это.

— А то че, сигареты меня убьют?

— Да не в смерти дело, а в слабости, — мужик смотрит на него сверху вниз и криво улыбается, — Сам ведь знаешь. Зависимость — слабость. А ты всю жизнь ведь хотел быть сильным, Вань.

Что ж, больше не хочет. Держаться без опоры было его последней силой. И это совершенно того не стоило.

Он ещё может держаться. Придумать, чего ещё подождать. Время есть, солнце вернётся не скоро. Но Кисе заранее всё равно. Он останется на своём месте.

Дорога назад кажется дольше. Мысли лезут в голову активнее и спасу от них нет. Тяжелей всего те, что о маме. Страшней и лихорадочней те, что о Хэнке. Мечутся в панике от неизвестности. А противней всего зудят те, что о безымянном мужике. Где Киса его видел? Откуда он столько знает? Один из его многочисленных врачей? Препод? Мамин кавалер?

Он осознает час спустя, опускаясь к знакомым холмам. Здесь слышно море и принесённый от него порыв ветра пробирает его до мурашек. Осознание такое же холодное. Этот тип играл бога в Сверхъестественном.

Он видит Кису раньше, чем Киса его.

Он появляется из высокой травы, высокий и тонкий под мешковатой одеждой. Бледный, как луна. Почти в темноте светится. Хэнк подрывается. Он боялся на мгновение сомкнуть глаза, чтобы вновь его не упустить. Кису только оставь, сразу нырнёт с головой в ледяную воду, поехавший.

На сей раз Киса летит на всех парах не к берегу, а к нему. Замечает издали и меняет быстрый шаг на бег. Хэнк не знает что движет им, когда он бежит, как дурак, навстречу. Так глупо и чрезмерно, что хочется смеяться, и он смеётся.

— Ты тут, я вижу! — кричит Ваня и бросает рюкзак на землю. Ничто больше не мешает ему развести руки.

Хэнк разводит руки в ответ и позволяет Кисе влететь в свою грудь со всего маху.

Такой маленький котёнок, а больно как от пули. Хэнк любит эту боль. И легкого Кису не отпускает. Подкидывает на руках и кружит, насыщаясь чужой незамысловатой радостью.

Киса такой живой, яркий и звонкий. Невероятный.

Только холодный опять. Хэнк подхватывает рюкзак и тянет их к костру.

Киса тараторит, перебивая сам себя.

— И короче там был какой-то тип, а ещё баба на кассе меня вообще не видела, так стремно было, аж страшно, я короче чуть не сдох, вот, а потом, я ещё стою короче, копейки дрочу, думаю платить или нет, а там этот тип.

Хэнк усаживает его на грязное полотенце.

Киса немедленно тянется к огню. Его ладошки такие... Такие...

— Кхм. Так чё тип-то? — мягко спрашивает Хэнк, садясь рядом. Какой же он милый, невероятно. Радостный, как щеночек, а ведь это всего лишь их встреча. Пара часов прошла.

После нескольких лет Киса был злее. Хэнку нравится он любым.

— А? Да не знаю, тип и тип. Я понял, не помню нихуя постоянно. У меня от одних таблеток вроде началось. Или не, наоборот. Когда крыша потекла, у меня совсем с памятью хуёво стало. Сука, у всех романтичная депрессия, а у меня какой-то Альцгеймер, блять. И дом усираю, даже ниче не делая. Повезло тебе, короче, что у тебя тут ничего особо и нет. Я тебе энергетик, кстати, принёс.

Хэнку плевать. Он думал, что попробовать нормальную еду будет здорово, но всё это меркнет в сравнении с Кисой.

— Спасибо, Кис. Особенно, что не забыл дорогу сюда.

Киса будто бы краснеет. В неверном свете костра Хэнк не может знать точно, но ему хочется верить. Это мило.

— Как я забуду, блин, — бормочет он застенчиво, — Мой новый дом.

Хэнк честно пытается реагировать на это нормально. Не урчать от удовольствия, не пустить слезу и не сжать Кису до хруста.

Киса сам ввинчивается в него сильнее, очаровательно поводя плечами. Хэнк с удовольствием обнимает его и тянет к себе на колени. Киса чуть выше его в наши дни, но всё тоньше. Истаял за годы болезни.

— Хэнк, а ты, — Киса выдыхает и делает паузу. Даже его манера дышать кажется ему сладким. Хэнк мог бы его съесть, а потом месяцами глодать кости, — Ты меня будешь любить с дырявой башней? У меня ж память, как у той бабы из фильма с Адамом Сэндлером, помнишь? Там они на яхте ещё были.

— Я бы любил тебя любым персонажем из фильмов с Адамом Сэндлером.

— Даже той его сестры, которую он сам играл?

— Ага. А теперь ешь.

Киса слушается.

И как его не любить?

Хэнк не разбирается во времени, но он уверен, что ночь слишком коротка. Киса сперва болтает, затем клюёт носом, а после короткого сна остаётся лежать рядом с Хэнком и загадочно смотреть на него. Как кот, ей-богу.

Хэнк хотел бы поспать. Киса выглядел так мирно и нежно, что зависть взяла. Да и спать лучше, чем залипать на него, как маньяк. Хэнк крутил эту незамысловатую мысль всё время, пока Ванечка сопел рядом, но так и не собрался, чтобы отвести взгляд. Он на вечность вперед насмотрелся на этот блядский берег и море. А Ваню увидеть он целую вечность мечтал. Разглядеть в мельчайших деталях, огладить острое лицо и поцеловать.

Не целует. Потому ли, что сильный и стойкий, или потому что трус? На сегодня ему хватит вопросов от Вани.

— Не спал? — сипит он, продолжая смотреть ему в глаза.

— Неа. Ты поспи ещё, пока темно.

— Мне как раз до рассвета надо... Хэнк, ты ж вытерпишь меня рядом? Давай тока честно.

Хэнк не может заставить себя хотя бы подумать над ответом. Он приходит так легко, и выскальзывает до того небрежно, что Ваня вряд ли поверит.

— Я про тебя мечтал. Каждый день.

Киса отводит взгляд. Его тело напрягается в руках Хэнка, но ни один не шевелится. Ваня лишь чуть выгибает шею, вглядываясь в бледнеющее небо.

— Покурим?

Хэнк рассеяно кивает и тянется к многострадальному рюкзаку Кисы.

Киса садится и отворачивается к морю.

— Не затекло ничего. У тебя всегда так? — сквозь зевок интересуется Киса.

— Я не задумывался даже. Наверное, нет. Я иногда бегаю и разминаюсь чисто от нехуй делать.

Киса улыбается сонно и гладит Хэнка по животу.

— А так и не скажешь, что мертвые не меняются. Ты секси стал. Даже ляхи будто отожрал.

— Тебе кажется, — закатывает глаза Хэнк, усаживаясь. Опирается на Кису плечом и роняет голову на чужой висок.

— А ещё мне кажется, это моя последняя, — вдруг говорит Киса с сигаретой в зубах, — После будет не то. Тебе как?

— Да нормально. Я не помню, как было до.

Киса вновь вперяется в него взглядом. Хэнку мерещится серый в прожилках карего и вызов, рождающийся из сонной поволоки.

— Ты помнишь, как поцеловался с Юлей из лагеря?

— Нет..? — Хэнк нелепо хлопает глазами. Он это к чему?

Киса отвечает на вопросительный взгляд после пары затяжек.

— Я просто вот думаю, есть ли с той и этой стороны разница. Ну, когда сосёшься.

Не то, чтобы Хэнку есть с чем сравнить. Он даже Юлю не помнит, что говорить про его загробную жизнь?

Киса кивает каким-то своим мыслям и тушит сигарету о гравий.

— Хуй с ней. Давно надо было курить бросать.

Хэнк бессмысленно открывает и закрывает пачку. Жигой бы пощелкать, но страшно истратить газ. Не на сиги, так для костра пригодится. Киса подаётся чуть ближе. Хэнк с готовностью подставляет для него колени. Действительно ведь не затекут.

— Я всё хорошее побросал, а плохое не могу. Но мне кажется, ты — это про другое. Не плохое, не хорошее. Ты всё, что мне надо в блядской закрытой, темной комнате.

Умом Хэнк не понимает. Хэнк не уверен, что это обязательно. В груди у него нечто будто бы бьётся, и с Ваней на одной частоте.

Когда Ваня тянется за поцелуем — Хэнк встречает его на полпути.

Тепло.

Мягко.

Нежнее воды, проходящей сквозь пальцы, щекотнее капель дождя и чище воздуха.

Дыхание Кисы бьётся и ломается между ними хрусталем. Хэнк обнимает его поясницу и тянет ближе и глубже, пытаясь вытравить любое между.

От Кисы разит эмоциями. Они птицами разлетаются во все стороны, но не отпускают. Взглянуть бы на него сейчас. Хэнк уверен, что Киса отбрасывает минимум две тени. Кисе страшно, Кисе хорошо, Кисе больно, но Кисе весело. Киса нежный, растекается по нему лаской и своим слабым, но уютным теплом. Киса любит его в ответ.

Лучи солнца их не тревожат.

Солнце вплетает в день белый, как паук плетёт паутину. Когда Киса отрывается от него, всё кругом белое. Небо блеклое, море молочное. Оно кажется обманчиво спокойным и тёплым. Но ни капли не манит ни его, ни, слава богу, Ваню. Ваня спокойный и тёплый в его руках и на его коленях. Не мираж, хоть и лёгкий почти как дым.

Хэнк не в силах от него оторваться. Проводит, не смыкая губ по щеке до виска, от виска до виска, к переносице и вниз к челюсти. Сухо и эфемерно, не рискуя давить. Кожа Кисы такая мягкая, словно не выдержит. Развеется, как туман, стоит только переборщить с жаром.

А Хэнк тёплый, он знает. Ваня так сказал. Еле слышно на ухо, слишком глупо хихикнув, чтобы соврать. Хэнк не смеет ему не верить. Должно быть, они с Ваней теперь просто одной температуры.

Утро тихое и безветренное. Пока тишину не прерывает звук сирен. В паутину из белого влетают красный и синий свет от мигалок.

Киса напрягается. Не каменеет, стекленеет. Ему страшно, а Хэнку страшно не меньше. Он надеется, что Киса заплыл далеко. Они не должны забрать его кости.