9. Ныряй (2/2)

— Будешь булку? — спросила она и пошаркала тапочками к плите, где ещё клубился пар из-под крышки кастрюли.

— Я без хлеба сырный ем, ты же знаешь.

Стянув через голову лёгкую «парашютку»-анорак, я остался в водолазке и сел за стол. Мама устроилась напротив и прикрутила звук телевизора — это сразу насторожило. У нас, похоже, намечался разговор.

— Почему ты сказала, что мы договаривались на субботу? Папа ведь ждал меня в воскресенье, — спросил я, наливая разливное пиво из пластиковой бутылки. Она поставила передо мной отцовский бокал — тот самый, из которого он пил, когда с друзьями смотрел футбол. Это случалось редко: он был интеллигентом, но иногда позволял себе «выпустить пар».

Он называл это компенсаторным поведением — способом отдохнуть от самого себя.

— Наверное, я что-то перепутала, — улыбнулась мама, поправляя очки на переносице и переводя взгляд на телевизор.

Она явно лгала, но я решил промолчать — пусть сама выведет разговор туда, куда хочет.

Молча зачерпывая суп ложкой, я остужал его и поглядывал на маму. Она выглядела напряжённой, будто что-то обдумывала. Я лишь подпирал щёку кулаком и ждал, когда она наконец решится.

— Как на работе дела? — начала она, явно издалека.

— Всё нормально. Мне нравится, — пожал я плечами, не понимая, что именно она хочет услышать — отчёт о судьбах сломленных людей или о моих личных достижениях?

— Мы с папой поддержали тебя, когда ты сказал, что не выдержал больше видеть смерть людей, — продолжила она. — Но в реабилитационном центре для наркозависимых ведь тоже атмосфера не самая лучшая. Почти как в психушке, наверное.

— Да нет, с чего ты взяла? Там такие же люди, просто пытающиеся убежать от проблем — от бессилия.

Она молчала, устремив взгляд в телевизор, где мелькала реклама по первому каналу.

— Что? — спросил я, кладя ложку в тарелку и решая перейти к делу, чем бы оно ни было. — Что не так?

— Всё так, — качнула она головой. — Просто…

— Да что?

— Маша звонила. Сказала, ты к ней заходил.

— Да, заходил. И что? — я сначала не понял, но вскоре меня осенило. Я приподнял брови и потёр переносицу пальцами. — Понял. Она тебе сказала об Артуре?

— Сказала. Не должна была?

— Отнюдь. Я ничего не скрывал. Ну и что?

— Нам и Олег твой не нравился, который был тунеядцем, но наркоман…

— Так, стоп, — перебил я, со смехом, в котором звенело раздражение. — Мы уже начали новую главу, мама. Ты же обещала больше не оценивать мою личную жизнь. Она не касается вас, только меня.

— Я и не собиралась туда лезть, Мир, — вздохнула она, — просто… меня это пугает. Представь себя на моём месте: тебя бы не насторожило, если бы твой сын связался с наркозависимым? Чем он вообще тебя мог привлечь?

— Во-первых, ты даже не видела его, не разговаривала с ним, чтобы задавать такие вопросы, — голос мой поднялся сам собой. Этот разговор уже звучал однажды, только тогда вместо Артура был другой человек. — А во-вторых, мне уже не шестнадцать. Я не «спутался» с кем-то — я сделал осознанный выбор. Я взрослый человек.

— Конечно, взрослый. Но даже взрослые иногда ошибаются.

— Бесспорно. Так дай мне ошибиться, чтобы я чему-то научился. Своими предостережениями ты только отталкиваешь.

Мама опустила голову, вздохнула и замолчала. Я на секунду подумал, что перегнул палку и мог бы быть мягче.

— Ма, серьёзно, тебе не о чем беспокоиться, — сказал я уже спокойнее, опершись локтями о стол и встретившись с ней взглядом. — Если у нас и правда будут отношения, я обязательно познакомлю тебя с ним. И сама убедишься, насколько ошибалась. Ты ведь не думаешь, что я мог увлечься наркоманом в стереотипном для тебя смысле — каким-нибудь маргиналом, спящим на матрасе в подземке?

— Думаю, нет, — ответила она после короткой паузы, и в её глазах мелькнула слабая надежда. — Просто мне кажется, ты заслуживаешь лучшего.

— Тебе кажется. Мы сами предрешаем, чего заслуживаем. Если мне хорошо рядом с ним, значит, это и есть то, чего заслуживаю.

Мама смиренно кивнула. Она знала, насколько я упрям.

Я ведь и правда заслуживал права быть независимым — хотя бы в том, кого люблю. Ведь во всём остальном давно был взрослым человеком. Но для неё, как бы она ни старалась, я всегда оставался ребёнком.

Вечер мы провели за настольной игрой. Она меня утомляла: нужно было строить какие-то железные дороги, тянуть карточки разных цветов и прокладывать каждый свой маршрут через карту США, разложенную на журнальном столе. Я сидел на полу, на подушке, а мама с отцом — в очках, словно решали сложные уравнения, — сидели напротив на диване и иногда спорили о правилах игры.

Я всё ещё таил обиду на Машу. Зачем она рассказала родителям, даже не спросив согласия? Что, если я не хотел объявлять о своих отношениях — которых, к слову, ещё и нет, — а теперь все уже знают об Артуре? И что именно она сказала маме? Ей действительно не понравился он, и она поделилась этим с ней? Или это мама уже додумала сама?

В переписке Маша извинилась, но оправдала свой поступок тем, что просто переживает за меня и сомневается, стоит ли вообще связываться с пациентами подобных клиник. Я разозлился и сказал, что пожалел, что доверился ей. В тот момент я отчётливо понял, в чём разница между сестрой и другом. Друг бы так не поступил.

Мой лучший друг — бывший одногруппник, работавший в одной из городских клиник, — теперь редко выходил на связь. Из-за загруженности и недавних родов его жены мы стали общаться куда реже, хоть и жили неподалёку. Всё же я продолжал считать его лучшим другом. Мы иногда обменивались новостями, слали друг другу мемы или голосовые, если в жизни что-то происходило, но тревожить его своими личными драмами я бы не стал.

Да и не было пока никакой драмы. Я лежал у себя в комнате, где жил до двадцати двух лет. Всё осталось, как раньше: те же плакаты на стене, книги на полках, те же жалюзи, через которые пробивался лунный свет и ложился полосами на белое постельное бельё.

Я слушал музыку в наушниках. Некоторые песни — с примесью тоски и чего-то неуловимого — вызывали в памяти образ Артура, и я переслушивал их снова и снова. Кажется, зациклился на них так же, как на нём. Мысли о нём согревали, и избавиться от них было так же трудно, как перестать дышать.

Следующий день я провёл с планшетом, перечитывая материалы к апрельским экзаменам, чтобы завершить переподготовку. Вечером поехал домой. Серый встретил меня, я подсыпал ему корма, чтобы всё доел, и улёгся с ним спать пораньше.

На работу ехал под звук ливня, бьющего по капоту, и тихую музыку в салоне. Мне всегда нравились дожди больше солнечных дней — особенно когда сидишь дома или в тепле машины, а за окном ветер гнёт деревья, а ты просто смотришь, как всё это живёт отдельно от тебя. Потом наступало облегчение, солнце выходило, и казалось, будто мир вздохнул.

Я часто приезжал в центр перед ужином, когда трудотерапия заканчивалась. На улице лил проливной дождь, поэтому пациенты остались внутри. Некоторые помогали убирать в общей комнате, другие — поливали и обрызгивали цветы в горшках в коридорах. Проходя мимо, я кивал каждому и слегка улыбался.

— Мирослав! — голос Иннокентия Павловича заставил меня остановиться. Я обернулся и увидел, как он, прихрамывая, догоняет меня у двери в свой кабинет. — Привет!

— Здравствуйте.

— Проходи, проходи, — он жестом пригласил меня внутрь и открыл дверь. Я собирался сначала зайти за журналами, но передумал и прошёл частично и в свой кабинет, где часто проводил ночи.

— Ну, как выходные провёл?

— Да ничего, хорошо. С семьёй.

— Семья — это прекрасно, — проговорил он и наконец опустился на стул, выдыхая.

— Я давно хотел спросить... что у вас с ногой?

— Почему хромаю? — усмехнулся он, заметив мой взгляд, пока я снимал чуть намокшую куртку и менял её на белый халат. — Да так, пустяки. Ишиас, старый приятель. Сначала думал — продуло на дежурстве, потом всё не было времени заняться: дежурства, пациенты, бумаги… Ну, сам понимаешь — врач лечит всех, кроме себя. А потом уже поздно: воспаление зажило, да не ушло.

Он сказал это спокойно, без тени жалости, как о чём-то, что просто случилось.

— Иногда думаю, — добавил он после паузы, — тело ведь мстит. Не за то, что стареешь, а за то, что слишком долго делаешь вид, будто можешь не уставать.

— Что же вы так? Нужно ведь себя спасти, чтобы потом спасать других.

— Кстати! — оживился он, хлопнув ладонью по папке, лежащей на столе. — Артура к выписке готовим. Сегодня была беседа с психотерапевтом, потом консилиум. Сомневается только Лидия Михайловна.

— Что, серьёзно? — я даже не застегнул все пуговицы халата, опешив, и сел на стул напротив. — Так быстро?

— Быстро? Он тут уже полгода после рецидива, — улыбнулся Иннокентий Павлович, но тут же грустно вздохнул. — Знаешь, отпускать его тоже тревожно.

— Можно? — я протянул руку к папке. Он подвинул её ближе, и я начал читать отчёты.

Отчёт о состоянии пациента: Артур Л., 22 года.

Диагноз: психотическое расстройство, вызванное употреблением стимуляторов (F15.5). Вторичная ремиссия.

Период пребывания: 6 месяцев 12 дней.

Поступил: после рецидива, на фоне амфетаминового психоза, с выраженной тревожностью, бессонницей, раздражительностью и признаками деперсонализации.

На момент поступления:

Пациент частично дезориентирован, высказывает идеи преследования, наблюдаются панические атаки. Жалуется на фантомные боли в конечностях — ощущение покалывания, онемения, «жжения под кожей» без объективных причин. Отмечается эмоциональная лабильность, эпизоды агрессии к себе. Сон поверхностный, аппетит отсутствует. Контакт затруднён.

Терапия:

• стабилизаторы настроения (вальпроаты);

• антипсихотическая поддержка (кветиапин, минимальные дозы);

• групповая терапия — 2 раза в день;

• индивидуальная психотерапия — 3 раза в неделю;

• трудотерапия, физическая активность, дневник самонаблюдения.

Динамика:

На 2-м месяце — снижение выраженности тревоги, восстановление сна, частичное принятие зависимости.

На 3-м месяце — эмоциональные всплески, реакции раздражения при обсуждении личной ответственности.

На 4-м месяце — формирование устойчивой ремиссии, улучшение концентрации внимания, активное участие в группах.

На 5-м месяце — улучшение коммуникации, появление интереса к музыке, положительные эмоции при взаимодействии с персоналом.

На 6-м месяце — стабильное состояние, критика к заболеванию сохранена, мотивация к трезвости сформирована.

Психологическое заключение:

В течение курса состояние стабильное. Реакции на медикаментозную терапию удовлетворительные. Сон и аппетит восстановлены. Жалоб на соматику нет. Контакт вежливый, дисциплину не нарушает.

Заключение врача (Иннокентий Павлович Боровский):

Состояние стабильное. Жалоб нет. Аппетит и сон удовлетворительные. Контакт продуктивный.

Рекомендовано выписать под наблюдение нарколога по месту жительства.

Отчёт главной медсестры (Лидия Михайловна Хмурова): — пусто.

Заключение социального работника (Андрей Сергеевич Колосов):

За время пребывания пациент проявил устойчивую мотивацию к восстановлению. Активно участвовал в группах социальной адаптации, осознал последствия рецидива. В «Плане после выписки» обозначил конкретные шаги: продолжение терапии амбулаторно, трудоустройство, поступление в учебное заведение. Осознаёт необходимость избегать триггерных ситуаций, готов обращаться за поддержкой. На мой взгляд, пациент готов к выписке при условии регулярного участия в постреабилитационной программе и поддержке близких.

Пробежав глазами страницы с разными почерками, я пару раз щурился, пытаясь разобрать слова. Когда закончил, закрыл папку и положил обратно на стол.

— Ну и что сказала Лидия Михайловна? — спросил я, вспоминая, как Артур рассказывал, что та звала его «щенком».

— Сказала, подозревает его в сговоре с Сашей.

— Что? — я едва не рассмеялся, глядя на Иннокентия Павловича, но тот лишь усмехнулся и кивнул.

— Я тоже удивился, когда она это выдвинула. Завтра она должна осмотреть его и вынести окончательное решение. Если рекомендацию не даст, придётся продлить пребывание. — Он говорил то ли с сожалением, то ли с тайным облегчением: будто рад, что Артур останется под присмотром ещё немного.

Мне самому было неясно, как реагировать. Страшно было представить, что Артур вернётся домой — и всё повторится снова.

— Ему есть куда возвращаться? — спросил я, ведь он никогда не говорил о семье.

— Прописан с отцом, но тот... — Иннокентий Павлович покачал головой. — Алкоголик законченный. Руку поднимал, постоянно вступал в перепалки. В общем, отцом его трудно назвать.

— А больше некуда? Бабушка, дед?

— Никого, — вздохнул он, и мы оба на минуту замолчали.

— Может, помочь ему найти квартиру?

— Думал об этом. Но он не примет денежной помощи. Ты просто плохо его знаешь, — сказал он.

Я усмехнулся: как раз эту сторону Артура я знал слишком хорошо.

— Дайте мне с ним поговорить сегодня, после занятия.

— Только не говори ему о возможной выписке, — предупредил Иннокентий Павлович. — Если Лидия Михайловна решит оставить его, он может воспринять это как личную неудачу. Хотя… я не уверен, хочет ли он сам этой выписки.

Я кивнул, поднимаясь и поправляя халат, который наконец застегнул до конца. Иннокентий Павлович, как обычно, заканчивал смену, а моя только начиналась. Я отправился за журналом и решил обойти пациентов — они уже сидели в столовой за ужином. Теперь, когда Саша сорвался, его работу на кухне выполнял Артур. Я увидел его через окно выдачи, пока разговаривал с женщинами, сидевшими за длинным столом. На столах стояли тарелки с тушёной капустой, пюре и котлетами, а в стаканах у каждого был компот из сухофруктов.

— Мир, — обратилась ко мне Лиза, держа вилку пальцами и водя ею по губам, как обычно — с лёгким подтекстом. — Это ты подстриг нашего Артура, когда возил его по делам?

— Нет, это в барбершопе его так, — ответил я, держа руки в карманах, но взгляд всё равно возвращался к кухне, где минуту назад мелькнула его фигура.

— Ого. Что это он такого сделал, что ты его туда отвёл?

— Он помог найти Сашу, проявил желание учиться — разве этого недостаточно?

Девушка хмыкнула, но промолчала. Я сдался и направился в кухню.

Там было тесно и тепло. Я прошёл по потрескавшемуся кафелю мимо гулкой вытяжки над плитой. В воздухе стоял запах тушёной капусты, моющего средства и пара. Артур стоял у раковины в выцветшем фартуке, мыл посуду — вода шипела и стекала по локтям. На столе лежали чистые тарелки, на плите булькал суп. Из столовой доносился гул голосов, а он работал молча, сосредоточенно, будто только здесь мог по-настоящему выдохнуть.

Я оглянулся — поваров не было: две женщины сидели за отдельным столом в стороне от пациентов и ели свои же кулинарные творения. Кажется, он не услышал меня из-за шума.

— Привет, — сказал я у его плеча. Тот едва дёрнулся, повернув голову.

— Блядь, — нахмурился он, но, увидев меня, постепенно расслабился и замер. Голос стал мягче. — Привет.

— Прости, не мог не воспользоваться случаем и не испугать тебя, — усмехнулся я, опираясь поясницей на столешницу и наблюдая, как он намывает тарелки. — Ты сам-то поел?

— Нет ещё.

— Поешь со мной?

— Ты будешь есть эти харчи, что ли? — Артур взглянул на меня с неподдельным скепсисом.

— Почему нет? Я дома не ужинал.

— Обычно тебя тут не наблюдал раньше, — на краю его рта мелькнула улыбка. Он поставил стопку только что вымытых тарелок и закрыл воду.

— Просто не замечал меня.

— Да не заметишь тебя, конечно.

Мы обменялись многозначительными взглядами, и я вернулся в столовую. Пациенты уже заканчивали ужин и расходились, но некоторые всё ещё сидели и беседовали. Я положил себе немного пюре и капусты, сел в стороне и, листая социальные сети, лениво ковырялся вилкой в вязкой картошке. Вскоре напротив сел Артур.

Я поднял взгляд, отвлекаясь от телефона, и посмотрел на него.

— Как меня тошнит уже от этой еды, ты бы знал, — вздохнул он, добавляя соли в пюре.

— Могу себе представить. Ты хотел бы уже выписаться отсюда? — спросил я будто невзначай, откусывая от котлеты, не отводя взгляда.

— Хотел бы, но было бы куда.

— А некуда?

— Батя ещё жив, наверное. Хотя… надежда умирает последней. Мне кажется, она быстрее умрёт, чем он, — сказал он тише, с натянутой улыбкой, без удовольствия поедая пюре.

— Он настолько безнадёжен?

— Ага. Абсолютно.

Я молча кивнул, опуская взгляд в свою тарелку. Хотел бы помочь ему, но пока не знал, как именно. Что, если его и правда выпишут? Он вернётся домой — и через сколько станет таким же, как отец? Когда снова начнёт употреблять? Наверное, сразу. И не потому, какой он, а из-за окружения. Это как закинуть добропорядочного пса в стаю бродячих и надеяться, что тот не уподобится.

— О чём ты думаешь? — вырвал меня из размышлений Артур.

Я поднял голову, но сразу не ответил — лишь приоткрыл губы и остановился, решив дважды обдумать то, что хотел сказать.

— Ты пугаешь меня, — приподнял он бровь, запивая компотом и не отводя пристального взгляда.

— Вот что подумал... — я отложил вилку и поднёс руки к подбородку, переплетая пальцы. — Тебе не стоит возвращаться домой. Там тебя снова затянет в воронку.

— Я поэтому и не хочу выписываться. Тут хотя бы стою на месте, а там снова пойду ко дну. Я себе напоминаю заключённого, который не может жить на воле и совершает преступление только ради того, чтобы вернуться на зону, — насмешливо сказал он, иронизируя над собой. Я, напротив, был серьёзен.

— Окажешь мне одолжение? Одно.

Он вопросительно взглянул, переставая жевать и ожидая что-то важное.

— Можешь принять помощь от Иннокентия Павловича? Он ведь проникся тобой, как сыном.

— Мне кажется, он просто вымещает на мне нереализованную заботу к погибшему сыну. Я не уверен, что он правда “проникся”.

— Даже если так, почему не дашь ему просто помочь? Тебе ведь это нужно.

Вокруг звенела посуда, последние пациенты доедали и уносили тарелки к окошку выдачи. Мы постепенно оставались одни.

— Не знаю, — тихо сказал он, опуская взгляд и засовывая котлету целиком в рот, пережёвывая медленно, будто раздумывал. Я наблюдал за его лицом и невольно улыбнулся — выглядел он в тот момент как подросток в летнем лагере.

— А если я захочу помочь? — спросил я, когда он запил компотом и освободил рот от еды.

— Ты и так помогаешь.

— Хочешь, живи со мной.

— Чего? — он насупился, улыбнувшись так, будто решил, что я шучу. — Ты серьёзно? Мы знакомы меньше месяца. Наркоманы, между прочим, распродают всё, что дорого. Слыхал?

— Не смешно, Артур, — хмыкнул я. — Деньги ведь ты не возьмёшь, если квартиру тебе найдём, так?

— Нет. Но и это я уже проходил. Паразитом не буду. — Он поднялся, упершись руками в стол, но я перехватил его за руку, и наши взгляды встретились.

— Найдёшь работу и будешь платить свою часть аренды. Я сам живу на съёмной, там три комнаты.

— Ты настолько уверен во мне?

Я кивнул — слабо, но твёрдо, не отводя взгляда. Мне хотелось, чтобы он согласился хотя бы на что-то. Даже если между нами ничего не будет, я просто хотел помочь ему не скатиться обратно. Мне казалось, третьего срыва он не переживёт.

— Это не обязывает тебя к отношениям со мной, даже к общению. Просто… на первое время тебе нужна поддержка.

— Разве не будет обязывать? — нахмурился он, и я непонимающе посмотрел. — Тогда точно не согласен.

— В смысле?

Он усмехнулся, отводя взгляд. До меня только тогда дошло, что он шутит. Я отпустил его руку, вздохнув, но чуть улыбнулся.

— Шутник.

— Я не соглашаюсь не потому, что боюсь, что тебя будет слишком много. Ты ведь… — он запнулся, огляделся и тихо добавил: — Ты ведь нравишься мне. Просто я чувствую себя обузой. Меня напрягает, что ты тащишь меня, как мешок с говном, в гору.

— Ты не обуза, просто…

— Если меня и выпишут, Мир, я сначала вернусь домой. А там, если не сорвусь, найду работу и силы идти вопреки всему — тогда перееду к тебе. Конечно, если к тому времени ты всё ещё будешь со мной общаться.

Он чуть улыбнулся мне, поднял свой поднос со стола и собирался в кухню, домывать посуду, а я зачем-то на выдохе позвал его по имени. Тот обернулся, просто называя моё имя в ответ и успокаивая своим умиротворённым взглядом.

Начал ловить себя на мысли, что сам сравнивал себя с наркозависимыми и думал — смог бы я пройти через всё это сам? Если бы попал не в ту компанию, попробовал что-то не то, если бы рядом не оказалось семьи — кем бы я стал? Профессия ведь не определяет человека: это всего лишь роль в социуме, которая даёт привилегии и влияние в виде денег. А кто я — без всего этого?

Во время занятий музыкой в общей комнате с нами всегда был кто-то ещё: то Лиза, вечно задающая вопросы, то тихие мужчины, играющие в шахматы. В какой-то момент, когда в комнату ворвался пациент с возгласом «давайте в дурака!», Артур устало закатил глаза. Ему было сложно сосредоточиться.

Я предложил перенести синтезатор в кабинет главврача — тот уже ушёл домой, — и парень слабо кивнул, поднимаясь из-за стола. В стороне мужчины на диване громко спорили, насчитывая тридцать одну карту и не находя последнюю.

Мне нравилось смотреть, как его пальцы скользят по белым клавишам — осторожно, будто он боялся их разбудить. Иногда один палец спотыкался, и Артур злился, нахмурив брови, прикусывал губу, снова брал дыхание и проходил ту же последовательность: до, ми, соль, до. Его движения постепенно становились увереннее: аккорды расправлялись, арпеджио текло ровно, и мелодия, хоть и простая, звучала почти живой. Он дожимал систему, заканчивал строку и начинал новую с тем же упрямством, с каким, казалось, держался за жизнь.

Он справлялся всё лучше, и я понял: он играет больше, чем говорит. Прогрессировать так, занимаясь пару часов вечером под крики других пациентов, было невозможно. Артур, наверное, не хотел признавать, как сильно тянется к музыке — не хотел говорить вслух, что именно она даёт ему опору, что, может быть, только она могла бы его спасти. Я и не спрашивал.

Наверное, он играл по ночам. Может, поэтому тени под его глазами никогда не сходили. Казалось, он недосыпал не из-за бессонницы, а из-за чего-то внутреннего — от того, что не отпускало.

Он сидел в кресле Иннокентия Павловича, а синтезатор стоял кое-как на рабочем столе. Я сдвинул в сторону документы, сделал себе чай и устроился у подоконника, наблюдая за его руками. Пальцы скользили по клавишам быстро и точно, будто знали дорогу, — и только лёгкое дрожание запястий выдавало, что он всё ещё учится.

Снаружи ливень стучал по стеклу, капли дробились о подоконник, а в кабинете стояла та редкая тишина, когда музыка становится чем-то большим, чем просто звуки. Артур двигал пальцами по клавишам, перебирая аккорды вверх и вниз — будто нащупывал в этих простых трезвучиях хоть какую-то гармонию, которую не мог найти внутри себя.

— Сильно плохо? — спросил он, развернувшись ко мне на офисном кресле и слегка покачиваясь в нём. Его взгляд скользнул от меня к стекающим по стеклу каплям дождя за моим плечом.

— Почему же? Я бы даже назвал это «отлично». Ты быстро прогрессируешь.

Артур немного улыбнулся, будто не поверил, и многозначительно промолчал. В тёплом свете лампы черты его лица казались мягче, плавнее. Я заметил, как он напряг челюсть — это выдало тяжёлые мысли.

— Что тебя беспокоит? — спросил я, надеясь, что он решится на откровенность, к которой редко был склонен.

— Ты заговорил о возможной выписке — и меня будто приземлило. Казалось, я никогда уже не выйду отсюда. Это место стало домом.

— Воспринимай это как новую главу, — усмехнулся я, сам удивившись, что сказал это вслух. — У меня есть такая нелепая особенность: я делю жизнь на главы.

— И на какой же ты сейчас? — улыбнулся он, и лицо его вдруг посветлело.

— Я бы назвал её “Омут”.

— Почему так?

— С недавних пор я начал осознавать, что взрослею. По-настоящему. Не просто живу отдельно и работаю — а морально черствею. В двадцать три мне казалось, что этот мир уже понятен, что я себе знаком, и ничто не удивит. Но, отнюдь.

— А сейчас что? Чёрная полоса?

— Нет. Тёмная. Она меня бодрит.

— Тебя бодрит «тёмная» полоса?

Он слегка нахмурился, с любопытством глядя мне в глаза.

— Я начал понимать, что не знаю ни черта. Ни себя, ни жизнь, ни людей вокруг. Будто пришёл сюда и начал замерять глубину мира — а он оказался чертовски глубоким.

— Это тебя бодрит?

— Нет. Это пугает.

— А что тогда бодрит?

— Ты.

Он не сдержал улыбки и протянул ко мне руку. Я наблюдал, как его тонкие пальцы, чуть дрожа, касаются моей ладони на холодном подоконнике. Я наклонился вперёд; наши взгляды встретились, и лица сближались, пока не коснулся его губ — мягко, осторожно, будто боялся спугнуть момент.

Чужие пальцы коснулись моей шеи, дыхание перехватило. Меня тянуло к нему, как спутник к земле. Хотелось просто быть рядом, не думая ни о чём. Но мысль о том, что мы не одни, не покидала. Когда по коридору приближались шаги, мы отдалились друг от друга мучительно медленно. Я видел, как его глаза становятся дальше — и как он всё ещё смотрит на меня.

Его взгляд говорил больше, чем могли бы тысячи слов.

И мне хватило секунды, чтобы понять — он чувствует. Просто называет это иначе. Или, может, я ошибаюсь, и это чувствую только я.

— Мирослав, — после стука в дверь и моего «проходите» в кабинет заглянула Ольга, одна из медсестёр. — Здравствуйте.

Артур кивнул ей в ответ, сидя за столом, будто только что играл, а не целовался со мной. Я стоял у подоконника, стараясь выглядеть естественно.

— Здравствуйте, — ответил я. — Что-то случилось?

— Нет, у Леночки день рождения, у практикантки. Она торт принесла. Пойдёмте с нами в столовую.

— Я не знаю, я…

— Идите, мы уже заканчивали, — сказал Артур, поднимаясь из-за стола и поправляя на себе толстовку.

— Может, хочешь остаться, поиграть ещё?

— Нет, всё в порядке, — коротко посмотрел он мне в глаза и кивнул — благодарно, но чуть отстранённо.

Мне вовсе не хотелось торта и чаепития с медсёстрами, но отказать было бы грубо. Лена была на год младше меня, и когда увидела, что я вошёл в столовую, улыбнулась широко, оголяя брекеты. Её русые волосы были, как всегда, собраны в хвостик, а на лице — ни грамма косметики. Я настолько привык к сёстрам, которые даже мусор не выносили без макияжа, что она казалась удивительно естественной.

На тарелке напротив лежал ненавистный кремовый торт. Я с трудом доедал кусок, запивая его несладким чаем. От сахара сводило скулы, но я не подавал виду, вежливо улыбаясь и слушая разговор Лидии Михайловны с Ольгой. Та хохотала, уплетая третий ломтик, а я думал: что со мной не так? Почему для всех торт — радость, а для меня — пытка?

Наверное, я просто устроен иначе. Люди ждут солнца — а я люблю дождь. Им нравятся лёгкие, яркие дни, а меня тянет в серость, где всё звучит тише и чище. Им подавай красивые торты с розочками, а я выберу мамин неказистый пирог — с подгоревшими краями, но настоящим вкусом. Мужчины говорят о девушках с формами и глянцевыми улыбками, а мне — подавай кого-то вроде Артура. Уставшего, исчерпанного, со шрамами и тенями под глазами.

Сломленного, но живого.

— Лидия Михайловна, — решился я, когда разговор немного стих. — Хотел спросить, почему вы выступили против выписки Лавриенко?

— Знаешь, — она положила руку на грудь, задевая бусы поверх халата, — глаза бы мои его не видели. Я б хоть завтра домой отправила, да вернётся ведь снова — опять откачивать будем. Куда ему выходить?

— Лавриенко — это который? — спросила Лена, виновато улыбаясь.

— Зачем вы так? — чуть напрягся я, не отводя взгляда от женщины. — Все заслуживают шанса.

— Мирослав, ну ты молоденький совсем, — отмахнулась она, поглядывая на Ольгу. — Ты веришь в чудеса, а я тут работаю не первый десяток лет. Повидала всякое. И поверь, — она наклонилась вперёд, опершись локтями о стол,

— такие, как Лавриенко, никогда не изменятся. До тридцати вряд ли дотянет.

— Меня радует, что вы не стали врачом, — приподнял я брови, отодвигая от себя тарелку с недоеденным тортом. — Такие, как вы, не должны разговаривать с пациентами вовсе.

— Что? — скривилась она, не веря, что услышала это.

Я поднялся из-за стола.

— Вам бы в морге работать, не задумывались? У вас профдеформация — или вы всегда были такой?

— Что ты…

— Позвольте мне, молодому дураку, дать вам один совет, — перебил я спокойно, забирая посуду. — Подпишите выписку завтра. Иначе я подниму вопрос о вашем обращении с пациентами. Мне уже жаловались, что вы даёте им клички.

Немного пришлось приврать про «многих», но если она обозвала одного, двух — значит, где-то был и третий.

— Ты здесь без году неделя и смеешь мне угрожать? Знаешь, сколько я здесь проработала? — её голос стал громче, в нём чувствовалась злость.

— Подпишите выписку, — тихо, но твёрдо ответил я. — Мне терять нечего. Я пойду до конца.

Я направился к кухне с посудой в руках, но за спиной услышал её голос:

— Ты защищаешь негодника, Мирослав. Вы с Иннокентием Павловичем слепнете от его притворства! Лавриенко и был тем, кто выкрал ключ от чердака.

Я остановился, выдохнув, и обернулся.

— У меня есть свидетели! Вы думаете, он и правда сам догадался, где его дружок? Экстрасенс, выходит?

— Я не намерен с вами разговаривать, пока не увижу того самого свидетеля, — ответил я и наконец скрылся в кухне.

Под гул воды из крана я мыл тарелку, но в ушах всё звенело, а перед глазами будто пульсировала светлая точка — раздражение, злость, тревога. Всё вместе.

Мне вдруг стало страшно — что, может быть, я и правда обманываю самого себя. Что между нами нет ничего, кроме искусно разыгранной манипуляции.

Неужели он мог быть настолько расчётлив и умен, чтобы обвести вокруг пальца и меня, и главврача? Мы ведь не дураки. По крайней мере, Иннокентий Павлович — точно нет, он бы заметил фальшь.

А я…

Может, всё-таки дурак?