9. Ныряй (1/2)

Это абсурд, вранье:

череп, скелет, коса.

Смерть придет, у нее

будут твои глаза.

Мы сидели в машине, наблюдая через лобовое стекло за потоками машин, проносящихся на светофоре. Артур смотрел куда-то в окно, подпирая подбородок кулаком. Он казался задумчивым — или даже напряжённым.

— Эй, я не хотел вечер портить этим приглашением. Ты можешь отказаться, я пойму. Хочешь, отвезу обратно в центр? — негромко сказал я, держа руку на руле и глядя в его сторону.

— Мне было бы интересно увидеть твою сестру, но ей, вряд ли, любопытно будет видеть пациента рехаба на пороге своей квартиры.

— Я не говорил, что ты мой пациент. Вообще ничего не говорил ей. Она лишь допытывалась, с кем я собирался гулять, и решила, что у меня появился кто-то, — я отвёл взгляд, потому что загорелся зелёный, и мы плавно тронулись с места. — Представлю тебя как друга.

Артур молчал.

— Ты же понимаешь, что сам на себя клеймо ставишь? Если ты бывший наркозависимый — так что, теперь особенный?

— Типа того. А что, не особенный, скажешь? — повернул он голову ко мне. — У меня же всё на лице написано: синяки под глазами, торчащие волосы. Саня стриг меня машинкой.

— Нет, скажу, что ты такой же, как и все. Сам себе потолок над головой выстроил. Да и ты... — я взглянул на него кратко и снова перевёл взгляд на дорогу. — Всё равно выглядишь привлекательно.

— Ты не рационален, — пробормотал Артур и снова отвернулся.

— Почему же?

— Я тебе нравлюсь. Ты не можешь здраво оценивать мой внешний вид.

— Ладно, — я с трудом сдержал улыбку, хотя, наверняка, по мне было всё видно. — Если тебе полегчает, можем заехать в барбершоп. Хочешь?

— Сколько ей лет?

— Кому?

— Сестре твоей, кому же ещё. Она старше?

— Нет, младше тебя на год.

Артур лишь вздохнул, и я почувствовал, что он почти согласился, — боялся только ляпнуть что-то лишнее, чтобы не спугнуть его. Мы проносились мимо светящихся билбордов и торговых центров. Вскоре предстояло решить: свернуть к трассе или ехать через центр, к дому Маши. Если он не ответит в течение нескольких минут, приму молчание за отказ.

— Ладно, — вдруг послышалось от него, разрезая тишину.

Я едва не въехал в остановившуюся на светофоре машину, резко тормознув и вцепившись в руль так, словно впервые сел за него. Артур приподнял брови, глядя на меня с удивлением.

— Ты там в порядке? — засмеялся он.

Я только усмехнулся и, когда загорелся зелёный, продолжил путь по широкой улице, сворачивая в центр.

Мы ехали по городу, где фонари уже зажглись ровной цепочкой, отражаясь в каплях на лобовом стекле. Асфальт был влажным после недавнего дождя, и колёса шуршали по нему мягко, будто не касались земли. Трафик редел, вывески сменялись витринами ночных аптек и кафе, где кто-то всё ещё сидел у окна с чашкой.

Артур не говорил ни слова, но и не отстранялся. Он сидел, упираясь о подлокотник, а другой рукой лениво водил пальцем по стеклу, рисуя на нём невидимые линии. В колонках играла музыка — тихая, ненавязчивая, будто случайно выбранная, но идеально совпадавшая с этой дорогой.

Тишина не тянула и не глушила. Наоборот, она давала редкое ощущение покоя, словно между нами уже не требовались слова. Я смотрел на дорогу, ловя редкие блики фар, и думал, что, возможно, именно это и есть доверие — когда человек рядом, и ничего не нужно объяснять.

Мы выехали за черту центра. Дома стали ниже, свет из окон мягче. Вместо шумных перекрёстков появились дворы с кустами сирени и припаркованными машинами. Город постепенно стихал, переходя в спальный район, где улицы казались уютнее, чем где бы то ни было.

— Почти приехали, — сказал я негромко, скорее для того, чтобы не показалось, будто забыл о нём.

Артур кивнул, не поворачиваясь. Его лицо отражалось в стекле — спокойное, чуть усталое, но без той настороженности, что раньше всегда в нём жила.

Я посмотрел на него ещё раз — и не почувствовал между нами барьера. Только эту простую, тихую дорогу, где стояла редкая тишина — не пугающая, а лечащая.

— Тут есть барбершоп, до девяти работает. Там никогда нет очереди, — вспомнил я одно место, мимо которого не раз проезжал, когда ездил к Маше.

— Не важно какой. Просто состричь лишнее смогут почти все, — дёрнул плечом он, всё так же сидя в бейсболке. И только тогда я понял, почему он всегда носил её — не из привычки, а из неуверенности.

Я уселся в кресло для ожидания и наблюдал, как мастер — добродушный мужчина лет сорока — пытался разговорить Артура, улыбаясь и задавая бесконечные вопросы. Тот же отвечал ему холодным взглядом, в котором ясно читалось: «Просто делай свою работу». Я невольно усмехнулся, достал телефон и написал сестре, что скоро буду у неё, чтобы заказывала еду. Маша обрадовалась, хотя призналась, что они уже начали пить вино без меня. Злиться я не мог — опоздал на несколько часов. Меня даже удивило, что она вообще ждала.

Артур вышел из барбершопа без кепки, что уже само по себе стало приятным знаком — значит, чувствовал себя комфортнее. Он и правда выглядел привлекательно: чистая линия висков, аккуратный затылок, подчеркнутая челюсть. Я то и дело ловил себя на том, что смотрю на него чуть дольше, чем следовало.

— Спасибо, — в сотый раз за вечер повторил он, когда мы поднимались в лифте на этаж Маши.

— Это же такая мелочь, Артур, даже не благодари, — сказал я, нажимая на кнопку этажа.

— Я не про барбершоп. Точнее, не только про него. Спасибо, что веришь в меня, — он опустил голову, держа руки в карманах жилетки, и кроссовками будто повторял узоры на полу. — Правда, Мир. Я благодарен тебе.

Заметив на себе его взгляд, я повернул голову и слабо улыбнулся, кивая в ответ. Артур коснулся моей ладони кончиками пальцев, и меня пробрало мурашками под одеждой. Я не отстранился — просто смотрел ему в лицо, пока дверь лифта не открылась, нарушив тишину и заставив нас выйти.

— Привет! — раздался звонкий голос моей сестры, эхом отразившись по подъезду.

— Привет, — ответил я значительно тише и приобнял её на пороге. — Ты чего орёшь? Соседи же.

— Да они музыку по ночам слушают, и я ни слова не говорю — пусть теперь терпят, — отмахнулась она и лишь тогда заметила гостя за моей спиной.

Маша была не в домашнем, а в джинсах и укороченном свитшоте, и, кажется, даже накрасилась больше обычного — словно к вечеру у неё был праздник. Два колоска из чёрных окрашенных волос аккуратно обрамляли её лицо, делая его ещё моложе.

— Это Артур, — представил я в тот момент, когда он переступил порог, заметно чувствуя себя не в своей тарелке.

— Привет, — кивнул он.

— Да ну?.. — Маша расплылась в улыбке, замерла и просто уставилась на него. Я стянул куртку и слабо пнул её ногой.

— Ты чего замолчала? Язык проглотила?

— Андрей! Иди сюда! — позвала она вдруг.

Я напрягся. Мы с Артуром переглянулись, и у меня на секунду мелькнула мысль, что они могут быть знакомы.

Из кухни вышел Андрей — её кавалер. Высокий, худой, с нелепыми татуировками на руках. Почему нелепыми? Да потому что, если не приглядываться, они выглядели как грязь: техника мастера была ни к чёрту, а чернила давно побледнели. Впрочем, парень был приятным — я пожал ему руку, когда он подошёл.

Артур снял чёрный безрукавник, потом кроссовки, и, с тихим «привет», тоже протянул руку.

— Мир парня своего привёл, — шепнула Маша Андрею на ухо, но её «шёпот» услышали все.

— Это друг мой, — нахмурился я, чувствуя себя неловко, как будто снова был подростком.

Мы повесили вещи и прошли на кухню. Там уже сидели соседка Маши и их большой пёс, мирно свернувшийся у батареи. На столе стояло вино, бокалы и тарелки с закусками. Яна улыбнулась мне — мы были немного знакомы. Пару месяцев назад, когда Маша съехала от меня в эту квартиру, женщина помогала ей с ремонтом, а я, в ответ, устроил её больного мужа в платную клинику, где работал мой лучший друг. После химиотерапии у того началась кишечная непроходимость.

— Привет, Мир, — с теплом в голосе поздоровалась она, и мы с Артуром сели напротив неё за стол.

Большой чёрный лабрадор аккуратно подошёл к нему, обнюхивая нового человека. Артур чуть наклонился, показывая ладонь, и, когда пёс доверчиво ткнулся носом, мягко погладил его по голове.

Квартира Маши была небольшой однушкой, но удивительно уютной. Всё вокруг дышало теплом и заботой: на подоконнике стояли горшки с суккулентами, на полках — книги, кружки, фотографии и бесконечные мелочи, которые она собирала годами. По углам мерцали свечи в стеклянных подсвечниках, наполняя комнату мягким золотистым светом и ароматом ванили с сандалом. Несмотря на тесноту, здесь было спокойно, как в месте, где тебя всегда ждут.

— Привет, Ян. Как там Анатолий ваш? — поинтересовался я.

Сестра с идиотской улыбкой вошла в комнату, не отводя взгляда от Артура, который в этот момент уже жал лапу Локи.

— Да ничего, дома лежит, слабость, но после больницы стало лучше. Однако то понос, то золотуха, если понимаете, о чём я…

— Пробиотики, пребиотики, прокинетики пьёт? Питается понемногу?

— Всё делаем. Гуляет с Локи, хоть и жалуется на боли и боится есть или пить вообще.

— А электролиты проверяли после выписки?

— Пониженные калий и магний, — покачала она головой устало, потирая переносицу. Вид у сорокалетней женщины был измученный, словно у той один день длился месяц.

— Не унывайте. Такое случается со многими. Он у вас сильный, справится. Даже с раком справился — а с такой ерундой тем более, — попытался поддержать её я. Яна улыбнулась краем губ и выдохнула — будто с облегчением.

— …и когда он видит других собак, то сразу теряет концентрацию. Поэтому его и не взяли в собаки-поводыри. Знаешь, что они ещё щенками проходят тесты? — Маша гладила голову Локи, присев рядом с ним на корточки, но говорила при этом с Артуром, не сводя с него взгляда. — Проверяют реакцию на звуки, игрушки, людей, на внимание и концентрацию. Если щенок слишком расфокусирован, к обучению его не допускают — смысла нет.

— Он был одним из таких, «расфокусированных»? — негромко спросил Артур.

— Ага, — кивнула она, почесав пса за ушами. Локи украдкой взглянул на меня своими карими глазами, пока я, опершись локтем о стол, наблюдал за ними.

— Понимаю тебя как никто, приятель, — усмехнулся Артур.

Андрей вернулся с телефоном, сообщив, что курьер уже близко, и вскоре стол был заставлен коробками с бургерами из нового ресторана неподалёку. От вина Артур отказался сам — и меня это даже обрадовало. Не потому что я сомневался в нём, а потому что, привези я его подвыпившим обратно в центр, меня бы съели живьём. Хотя, возможно, он был прав: всем там давно плевать. Просто я слишком правильный и ответственный.

Говоря об этом, я и сам отказался от вина — предстояло ещё ехать обратно, почти час дороги.

Я наблюдал за Артуром — как он старался поддерживать разговор с Машей и Андреем, говорил о каких-то бытовых мелочах, неловко, но искренне улыбался. Передо мной был уже не тот забитый «щенок», как называла его Лидия, а настоящий Артур — живой, чуть растерянный, с мягкими шутками и внимательным взглядом, который то и дело метался между мной и сестрой. Он смеялся, гладил Локи по голове, пока тот выпрашивал хотя бы крошку еды, и в этот момент казался удивительно живым.

— Ну, расскажите, как вы познакомились? — наконец спросила Маша, вытирая губы салфеткой. По выражению её лица было видно: она ждёт какой-то невероятной истории.

Мы с Артуром переглянулись. Я не знал, что сказать, и на пару секунд завис, делая вид, будто просто слишком долго пережёвывал еду.

— Я его пациент, — внезапно спокойно и честно произнёс он.

— Он тебя что, на скорой спас? — Маша приподняла брови. — Романтично.

Мы снова встретились взглядами, и Артур будто спрашивал без слов, можно ли сказать правду. Я едва заметно кивнул — скрывать мне было нечего.

— Нет, из рехаба. Из центра, где он сейчас работает, — выпалил-таки он.

— Что? — Маша метнулась взглядом от меня к нему и обратно. — В смысле, ты наркозависимый?

— Да, — коротко кивнул Артур.

— Это… тоже достаточно романтично, — неожиданно улыбнулась она. — Давно ты там уже?

— Достаточно, чтобы сделать выводы.

— Ну ты даёшь, — Маша повернулась ко мне, не в силах сдержать улыбку, которая буквально прорывалась наружу. — Прям Чехов какой-то.

— Какой ещё Чехов, Маш? — усмехнулся я, закатывая глаза. По образованию сестра была лингвистом и слишком серьёзно относилась к литературе.

— Ты знаешь, на кого вы похожи? — она посмотрела на меня поверх бокала, где на дне оставалось немного вина. — На этих… как их… из «Палаты № 6».

Артур поднял глаза.

— В каком смысле? — спросил я, подозревая, что сейчас прозвучит что-то обидное.

— В прямом. Ты — этот доктор, Рагин. А Артур — твой Громов. Только там психушка, а у тебя — рехаб. Разница, если честно, небольшая.

Он усмехнулся краем губ, но ничего не ответил, а я лишь подбирал слова.

— Не смейтесь, — продолжила Маша. — Там ведь тоже врач сначала всех лечил “по долгу”, а потом вдруг встретил одного, кто его зацепил. И всё пошло под откос. Потому что нельзя спасать того, кто тебе слишком близок. В какой-то момент ты уже не врач, а просто человек, который смотрит на другого и видит в нём себя.

Она замолчала на секунду, глядя то на меня, то на Артура. Яна и Андрей просто попивали вино и наблюдали за нашей дискуссией.

— Мне кажется, он для тебя именно такой, — тихо добавила. — Ты ведь не просто сочувствуешь ему, а будто ищешь в нём ответ на свой вопрос. Иначе бы не привёл его сюда.

Мне стало неловко от её прямоты — будто она вскрыла то, что я сам не хотел признавать. Яна наблюдала спокойно, без удивления. Возможно, Маша уже всё ей рассказывала о моей ориентации. Я окончательно растерялся.

— Тебе не стоит сравнивать брата с Рагиным, — вдруг прозвучал голос Артура первее моего. — Тот ведь всю жизнь делал вид, что ему всё равно: что он философ, выше страданий. А потом встретил человека, который не мог молчать, который чувствовал до боли, и понял — именно он живой. И погиб не от безумия, а потому что впервые по-настоящему почувствовал. А сердце, привыкшее к равнодушию, этого не выдержало. Мир же молодой, равнодушия в нём нет.

— Ну, прямую параллель я бы не провела, конечно, — вздохнула Маша, ставя бокал на стол, — но когда начинаешь чувствовать за другого слишком сильно, возвращаться уже некуда.

— Маш, замолчи, пожалуйста, — выдавил я наконец, глядя на сестру так, чтобы она поняла: хватит. Я бросил взгляд на часы над столом — старые аналоговые, с тихим тиканьем. В тесной кухне, где мы сидели вплотную, воздух вдруг стал густым.

— Нам пора? — негромко спросил Артур.

Я кивнул.

Маша немного расстроилась, но отпустила нас, обнимая меня на прощание и извиняясь на ухо, если ляпнула что-то лишнее. Я чуть улыбнулся ей, говоря: «Всё хорошо». В восемь вечера мы уже вышли во двор, где немного похолодало, и ветер щипал за шею и щёки.

— Ты как? — спросил я, остановившись и обернувшись к шедшему за мной Артуру. В лифте мы молчали, и мне показалось, что он о чём-то думает. Это настораживало и, странным образом, интересовало.

— Нормально. А ты?

— Тоже. Она просто часто лезет не в свои дела, прости.

— Если честно, я ожидал презрения, а не любопытства. Да и она права.

— В чём именно?

— Тебе не страшно — “нырять” в меня? Ведь, правда, говорят: если долго смотреть во тьму, она может начать смотреть в тебя.

— Думаешь, твоя тьма меня поглотит?

— А если да?

Я нахмурился, засунув руки в карманы куртки. Фонарь над подъездом за его спиной слепил, и пришлось щуриться, пытаясь разглядеть лицо — безуспешно: глаза скрывала тень.

— Поехали, — сказал он, качнув головой. — Холодно уже.

— Ладно.

В машине было контрастно тепло. Гул мотора смешивался с тихой музыкой. Я смотрел на дорогу, на огни фар и редкие фонари, а Артур — в своё окно, словно там, за отражением, можно было рассмотреть что-то большее, чем черноту.

О чём он думал? О том, какой он “неправильный”? О вине, о себе? Я хотел сказать столько всего, но слова не складывались. Это напоминало опьянение — хотя я не пил.

Когда мы заехали на территорию центра, Артур натянул бейсболку, будто возвращая себе роль пациента. Мы вышли, ступив кроссовками на потрескавшийся асфальт. Дежурного врача не было на посту, и это удивило — Ольга что, спать ушла, словно всё равно? Я нашёл журнал и расписался, наклоняясь над столом у входа.

— Спокойной ночи, Мир. И... спасибо, — сказал он.

Я сразу поднял глаза, оставив ручку на столе — просто чтобы не дать ему уйти без моего взгляда.

— Постой, куда ты так спешишь?

Он смотрел устало — будто не на меня, а внутрь себя. В нём кипело что-то глухое, и я почти физически чувствовал это напряжение: оно будто волной проходило сквозь воздух.

— Просто хочу спать. До завтра, — натянул он слабую улыбку, чего никогда не делал на прощание, повернулся и пошёл по коридору.

Я слушал его шаги, пока они не стихли, и вдруг понял, что всё ещё стою, сжав кулаки. Сердце билось в висках. Что теперь? Просто отпустить? Признать, что Маша была права? Или…

Приглушённый стук.

Оглянулся — ничего. Это гул крови в моих ушах, стук моего собственного сердца. И прежде чем успел осознать, ноги сами понесли вперёд по коридору. Мигающая лампа у кабинета главврача бросала мертвенный свет, и я ускорил шаг, почти переходя на бег, будто терял секунды.

Когда оказался у его двери — не постучав, вошёл.

Артур стоял в свете фонаря из окна — в одной футболке, держа в руках только что снятый, ещё тёплый от тела свитшот. Я не мог вымолвить ни слова, но, кажется, он и не ждал. Просто смотрел — спокойно, немного устало, будто всё уже было решено, но я-таки пришёл, и что-то пошатнулось. Его пальцы разжались, и ткань медленно скользнула на пол у ног.

— Я просто… — выдохнул я, не успев додумать, потому что он делал шаги ко мне.

Молчание снова заполнило комнату. Я закрыл за собой дверь, слыша за спиной глухой хлопок, и остался стоять, не отводя взгляда. Он приближался. Сердце било так, будто рвалось наружу; дыхание сбивалось, и в нос ударил его запах — тёплый, знакомый.

Я не выдержал.

Пальцы сами нашли его шею, и в следующую секунду наши губы встретились.

Дыхание стало рваным, губы — горячими, и с каждой секундой всё казалось ближе, сильнее, неизбежнее. Мы впервые целовались по-настоящему — глубже, настойчивее. Я чувствовал его язык, жар дыхания, прикосновения рук — короткие, почти нетерпеливые.

Меня пронзало будто сотнями микроигл. Всё, что я столько времени сдерживал, прорвалось наружу.

Я касался его лица, плеч, вжимал пальцы в кожу, проверяя — он ли это, реальный. Целовал так, будто возвращался домой после долгого пути. Будто всю жизнь ждал именно этого мгновения — тишины, тепла и его дыхания у своих губ.

Пальцы на моих рёбрах под пуховиком прошлись жадно, будто боялись упустить тепло. Куртка с шорохом упала на пол, и я обнял его за шею — крепко, отчаянно, как будто вот-вот провалился бы куда-то. Его губы скользнули вниз по подбородку; я приоткрыл глаза и, откинув голову, увидел потолок в мягком, бледно-тёплом свете фонаря с улицы.

Мокрые поцелуи на шее и горячее дыхание рассыпали по спине рой мурашек. Он сжимал меня, не давая опомниться — да я и не хотел.

Когда посмотрел в его синие глаза в полутьме, он будто ждал — уйду ли снова. А я думал только о том, как может быть в его взгляде так красиво и так невыносимо одновременно.

Мои руки скользнули по его торсу, обтянутому светлой футболкой; пальцы зацепили ткань, и я приподнял её, пока он не поднял руки, позволяя снять вещь с него. Взгляд невольно скользнул по линии пресса и груди, а потом вновь вернулся к глазам. Его руки повторили то же движение — и когда наши рты вновь столкнулись, я почувствовал, как кожа касается кожи: волнительно, до дрожи. Мы обменивались теплом, и нежность в этом соприкосновении сплеталась с возбуждением.

Меня пьянили его уверенные прикосновения, то, как ладони вжимались в поясницу, в который раз проходясь по спине к лопаткам и вниз. Дыхание становилось глубже, громче, чаще. Мне ещё не довелось прикоснуться к нему, а уже чувствовал, как тот возбуждался, что происходило и со мной.

Его ладонь держала мой подбородок, поцелуи становились всё рванее, дыхание — горячее и сбивчивее. Пространство между нами исчезало, и я чувствовал, как каждый его жест будто проходил сквозь кожу. Наши руки друг у друга в белье двигались в одном ритме — неразделимо, почти ослеплённые этим притяжением. Перед глазами — вспышки света, его лицо, и взгляд, от которого некуда было уйти.

— Ты безумно мне нравишься, — послышался его шепот, когда мы приостановились.

Я смотрел ему в глаза, приближаясь всё ближе, пока наши губы снова не встретились — осторожно, почти с трепетом. Он ответил мягко, и мы, не отрываясь друг от друга, сделали несколько шагов к кровати. Я оказался первым, кто опустился на край, удерживая его за бёдра, чувствуя под пальцами живое тепло. В тусклом боковом свете тени скользили по его телу, подчёркивая каждое движение, каждый вздох. Взгляд опустился вниз к расстёгнутым и приспущенным спортивным штанам.

Я поднял голову и увидел, как он смотрит на меня — с тем самым смешением тепла и боли, желания и нежности, от которого внутри всё переворачивается.

Не помню, чтоб на меня так смотрели.

Мои губы касались его живота, и пресс под кожей напрягся. Мне нравилось, как тот реагировал на мои прикосновения, и каждый миг словно врезался в память, а время тянулось приятно медленно.

Пальцы потянули его штаны и бельё вниз, и я касался его там, где, наверняка, давно никто не касался. Он шумно дышал, пальцы очерчивали мои голые плечи, аккуратно, будто спугнуть меня боялся, пока я наконец пробовал его на вкус. Я медленно вбирал в рот его целиком, а Артур хрипло и еле слышно стонал между выдохами, кажется, не отводя от меня взгляда. Я коснулся его коленей, и почувствовал, как те дрожат.

Та ночь показалась мне светлее любого дня, и хотелось, чтобы она длилась хоть немного дольше.

Он взял меня за шею, наклоняясь и целуя крепко, почти болезненно. Я едва сдерживал кашель, глаза защипало, и сквозь слёзы я с трудом различал его лицо. Он чуть отстранился и большим пальцем провёл по моей щеке — кажется, стирая слезу.

— Ложись, мой черёд, — сказал тихо Артур.

Я откинулся лопатками назад на локти, и его рука перехватила щиколотку. Он ловко снял оба кроссовка, кидая на пол и стягивая с моих бёдер штаны с боксерами. Меня волновал пристальный взгляд его глаз, который он от меня не отводил ни на секунду.

Голой спиной вскоре лежал на его постели, головой — на его подушке, и наблюдал, как тот садится меж моих коленей. Его руки гладили тело, так медленно и поступательно, что я с трудом воздух губами мог хватать. Всё происходящее будто проверяло не тело, а выдержку — мою способность не отводить взгляда.

Когда Артур наклонился и контрастно страстно начал целовать в шею, мне это напомнило волну, которой захлёстывало с головой, не давая и шанса выползти на берег по камням. Его руки сжимали бёдра, а поцелуи опускались всё ниже, язык касался чувствительных зон на грудной клетке, рёбер, внутренней стороны бедра. Мне казалось, вот-вот и сгорю, но только тлел.

Затылок вжался в подушку, глаза закрылись, как только он коснулся моего члена ртом. Все события смешались, и я даже не пытался удержаться за последние крупицы сознания — просто позволял себе погружаться в это. Не было страха, что дверь вот-вот откроется, и не было страха перед самим происходящим. Оставалось лишь необъятное, захлёстывающее желание. В тишине слышалось только дыхание и приглушённый скрип пружин.

Артур придерживал меня за щиколотки, прижимая стопы в носках к матрасу, и я наблюдал, как его голова двигается между моих коленей. Он чередовал ритмичность, и в какой-то момент словно решил добить — и меня всего трясти начало от прилива возбуждения. Мышцы напрягались, колени подёргивались, и попытка остановить его голову не увенчалась успехом — он схватил крепко мои запястья. От безвыходности я простонал его имя, пытаясь предупредить о том, что вот-вот и прямо в рот ему изольюсь, но он этого и хотел, и продолжил, пока непоправимое не случилось.

Впервые кто-то проглотил мою сперму, и я виновато смотрел на него. Он случайно это сделал?

Артур провёл пальцами по краям своего рта, сидя ровно между моих ног и поднимая взгляд на моё лицо. В свете из окна я отчётливо видел его лицо — спокойное, почти невозмутимое. Казалось, он отпил меня, попробовав на вкус, как вампир. Я только нервно усмехнулся.

— Ты… это нарочно? — выдохнул я. Он навис надо мной, опираясь на локти, и его нос почти касался моего.

— Случайности не случайны, — тихо сказал он, на что я слегка улыбнулся.

Я ему настолько нравлюсь, что он не побрезговал? Хотя, я бы не задумываясь сделал для него то же.

Мои колени сжимали слегка его тело между, хотя пятки ощутимо подрагивали. Руку удалось протиснуть между нашими телами, и я снова касался его, доводя ритмичными движениями до оргазма. Его эрекция и сбитое дыхание на ухо подтверждали, как он хотел меня.

Вскоре он лишь отирался о моё бедро, поднимая мои запястья к изголовью кровати и целуя немного небрежно и рвано.

Мне показалось, Артур сдерживал себя — будто боялся перейти грань, не хотел спугнуть меня. Но сама эта перспектива вовсе не настораживала. Однако, наблюдать, как он старается быть мягче, осторожнее, было завораживающе.

После он долго смотрел на меня, а я — в ответ. Мне нравилось касаться его лица, ощущать под пальцами тёплую кожу, виднеющиеся вены на шее, горячий затылок. Казалось, мог бы делать это бесконечно. Теперь я больше не боялся заглядывать в его глаза слишком долго.

Он провёл пальцами по моему лбу, коснулся коротких волос на макушке, всё так же оставаясь нависшим надо мной, опершись на локти. Я чувствовал тяжесть его тела.

— Не жалеешь? — тихо спросил он.

— Ни капли. А ты?

— Ни чуть. Я впервые делал это трезвым. С парнем.

Я приподнял бровь, усмехнувшись его откровенности, но она меня не задела.

— И как?

— Ты ни на что не похож, Мир. С тобой всё происходит естественно, спокойно, но от этого не менее ярко — и ощущается правильным. — Его голос был негромким, но я никогда не слышал его так ясно. — Может, это прозвучит как лесть или бред после оргазма, но ты так... прекрасен.

Я слабо улыбнулся и на миг отвёл взгляд, поймав себя на том, что смутился, как подросток. Эта робость удивляла меня самого.

— А мне не страшно. Нырять.

Проговорив это вслух, я действительно себе поверил. Мне и правда больше не было страшно. Страшнее было бы бежать — от него, от себя самого.

— Не знаю, чем расплачусь за эту дикую радость к тебе, — продолжил я, — но мне слишком нравится быть рядом с тобой.

Артур перевёл взгляд на мои губы и, когда они застыли, медленно наклонился, касаясь их поцелуем. В его прикосновении было столько тепла и благодарности, что от переполнявших чувств у меня перехватило дыхание.

Свет из окна был бледный, почти молочный, и ложился на нас, будто стирая границы. В тот миг я понял: всё, что случилось, было не о теле. Это было о доверии — редком, хрупком, почти невозможном.

Когда он снова закрыл глаза, я остался лежать под тяжестью его тела, слушая, как выравнивается дыхание. И вдруг понял — впервые за долгое время мне никуда не хочется бежать.

Хотя уходить всё равно пришлось бы, пока кто-то не решил-таки сделать обход. Нам сыграло на руку безразличие дежурной медсестры той ночью, но лучше было не гневить удачу.

— Артур, — сказал я ему на ухо тихо, когда носом тот утыкался мне в шею. Так не хотелось отрываться от него, что я сам себя ненавидел за то, что мне было пора уходить.

— Мир? — ответил он так же тихо, не меняя положения. — Не говори, что тебе пора.

— Мне пора...

— Почему нельзя дышать твоим запахом всю ночь, а не этой хлоркой? — вздохнул он, приподнимая голову и заглядывая мне в глаза вновь. — Давай скажем, что у нас ночные занятия музыкой?

— Полуночный сольфеджио? — усмехнулся я, костяшками водя по его слегка колющемуся подбородку.

— «Теория музыки — устройство лада, гаммы и стонов». Как тебе такое?

Я лишь расплылся в улыбке, наблюдая за мимикой его лица. Он подпёр висок кулаком и рассматривал меня в ответ.

— У тебя выходные, да?

— Увы. Два.

— Так рвёшься работать, что вовсе не хочется отдыхать?

Пожав плечами и решив не говорить правды, я лишь слабо кивнул. Пусть думает, что я трудоголик.

Мы вскоре оделись, и он провёл меня по мрачному коридору, который в тот момент уже таким не казался. Я не замечал ни раздражающего звука мерцающей лампы, ни трещин на стене ненавистного мне цвета, ни того, что было уже за полночь. Пост дежурной пустовал — творите, что хотите. Но даже на это мне было плевать: в другой день я непременно бы высказался и пожаловался на безделье на работе.

— Было приятно встретиться с твоей сестрой. Вы, кстати, безумно похожи внешне, — негромко сказал Артур, чтобы эхо не выдало нас, пока мы подходили к главному входу.

— Мне кажется, вечер до встречи с Машей обещал быть лучше, чем стал после неё. Может, я сделал глупость, но меня удивило, что ты смело сказал правду о себе, — ответил я, когда мы остановились у массивной деревянной двери.

Артур стоял напротив, засунув руки в карманы спортивных штанов и глядя на меня немного сонно. Подъём у них здесь был ранний, поэтому спать ему оставалось совсем немного.

— Думал, я совру?

— Ты мог бы промолчать. Сказать про занятия музыкой.

— Это нечестно. Да и не хочу быть в плену тайны. Словно, если я держу свою слабость в секрете, она обретает большую силу.

Я задумался и покачал головой. Он был прав. Артур и правда казался слишком мудрым для своих лет — или, может, я просто идеализировал его. Не знаю. Но он вдохновлял меня быть сильнее. Не ради себя, а ради тех, кому этой силы не хватает — пациентов… и, может быть, ради него самого.

Мы обменялись тихими «пока». Он заглянул мне в глаза напоследок, и мне пришлось покинуть стены центра. Никогда бы не подумал, что полюблю своё рабочее место.

Планы на выходные у меня были незамысловатые — встретиться с родителями и выспаться. Со вторым я уже покончил, когда проснулся в три часа дня с котом на груди. Серый мурчал и впивался когтями в мою футболку, а я недовольно отодвинул его. Он всегда так делал, чтобы разбудить меня и попросить еды. Хотя кормушка у него была автоматическая, он предпочитал, когда я добавлял корм сам — тогда ел охотнее. Странные эти животные.

С чашкой кофе и планшетом я уселся в кресло на открытом балконе и, всё ещё сонный, любовался видом на парк и слегка виднеющуюся Неву, вдоль которой по набережной проезжали машины и изредка проходили люди. Скоро деревья окончательно позеленеют, и реки будет не видно — как случалось каждый год. Я натянул капюшон домашнего худи на голову и умиротворённо читал методические материалы.

Солнце выглядывало на пару минут и тут же пряталось, но для Питера в конце марта это уже было немало. Во время одного из таких «благословений» я откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза — иначе прямые лучи ослепили бы меня. В такие моменты я вспоминал детство. Отключал мысли и слушал приглушённый смех детей из парка, где-то играла музыка, и лишь немного всё это разбавлял шум дороги. Перед глазами всплывали картины: я иду из школы с тяжёлым ранцем и выпечкой из столовой, рассматриваю густые оранжевые кроны деревьев и слушаю пение птиц. Почему-то всегда вспоминался именно этот момент. Не уверен, был ли он реальным или просто приснился, но откликался в душе теплотой.

В кармане завибрировал телефон.

— Алло, мам, — пробормотал я, снова прячась в тени капюшона и прижимая телефон к уху.

— Привет, как ты там? Отдыхаешь? — тёплый голос мамы.

— Да, читаю. А вы как? Как ты, как папа?

— Я нормально, готовлю пирог к твоему приходу, а папа в гараже. Когда тебя ждать, Мир?

— Ты сейчас готовишь пирог на завтра?

— Почему на завтра? Мы договаривались, что ты приедешь сегодня.

— Нет, мам, речь шла про воскресенье.

— Сынок, ты что-то перепутал, заработался совсем. Мы с отцом ждём тебя сегодня вечером.

— Блин… — вздохнул я и взглянул на время на планшете: уже была половина пятого, а это означало, что нужно было срочно собираться и ехать в Мурино. — Ладно. До встречи. В шесть буду. Я тогда у вас ночевать останусь.

— Конечно! Это даже лучше! Мы ждём тебя, — обрадовалась мама. Они всегда радовались, когда я приезжал.

По дороге к родителям солнце уже клонилось к закату, и день словно не успел начаться, как уже заканчивался. Я слушал аудиокнигу, подпирая щёку кулаком и бездумно глядя вперёд на дорогу. Меня снова клонило в сон — может, из-за дождя, который каплями разбивался о лобовое стекло, и время от времени приходилось стирать их дворниками.

В гараже, как и говорила мама, возился отец. Когда я подъехал к воротам дома, он вышел навстречу и заглянул в опущенное стекло водительской двери, чтобы разглядеть меня.

— Слава? — удивлённо взглянул он на меня, вытирая руки в мазуте старым полотенцем. На нём была та самая куртка для рыбалки, в которой он всегда чинил машину.

— Привет, — кивнул я, чуть улыбаясь. Папа выглядел забавно: на носу — следы машинного масла и прилипшая пыль.

— А ты чего сегодня приехал? Ты же в воскресенье должен был быть. Я даже обнять тебя не могу — весь в грязи.

— Да блин, вы чего с мамой издеваетесь? Она позвонила, сказала, что я всё перепутал, и что мы договаривались на сегодня. Я всё бросил и примчался.

— Мама сказала? Ну, значит, так и было нужно, — податливо кивнул он, выпрямился и жестом показал, чтобы я заезжал во двор.

Брак моих родителей был из тех, где всё держалось на отце — терпеливом и уравновешенном человеке. Мама вела быт, воспитывала нас, а он работал и баловал семью. Последнее слово всегда оставалось за ней.

В детстве, когда они ссорились на кухне из-за моей успеваемости, а я лежал у себя в спальне, мама приказывала отцу «быть построже» и поговорить со мной. Он тихо подходил и предупреждал, что вскоре «прикрикнет», чтобы я не удивлялся. Я подыгрывал — делал вид, что испугался строгости. Мама была довольна, а значит, день прошёл удачно.

«Happy wife — happy life», — говорил всегда отец. Он преподавал английский язык и литературу в колледже.

— Сынок! — радостно подошла ко мне мама в фартуке и крепко обняла. От её крашенных в каштан волосы пахло едой. Видно, день она провела у плиты.

— Привет, ма, — обнял в ответ, похлопав по спине.

— Проходи, я приготовила твой любимый сырный суп с грибами.

— Здорово, — кивнул я, шагая с ней по до боли знакомому коридору просторного дома к большой кухне, где по телевизору шёл концерт, а на круглом столе уже стояла сервировка: бутылка пива, тарелка горячего супа, салатница и кувшин с водой.