10. Астрал (1/2)

Мать говорит Христу:

– Ты мой сын или мой

Бог? Ты прибит к кресту.

Как я пойду домой?

В который раз я сидел в своей сырой комнате, глядя в одну точку, будто в трансе. Телефон без симки валялся на тумбочке, разряженный и бесполезный, с запутавшимся кабелем наушников. Иногда я брал его в руки — просто по привычке. Надо бы попросить кого-то подзарядить, но не сегодня.

Зарядки у нас отбирали, сеть появлялась только тогда, когда кто-то из медсестёр за деньги раздавал Wi-Fi на пару часов. Я обычно успевал скачать музыку, пару новостей, пролистать соцсети, где ничего не происходило.

Мне никто не писал. Из прошлой жизни — тишина. Готов поспорить, на районе давно решили, что я сгнил в рехабе. Что я всё, конец.

И плевать. Эти люди не волновали меня больше.

Аня… у неё теперь муж. Новый. И собака — другая, Ника умерла. В сторис она всё чаще продавала витамины и рассказывала, как «нашла себя».

Интересно, вспоминает ли она обо мне хоть иногда? Говорит ли кому-то, что встречалась с наркоманом? В универе же все знали — «Артур скатился по лестнице». Я слышал это ещё до второй ходки.

Ночь тянулась, как холодная каша. Я в который раз сел на пол за синтезатор, пытаясь сосредоточиться на игре, и делал это на минимальной громкости, чтоб не привлечь ненужное внимание Лидочки или кого-то из её прихвостней — они всегда стучали и хотели взяток за молчание. Я прятал синтезатор под кровать Сани, как только слышал шаги в коридоре.

В семь утра, как всегда, зазвенел этот школьный ад — звонок на зарядку.

Мы, сонные и измученные, плелись в зал. Все жаловались. Лиза громче всех. Иногда я всерьёз думал — задушить бы её подушкой, чтобы хоть минуту тишины. Сегодня она ныла про месячные. Как будто у неё они не заканчивались никогда.

Я поднимал руки на автомате, не слушая Олечку — нашу медсестру-надсмотрщицу. Она повторяла одно и то же хладным голосом, будто робот, но сама ни разу не сделала и полуприседа. Зарядка — это для нас, «увальней», как она говорила.

На завтрак всегда приходил Палыч, и все тут же становились шёлковыми — Лидочка улыбалась, хохотала, и даже могла говорить с нами, но никто давно уже не реагировал на этот цирк лицемерия.

Я рассматривал куски сухофруктов в мутном компоте и думал о Сане. Скучал по нему. Он был единственный, с кем здесь можно было говорить — не ради вежливости, а по-настоящему. Теперь я остался один, а я — собеседник так себе. В голове всё время что-то шумит, крутится, живёт отдельно от меня. Я не управляю этим потоком. Он сам решает, что мне видеть, что вспоминать, что чувствовать.

От скуки я представлял всякую чушь. Например, что будет, если сейчас в столовую ворвётся террорист с автоматом. Или какой-то псих с ножом. Я бы, наверное, первый бросился под пули — не потому что герой, а просто потому, что заебало одно и то же. Пусть бы уже пристрелили, хоть что-то бы изменилось.

— Доброе утро, — сказал Палыч, хромая к моему столу. Я поднял взгляд, слабо улыбнулся и пожал его руку.

— Как вы?

— Да потихоньку, а ты? Сегодня тебя Лидия Михайловна осмотрит.

— Ладно, — ответил я без особого интереса. Такое уже бывало. Проверка, разговор, отметка в журнале — ничего нового.

— Я принёс тебе кое-что. Приходи после завтрака.

— Да я, как бы, закончил уже с этой охуенной трапезой, — пожал плечами я, отодвигая тарелку с варёными яйцами и чёрствым хлебом.

— Тогда пойдём со мной.

Я кивнул, поднялся и понёс остатки еды к пункту выдачи. Сегодня на кухне стояла Таня. Она выглядела так, будто уже прожила целый день, хотя было только утро. Мы договорились: я беру вечера, она — завтраки. Ей проще вставать рано, а я ненавижу утренние смены.

Пока ставил тарелку в раковину, поймал себя на мысли, что всё здесь живёт по какому-то странному порядку: как будто каждый день — репетиция одной и той же сцены, только актёры чуть стареют.

Мы с Таней перекинулись дежурными фразами, и я пошёл по длинному, вечно пахнущему хлоркой коридору. Палыч был, как всегда, в подсобке — шуршал чем-то, рылся, бормотал себе под нос. Я уселся на стул напротив его стола и ждал.

— Сашку привезут послезавтра, — крикнул он оттуда.

— Это хорошо, — ответил я. — Хотя, всё равно ведь меня к нему не пустят.

— Это да, но меня-то пустят, — засмеялся он. — Хоть какая-то польза от белого халата.

Он положил передо мной коробку с айфоном, а я приподнял брови и искренне удивился, лишь глядя вопросительно на него.

— Что ты смотришь? Это тебе. Он не новый, мне подарила племянница свой. Она последний какой-то купила, навороченный. Мне этот гаджет не нужен, — он достал свою кнопочную Нокиа из кармана халата и покрутил в пальцах.

— Вот это — вещь.

— Нет, — сказал я сразу и отодвинул коробку. — Не возьму.

— Куда ты денешься? Иначе выброшу при тебе.

— Продайте. Что вы выдумываете?

— Это ты выдумываешь. Бери, сказал, — пробубнил тот и уселся за стол. Я не сводил с него взгляда.

— Я вам заплачу. Сколько?

— Давай тридцать.

— Тысяч? Да вы его дороже…

— Тридцать рублей.

— Вы что, в СССР проснулись? — я засмеялся, не сдержавшись.

— Это моё условие. Я продавец, или ты?

— Не гоните.

— Артур, — устало выдохнул он, — не мотай мне нервы. У меня и без того день тяжёлый. Возьми. Потом пиво купишь — и в расчёте будем.

Я не был в восторге. От подарков вообще. От доброты — тем более. Когда к тебе хорошо относятся, а ты сам себя ненавидишь, внутри что-то скручивает. Не веришь, что заслужил. Не веришь, что просто так.

Сидел на подоконнике, протирал тряпкой пыль, потом достал этот телефон из кармана. Новый. Холодный. Скользкий. Крутил в руке и не решался включить — если вдруг кто-то из персонала пройдёт мимо, лучше не светить.

Не помню, когда в последний раз держал вещь, которая выглядела «новой». Мой старый айфон был в трещинах, как я сам — разбитый, но всё ещё работающий. Когда-то я уронил его по пьяни. Помню, как тогда думал, что вот-вот поднакоплю и починю. Наивный.

А ведь стоило пожалеть себя.

Послышались шаги — я узнал их сразу. Скрипучие, вразвалочку, с характерным посвистом. Лиза.

Я быстро сунул телефон в карман и присел у батареи, притворившись занятым — тряпкой стал натирать чугун, будто так и было задумано. Из открытой двери общей комнаты доносились женские голоса — хохот, шелест листьев. Они там возились с цветами на подоконнике, обрезали гнилые листья, как будто это имело хоть какой-то смысл.

— …и я сказала ему, что меня парень снаружи ждёт, и нам больше не стоит встречаться, — говорила Лиза. Голос у неё, как всегда, звенел — неприятно, слишком живо для этого места.

Она обращалась к новой девчонке. Относительно новенькой, ведь та пролежала пару месяцев в изоляторе. Она была такой же молодой, но молчаливой. Не знаю, на чём она сидела, но судя по её отходнякам в прошлом месяце, на чём-то психоделическом. Лишь недавно её стали выпускать к нам.

— Артур! — заметила Лиза меня и ускорилась, подходя сзади и кладя руки мне на плечи. — Ты как?

— Пойдёт, — ответил сухо я, искоса глядя на её вздёрнутый нос у своего лица, когда та наклонилась и дышала мне в ухо.

— Ты всегда такой хмурый, — сказала она, и её руки словно змеи обнимали мою шею. Волосы щекотали. Она не первый месяц пыталась соблазнить меня. Я в очередной раз одёрнул плечо, поднимаясь и оказываясь на пару голов выше неё.

— Эй, отошла от него! — голос Лидии разрезал воздух. Я вздохнул. Лиза отпрянула, закатила глаза и переглянулась со своей рыжей подружкой. Та снова уставилась в окно, как будто весь этот цирк к ней не имел отношения.

— Вот же дрянь такая, — пробурчала Лидочка, подходя ближе. Лиза скрестила руки на груди, готовясь к выговору.

— Вы что тут делаете? Уже убрали вокруг крыльца?

— Мы в туалет шли! — фыркнула Лиза.

— Так идите, зачем вам Лавриенко в туалете?

Та лишь отмахнулась и надула губы, направляясь дальше по коридору с подругой.

Я стоял, слушая, как их перепалка растёт, и думал, что в этом месте даже ссоры звучат одинаково. Всё здесь повторялось. Даже грязь на батареях я натирал по тем же линиям, что и вчера.

Как будто кто-то поставил мою жизнь на повтор.

Лидочка вернулась обратно в общую комнату, а я всё ещё ощущал запах её сладкого парфюма — резкий, терпкий, больничный. Он тянулся шлейфом за ней, и мне всегда было интересно, сколько она его на себя выливала обычно, чтоб так источать эту благородную вонь.

Я заглянул в общую комнату, опершись плечом о дверной проём, наблюдая, как женщины обрызгивали фикус и аккуратно обрывали пожелтевшие листья. Цветы в горшках придавали комнате немного жизни, как будто пытались доказать, что даже здесь что-то ещё может расти.

За окном мелькнул красный силуэт — машина. Я прищурился, подходя ближе. За забором стояла женская фигура.

— Это ещё кто? — спросила Светлана, заметив, куда я смотрю.

— Это… Да ладно? — брови сами поползли вверх, и я застыл.

Маша. Сестра Мира. Что она здесь делает?

Холод мгновенно прошёл по телу. Только бы не с ним что-то…

Я быстро направился к входу, почти не замечая, как мимо проходят пациенты с тряпками, ведрами, кто-то здоровался, кто-то ворчал. Я только махнул рукой в ответ.

Во дворе она стояла рядом с Иннокентием Павловичем, улыбалась ему, что-то говорила, и выглядела почти мирно — слишком спокойно для плохих новостей. Я замедлил шаг.

Они оба меня заметили.

— Привет, — кивнул я.

Маша чуть улыбнулась — в ней было слишком много Мира. Та же мягкость в лице, тот же взгляд. Даже от этого внутри что-то сжалось.

— Вы что, знакомы? — удивился Палыч. — Дон Жуан, смотрю.

— Да, случайно встретились, когда он с Миром в городе был, — ответила она.

— Надо же, — покачал он головой, и линзы на очках смешно увеличили его глаза.

— А что ты… Что-то случилось? — спросил я, чувствуя, как во рту пересохло.

— Она пришла за вещью Мирослава. Проведёшь её в мой кабинет? Вот, — он протянул мне ключ. Впервые, кстати. — Мне нужно на индивидуальную консультацию к пациенту, и так задержался.

— Конечно, — сжал я ключи в кулаке, а он похлопал меня по плечу.

— Спасибо. Потом оставишь Ольге в приёмной. Я побежал… ну, как побежал, — засмеялся он и зашагал по холлу хромая. — Полетел!

Мы с Машей оба невольно улыбнулись ему вслед.

Откуда у него только силы шутить в этих стенах?

— Артур, — позвала она, и я вздрогнул, переведя взгляд на неё.

— Что?

— Я на самом деле ведь к тебе пришла.

— Ко мне? Зачем?

— Мы поговорить у него в кабинете можем? Или прям здесь? — немного сжалась будто бы она, держа руки в карманах чёрного драпового пальто и осматривая просторный холл, где в углу сидела молодая медсестра и читала какую-то книгу, впрочем, как и всегда.

Я кивнул.

Не имел ни малейшего представления, что она собиралась сказать. Что у нас могло быть общего, кроме Мира?

Как только я прикрыл за нами дверь, не выпуская из рук ключи, так как ответственность за них была большой — один раз Саня уже завладел одним из них, и ничем хорошим это не закончилось.

Маша осталась стоять, и я немного напрягся, останавливаясь напротив неё в паре шагов.

— Послушай, — начала она, прикусывая губу с тёмной помадой, — я понимаю, что лезу не в своё дело, и Мир бы, наверное, разозлился, если б узнал, что я сюда пришла без его ведома, но…

Она запнулась. Подбирала слова долго, осторожно, будто боялась порезаться о каждое из них. И до меня постепенно начало доходить, зачем она здесь.

— Можно спрошу тебя кое-что?

— Спроси, — кивнул я, глядя на неё — в глаза, потом на губы, потом на руки, которые она всё время теребила.

— Тебе правда мой брат нравится? — выдохнула она наконец. — В смысле… У вас это просто… — она подняла взгляд к потолку, будто там могла найти подходящее слово. — Интрижка? Или вы, ну…

Её руки беспомощно жестикулировали, и я уже давно понял, что она пытается сказать, но почему-то ждал, пока она договорит.

— Ты хочешь попросить меня оставить твоего брата в покое? — предположил я спокойно, и она сразу выдохнула, опуская плечи. Слабо кивнула.

— Мир… он сердобольный. Но слишком восприимчивый, понимаешь? Он всё впитывает, всё пропускает через себя. Мне страшно, что он слишком хрупок, чтоб быть сильным рядом с тобой. А ведь твоя война с самим собой только начинается. Если ты оступишься, он…

— Я понял, о чём ты, — перебил я, отводя взгляд. Старался говорить ровно, но внутри всё закипало. Она была права, и это бесило.

— Если ты правда чувствуешь к нему хоть что-то, — продолжила она, — то, может, оставь его. Не дай ему привыкнуть к тебе. Или… сделай так, чтобы он ушёл. В другое место. Чтобы не пришлось потом его собирать по кускам.

Она скрестила руки на груди, и я впервые заметил, как сильно она похожа на него, когда злится. Только в её взгляде не было нежности — одна тревога.

Маша посмотрела на меня с каким-то призрением, почти с брезгливостью, и я тут же отвёл взгляд, как щенок, пойманный на чём-то.

Шагнул назад — тихо, будто в комнате стало тесно от нас обоих. Ничего не ответил, просто развернулся и вышел из кабинета. Тревога сразу захлестнула, как будто воздух стал густым и липким. В груди стянуло, будто кто-то сжал там кулак.

Больно было не от обиды — от желания. От желания быть с ним, от осознания, что это желание само по себе — ловушка. Хотелось бежать, увидеть, сказать что-то, оправдаться перед ним, доказать, что я не собирался его «ломать». Но как это доказать, если я сам себе не верю? Если не могу пообещать, что снова не сорвусь, не провалюсь? Что не разрушу всё, как уже делал не раз.

Я ведь сам себя больше не знаю.

— Артур, — догнала меня Маша, и я услышал за спиной лёгкий стук её каблуков по линолеуму.

Она обогнала меня, встала прямо передо мной, поправила прядь прямых чёрных волос за ухо.

— Пойми, я просто люблю брата. Он долго отходил после прошлых отношений. Ему нужна надёжность, а не… — она запнулась, — а не борьба.

— Закрой кабинет и отдай ключи медсестре, — сказал я, не глядя на неё, передавая связку. Голос сорвался на хрип.

Повернулся и пошёл дальше по коридору. Её взгляд прожигал спину, пока я не свернул за угол. А внутри всё клокотало — как будто из меня вынули воздух и оставили только гул пустоты.

После разговора с Машей я весь день ходил, будто внутри меня что-то звенело. Не громко — так, как звенит в ушах после крика. Хотелось просто выдохнуть, забыться, заснуть, но в голове всё крутились её слова.

«Он слишком хрупок. Не дай ему привыкнуть к тебе».

Я повторял их снова и снова, пока не перестал понимать, кого она имела в виду — его или меня.

Когда вечером нас позвали на групповую терапию, я шёл туда, как на автомате. Хотел было отпроситься, сослаться на плохое самочувствие, но Лидия Михайловна стояла у двери, как часовой, и я махнул рукой — пусть будет, раз уж так.

— Итак, — психолог достала блокнотик из нагрудного кармана свободной рубашки, стоя у стола, пока мы расположились, как обычно, на полу, на подушках. Я сел в стороне, у окна, надеясь, что меня не заметят.

— «Границы. Что я позволяю другим делать со мной?» — прочитала она, и её взгляд упал прямо на меня. Я тут же отвёл глаза — лишь бы не спросила. Рита знала, что я не люблю быть в центре, хотя когда-то… когда-то был душой компании.

— Я вам предлагаю разбиться по парам.

Лиза уже что-то шептала новенькой, сама же хохотала, а та будто не слышала. Худая, бледная, с небрежным хвостом и закатанными рукавами — будто боялась испачкаться даже воздухом. Она не смотрела ни на кого, только в пол.

— …и Артур с Дашей, — сказала Рита, делая пометку в блокноте.

Мы переглянулись. Я лишь кивнул, приглашая её сесть рядом у батареи. Лиза хмыкнула — наверняка рассчитывала попасть ко мне, но ей достался Михаил, сорокалетний мужик, который всё время играл с Сашей в карты.

— Ну, привет, — негромко сказал я Даше. Она взглянула на меня, но промолчала.

— Давай, я начну, — выдохнул я, собираясь с мыслями.

Вокруг стоял привычный гул: кто-то смеялся, кто-то говорил слишком громко. Я откинулся к еле тёплой батарее, потёр подбородок, вытянул ноги.

— «Границы» — это про то, где ты заканчиваешься, а начинается кто-то другой. Про то, что ты позволяешь, а что — нет. Ты когда-нибудь ощущала, что позволяла себе слишком много? Или нарушала чужие границы?

Она молчала. Натянула рукава на предплечья, словно зажимаясь. Мне показалось, что скорее кто-то нарушал её границы, а не наоборот.

— Или ты кто-то позволял себе много с тобой, или ты позволяла им?

— Я никому не позволяла, — выдохнула она вдруг. Голос тихий, будто чужой. — Просто… всё случалось.

Даша замолкла, глядя куда-то мимо меня, будто туда, где началось всё, о чём она не могла говорить.

— Это не одно и то же, — ответил я. — Когда ты не ставишь границы, другие делают это за тебя. А потом кажется, что виновата ты.

Она медленно подняла глаза и спросила:

— А ты ставишь?

— Сейчас — да.

— А раньше?

Я усмехнулся.

— Раньше думал, что если позволять людям всё, значит, ты добрый. На деле — просто пустой. Добрый человек — это не тот, кто молчит, а тот, кто умеет сказать «нет».

Она молчала долго, потом едва слышно:

— Мне никто не говорил, что можно сказать «нет».

— А теперь говорю я, — сказал я.

Даша слабо улыбнулась — совсем чуть-чуть, но впервые я увидел на её лице хоть какую-то жизнь.

Я улыбнулся в ответ и чуть толкнул её плечом.

— Расслабься, тут все с проблемами. Ты не особенная больше. Просто попробуй говорить — станет легче.

— Ладно… — кивнула она, потирая нос рукавом. Выглядела совсем как девчонка. Наверное, лет двадцать. — Спасибо.

Вскоре, пока психологиня рассказывала нам что-то на тему границ, меня позвали в кабинет к главной медсестре. Я уже знал, что мне ждал осмотр, и молча направился по этажу к её кабинету. Ни на секунду не покидала тревога, от который я время от времени задыхался, давился ею, но делал вид, что ничего не произошло.

Я шёл по коридору, слушая, как под подошвами поскрипывает линолеум, и каждый шаг отдавался эхом в груди. Всё время думал о Машиных словах. О том, что должен оттолкнуть Мира. Что, если я разрушу его? Но как сказать человеку, что он тебе безразличен, когда внутри всё горит от одного его взгляда, от одного запаха?

Когда я вошёл в кабинет после стука, этот запах ударил в нос сразу — знакомый, резкий, но тёплый. Его парфюм. Я почувствовал Мира ещё до того, как увидел. Он стоял у окна, спиной ко мне, и свет очерчивал его фигуру — высокий, худой, в белом халате, как будто вырезан из света. Белые волосы будто светились сами.

Всё внутри замерло.

Мы встретились глазами. Я пробормотал «здравствуй» и сел на кушетку.

Лидия пододвинула стул ближе, её духи перебили всё вокруг, приторно-сладкие, тяжёлые — от них кружилась голова. Я задержал дыхание и перевёл взгляд на Мира. Он стоял чуть в стороне, сложив руки на груди. Обычно на осмотрах он не присутствовал. Почему именно сейчас решил остаться?

И почему я чувствовал, будто меня обнажили, ещё до того, как Лидия вообще начала осмотр?

— Повернись, — холодно сказала Лидия.

Я сел ровно, спина натянулась, словно струна. Она холодными пальцами приподняла мне подбородок, глядя прямо в глаза. Секунды тянулись. Я ощущал, как Мир стоит чуть сбоку, молчит, но его присутствие чувствовалось каждой клеткой.

— Сон как? — спросила она.

— Нормально.

— Ешь?

— Да.

— Галлюцинации?

— Нет.

Она кивнула, что-то записала в лист.

— Головные боли?

— Иногда.