Часть 4 (2/2)

Так и не оборачивается к морю. А дергает Хэнка за ворот и жгуче целует.

Хэнк чувствует больше, чем казалось возможным.

Любовь, благодарность, страх и соленый осадок. Тепло чужих губ и жар языка. Кромку зубов, горчинку от сигареты. Любовь, нежность, трепет и холод, задувающий под худи. Любовь, обожание, желание.

И волну. Тяжелую и большую, окатывающую их по лопатки. Почти теплую на общем фоне.

Кису вдавливает в него, он вскрикивает в поцелуй от неожиданности, и остро цепляется в плечи.

А потом он смеётся ему в губы. Хэнк заражается этим смехом, теплым и дурашливым, без ноты истерики.

Следующая волна им по пояс. Им плевать. Хэнк целует его снова.

Их одежда быстро вымокает до нитки. Хэнк вообще её между ними не чувствует. Сплошь горячая кожа Вани, Ваня, Ваня. Судорожно-нежный, порывистый и сильный. Лапает везде куда дотянется и впивается как клещ. Мертвый, но словно горит изнутри.

Рядом с ним тепло. Хэнк как в приличном захвате, как Луна для Земли. Не может отвернуться. Если подобраться ближе, Киса и его согреет. Хэнк уже чувствует, как впервые за много лет внутри него нечто тлеет. Снаружи и изнутри тепло.

Киса заслуживает всяческой ласки за это. Но Хэнка хватает только чтобы оттащить его от воды и уронить на чуть менее мокрый берег. Хэнк падает следом.

Киса не жалуется, занятой его губами. Не пихает острыми коленками, а обнимает. Жмётся в поясницу щиколотками и грудью в грудь. Целует в лицо, шею, плечи и снова в лицо. Хэнк подставляется под нежность и под укусы. Киса отдаёт ему всё, что может с щедростью.

Киса тонкий под ним, подтаяв за годы чёрной тоски. Хэнку почти мало места на нём, чтобы касаться. Собственные руки неловко сталкиваются на узкой спине, на животе и на шее. Киса везде белый и с серыми пятнами грязи там, где Хэнк вывалял его на щебенке. Киса не жалуется. Мурлычет, как кошка, и так же царапается. Хэнку не больно. Хэнку в жизни не было так приятно.

— А я думал, ты напиздел, что встаёт, —хихикает Киса и ластится бедрами к бедрам.

— Заткнись, я тебя умоляю.

Хэнк держит его ноги разведёнными, будто там есть за что хватать. Хэнку всё нравится. Киса достался ему вот такой, белый и сахарный. Ещё немного воды и тепла и совсем в нём растворится.

— Не, давай обсудим. Тебе восемнадцать-то есть? Или всё, что на этой стороне не считается? Меня же тогда посадят.

— Страшный суд ещё не скоро, Кись. Да и я тебя отмажу.

Киса звонко смеётся, и его шея вибрирует под губами. Хэнк целует горло, провожая каждый вздох. А дышит Киса так сладко и громко, что бури вокруг не слышно.

Им обоим плевать. Стихия больше их не затронет. Всё вокруг — миражи. Реальны лишь они и бесконечный мёртвый космос. Два имени в бесконечной тишине вселенной. Их уютная, просторная клетка.

— Давай, мне не больно будет, — шепчет Киса ему в губы, опаляя дыханием. Их выдохи сталкиваются, почти как настоящие.

Чем дальше, тем всё кажется реальней. Необходимей. Кисе нужно, так быстро, глубоко и так громко. Притворяться он бы не смог. Хэнк притворяться и не пытается. Он старается тише, брутальней, пока не забывает о последних ярлыках между ними. Пьёт бесчисленные стоны и даёт в ответ свои. Они переливаются между ними, пока сердца бьются то в такт, то словно по очереди.

Искать фальшь нет времени и сил. Ломать мираж бессмысленно. Как бессмысленно вообще помнить, что так не бывает и так не должно быть. Смысл весь в Ване, в его глазах с поволокой, мокрых кудрях и возбужденном румянце. В хриплых стонах и гулком сердцебиении.

В одиночестве Хэнк никогда не слышал, чтобы его сердце билось. Сейчас он видит, как заполошно бьётся жилка на Ваниной шее и знает, что у Вани вид тот же. Он туда кусается, как котёнок, увидевший движение под одеялом.

В прошлой жизни с Ваней он никогда не слышал его таким. Он поёт в удовольствии и в нём же захлёбывается. Хэнк целует его в мокрый лоб и даёт отдохнуть, не помня, что им двоим не обязательно дышать.

Необязательно, но ведь можно?

Хэнк всегда был скрытным.

И немного зажатым. Даже когда сам не знал, в чем заключается его секрет.

Кису всегда было слышно и видно издали. Весь как на ладони, с сердцем на рукаве и без фильтра.

Оба по-своему понятные и простые, а всё равно, как оказалось, ничего не понятно. Чем Мел старше, тем больше понимает, что никого из них никогда не знал.

Сам виноват. Считал себя больно умным, да и смотрел всегда не в ту сторону. Себя не жаль. Друзей своих жаль. Ушли, так никогда и не узнав друг друга.

Не дотянулись.

На кладбище и то не рядом, хотя оно ведь напрашивалось. Киса явно так и хотел. Но его пустая могила одна, а Хэнку ничего так и не поставили. Мел проходится от аккуратного, хоть и бедного места Кисы к участку Хенкиных. Место выкуплено и пустует, а ближе всех к Кисе какая-то незнакомая Егору бабка. Судя по дате — её и Хэнк не знал.

Мел назначает под место для Бори то, что ближе к симпатичному дереву и оставляет в траве сигарету. Недолго смотрит, как она тухнет в росе и отворачивается. Тут изначально было не на что смотреть. Но мать, узнав, что он приезжает их проведать, всучила ему венок и поручение прибраться заодно у дедушки.

Он знал, что настоящее место прощания не здесь.

На пляж он приезжает к вечеру. Над беспокоющимся морем горит закат. Все горит в его свете. Скалы, молодая трава на курганах и с десяток маленьких солнц в лужах.

От десятков других дикарей этот отличает разве что стихийный монумент памяти. Вряд ли их другие друзья или семья, скорее туристы. История-то разошлась.

Не без его помощи. Кто же знал, что чтобы дотянуться до толпы людей достаточно перестать писать о своей застарелой точке к одному человеку, и написать о двух других.

Пацаны бы очень смеялись, если бы узнали как он хайпанул с песней про двух геев. Конечно, если бы не признали, что уловили отсылку.

Здесь смеха не слышно. Мел устраивает цветы у подножия расписанного надписями камня. Осматривает криповые (Киса бы оценил) после зимовки на улице мягкие игрушки. Сухоцветы, размякшие открытки и прогоревшие свечи. Прибирается, и не вчитывается, но всё равно замечает среди надписей свои строчки.

В мусоре между камней находятся маркеры и строительные карандаши. Мел пробует их, сам не зная, зачем. Привычка проверить, прежде чем выкинуть. Один оказывается рабочим. Придётся тащить его домой . Мел случайно расписывает камень каракулями и больше от неловкости, чем из искреннего порыва что-то сказать, переделывает росчерк в Хэнкову подпись. Затем ставит рядом Кисину. На камне и маркером не сказать, что похоже, да и упражнялся он очень давно. В жизни далёкой, как сон, и простой, как кино. Когда подписать Хэнку дневник вместо бати, отгул по семейным обстоятельствам Кисе за маму, а после за них обоих красиво в криво сделанных правах, раз уж у Мела талант.

Тогда их дружба казалась вечной. Мел даже не видел, что в пространстве между Хэнком и Кисой витает что-то особенное. Тёмное, тяжелое, электрическое. Мел не в праве давать ему имя. Но он имеет права на свои гипотезы. И его основная — именно это нечто привело их обоих сюда.

Он не надолго залипает на зеленом и размашистом «Проживём коротко но ярко, Вань?». Почерк смутно знакомый.

Гадать, что хотел сказать автор — бессмысленно. Он пихает рабочий маркер в карман, завязывает в узелок пакет с мусором и идёт к морю. Перешагивает линию крупных камней, зачем-то делящую пляж на две половины. Скользит взглядом по костровищу, граффити на ближайшей скале и неизбежно натыкается взглядом на волны.

Они где-то там. В бездне, безнадежно потерянные для мира и друг для друга. И, наверное, для себя.

Он хотел бы помнить последнее, то Хэнк ему сказал. По теории вероятности «Отъебись от меня» было последним, что он слышал от Кисы. И ни одна живая душа не знает, что они в последний раз сказали друг другу.

Это точно не была правда.

— Вы, два поехавших, любили друг друга, — говорит он вникуда, отвыкшим от слов голосом. Он так долго молчал, что сейчас будто нарушил какой-то обет.

Слова горчат и тяжело опадают на местную землю. Бесплодную и неживую, а теперь и оскверненную Мелом и его словами. Ни один из них не хотел бы их услышать.

Ему нечего тут делать так долго. Эта земля заповедана не ему.

Но он остаётся так долго, как может, напитываясь тишиной и спокойствием. Его ждёт жизнь. Суета первого в жизни настоящего тура, свидания с очередной не той девушкой, взросление и старение. Однажды он перерастёт этот город и своих старых друзей настолько, что даже перестанет им завидовать.

Найдёт свою не менее красивую историю и не менее сильное чувство.

И если ему повезёт не меньше, чем им, он умрёт раньше, чем разлюбит снова.

Ветер дул не туда,

мы не встретились никогда

Но, когда спать пора,

тени наших душ ходят по дворам.