8. Из глубин (1/2)

Смерть придёт и найдёт

тело, чья гладь визит

смерти, точно приход

женщины, отразит.

Дежурство начиналось тихо. Коридор тянулся, как кишка старого здания — узкий, сырой, с низким потолком и лампой, мигающей бледно-голубым светом. Из-под штукатурки торчали провода, краска облезла, по трубам текла тонкая струйка ржавчины. Воздух пах железом и чем-то затхлым, будто все выдохи застревали здесь, не находя выхода. Я вернулся в кабинет главврача, опустился за стол и продолжил отчёт. Пальцы болели от ручки. На полях стояли неровные подписи, цифры давления, сухие комментарии о сне и аппетите — всё казалось таким правильным и таким ненужным.

Под музыку в наушниках я пытался не думать о нём. Не вспоминать дыхание, тепло рук, взгляд. Я повторял себе, как мантру: «Я врач. Я должен быть врачом». Но чем сильнее пытался убедить себя, тем отчётливее понимал: уже не могу отделить в себе одно от другого.

Я поднялся, чтобы пройтись по отделению. Все уже должны были готовиться ко сну, и я обязан был проконтролировать это. Тишина. Где-то капала вода — тонко, размеренно, будто метроном. В женском крыле всё спало. Мужское — тихо: только редкое шуршание простыней и дыхание за дверями.

Я уже собирался повернуть обратно, когда заметил свет из приоткрытой двери одной из комнат. Это была, предположительно, комната Саши и Артура. Я решил пройти мимо, будто невзначай, хотя сам не понимал своей робости. Я ведь имею право заглянуть к кому угодно как сотрудник центра — чего я боюсь? Остановился. Не должен был. Но остановился. Свет мягкий, тёплый, ложился на пол длинным прямоугольником. Изнутри — шорох ткани. Я поднял взгляд и увидел стоящего ко мне спиной Артура, снимающего футболку.

Тело сухое, жилистое, на лопатках — бледные следы старых ссадин. Вдруг он повернулся, а я, словно трусливый пёс, вздрогнул и хотел было что-то сказать, но он, похоже, не заметил. Парень спустил спортивные штаны с бёдер, меняя их на другие, а я лишь смотрел на его плечи, на мышцы под бледной кожей. Он замер. Почувствовал мой взгляд. Бежать было поздно. Наши глаза встретились.

— Мир? — спокойно сказал он, но губы дрогнули.

Я не ответил. Он шагнул ближе, и я ощутил, как снова рушится та тонкая грань, за которую клялся себе не заходить.

— Саши нет? — тихо спросил я.

— Нет. Ему плохо было вечером, пошёл к санитарам, кажется, за таблеткой.

Он стоял напротив — в полуметре, но нас всё ещё разделял порог. На виске блестела капля воды, скатывающаяся из волос после душа. Я вошёл. Убедился, что он один. Комната была маленькая, с окном по центру, за которым горели фонари. Тюль подсвечивалась от них тусклым светом. По бокам — две старые пружинные кровати с новыми простынями.

— Я не должен здесь быть, — выдохнул я.

— Тогда почему всё ещё стоишь? — его голос прозвучал почти шёпотом.

Он затянул верёвку спортивных шорт на бёдрах, и мой взгляд снова скользнул по его телу. Что я вообще делаю? Почему пялюсь? Я же врач, чёрт меня побери. Он сделал шаг ко мне. Всё остальное произошло само.

Поцелуй — короткий, неловкий, без уверенности. Как у людей, которые слишком долго ждали, чтобы решиться. Не страсть — попытка убедиться, что оба ещё живы. Когда я отстранился, сердце билось в висках, а его глаза смотрели прямо в душу.

— Мне пора, — сказал я, но не сдвинулся с места. Он только кивнул, и, когда попытался отойти, я зачем-то удержал его за запястье.

Что я делаю вообще? В такие моменты кажется, что больше не принадлежу себе. Мозги говорят одно, а руки делают обратное. На лице у него появилась еле заметная улыбка — будто поймал меня на желании остаться рядом дольше. Он ничего не сказал, просто подошёл ближе. Рука коснулась моей талии — даже через халат чувствовалось тепло ладони.

Я смотрел на него в упор. Наверное, выглядел испуганно. Он — спокойно. Этим спокойствием заражал и меня. Будто в этом не было ничего неправильного. Он не спешил. Давал мне решить. Каждый раз оставлял выбор за мной. Я мог уйти, но снова выбрал остаться.

Целовать его было чем-то неподдельно настоящим. Мне было страшно даже думать о большем, когда одно прикосновение вызывало целый фонтан ощущений. Я лишь пальцами дотрагивался до медленно двигающегося подбородка, а его ладонь на мне замирала, будто боясь спугнуть момент.

За приоткрытой дверью — холод и тишина. Между нами — тепло, заставляющее забыть о мире, таком враждебном.

— Пока целую тебя, всё кажется правильным, — негромко сказал я, глядя в его уставшие голубые глаза. — Но как только прекращаю…

— Из-за того, кто я?

— Нет. Скорее из-за того, кто я.

Он слабо кивнул и отступил.

— Я ведь пытаюсь наконец стать по-настоящему врачом, после неудачной прошлой попытки, — проговорил я, стараясь удержать его внимание.

— Я не твой уровень.

— Что?

— Зачем тебе связываться со мной? Постыдно. Наркоманы бывшими не бывают. Взгляни на меня.

— Что ты несёшь? Я вовсе не об этом говорил!

— Не парься, — отмахнулся он и натянул серый свитшот, пока я искал слова.

Во мне боролось всё сразу — желание доказать, что он ошибается, и признание того, насколько сильно он меня трогает. Я сам пришёл, а потом сказал, что это неправильно. Слабак.

— Я не считаю тебя уровнем ниже, — выдавил я наконец. — Ты мне кажешься интересным человеком. Думаешь, почему я рискую авторитетом? Шутки ради?

— А мне откуда знать?

Он сел на кровать, глядя на меня у дверного проёма.

— Я постоянно хочу видеть тебя, разговаривать, смотреть. Ты…

— Знаю. Мне тоже.

Я слабо улыбнулся, он — в ответ. Стало чуть легче. Я пожелал спокойной ночи и вышел. Дверь за мной тихо закрылась. Шёл по коридору, притворяясь, что ничего не случилось. Делая вид, что не распирает изнутри.

И вдруг — звук. Металлический щелчок. Неестественный, чужой. Я пошёл на него. Свет в конце коридора, где обычно темно. Дверь в лекарственную комнату была приоткрыта. Замок выглядел, будто его пытали: металл вывернут, древесина ободрана до серого слоя, как кожа, содранная ногтями. Из щели торчал кухонный нож — лезвие вонзилось прямо в замочную скважину, глубоко, с усилием. Деревянная ручка висела под углом, будто тот, кто вскрывал, не успел или не захотел её вынуть.

Дверь держалась на честном слове: петли скрипели, края рассохлись, краска облупилась слоями — белый, потом бежевый, потом снова грязно-белый. Из темноты за дверью тянуло холодом и чем-то острым, металлическим — запахом спирта и лекарств, перемешанных с железом.

Я застыл, глядя на этот импровизированный лом, и в голове прозвучало только одно: «Так взламывают не ради любопытства». Сделал шаг ближе. Нож дрогнул в щели, тихо скрипнув металлом. Сердце отозвалось тем же звуком. Толкнул дверь — она открылась с глухим скрипом.

Запах ударил сразу: спирт, хлорка, стекло. Пол — в осколках ампул. Одна докатилась до ног. На столе — открытая аптечка, вывернутые ящики, пластиковые блистеры валялись, как мёртвая рыба на берегу.

— Чёрт… — прошептал я.

Первое, что сделал — схватил телефон. Позвонил дежурной медсестре. Она пришла через пару минут, испуганная, с ключами и фонариком. Я показал ей на дверь, и она только покачала головой:

— Опять кто-то из них.

Утро пришло без света. Серое, вязкое, с дождём, стекающим по окнам. Коридоры пахли мокрой одеждой и дезинфекцией. Пациенты переминались в холле, кто-то стоял у окна, кто-то шептался. В воздухе витало ощущение беды — плотное, невыветривающееся.

Я стоял у стойки, держа в руках отчёт о ночном происшествии. Листы были влажные от пальцев. Не спал вовсе — только ждал, когда появится Иннокентий Павлович. Он вошёл без стука, хмурый, в мятом халате, с очками, сползшими на кончик носа.

— Что у нас? — спросил тихо, будто всё уже знал.

Я подал бумаги.

— Взлом. Лекарственная комната. Пропали ампулы с фентанилом и часть морфина.

— Камеры?

— Не работали.

— Замок?

— С ножом в скважине, — выдохнул я, и в горле встал ком.

Он снял очки, протёр их платком и на секунду прикрыл глаза.

— Уведомим полицию. Пока — ни слова пациентам.

Он прошёл мимо, а я лишь сухо кивнул. Бессонная ночь отражалась синяками под глазами и заторможенностью движений.

— Кто был на посту ночью? — спросил он, не оборачиваясь.

— Я.

— И ты ничего не слышал?

— Нет. Делал обход, но недолго…

— «Недолго»? — повторил Павлович, и голос у него стал почти мягким, от чего стало только хуже. — Мир, ты понимаешь, что эта ночь могла стоить кому-то жизни?

Я кивнул, не в силах сказать ни слова.

— Извините, — вошла в кабинет без стука медсестра Ольга. — Александр Егоров пропал. Его одного нет, все остальные — на месте.

Мы переглянулись с Иннокентием Павловичем, словно уже знали.

— Кто-то видел, как он выходил из корпуса поздно вечером, в куртке поверх пижамы. Больше — никто.

Мы поблагодарили Ольгу, и она вышла.

— Сашка, Сашка… — выдохнул Павлович и опустился за стол.

Мне стыдно было смотреть ему в глаза. Я подвёл всех.

В столовой пахло кашей и чаем, но никто не ел. Мужчины сидели молча, женщины — напряжённые, с насторожёнными взглядами. Всё утро шли разговоры: «кого поймают», «кто сорвался», «зачем ему это». А я чувствовал, как эти слова будто били по мне лично.

Как я мог поехать домой и спать спокойно, зная, что моя безответственность могла убить кого-то? Мне впервые захотелось курить, хотя последний раз я делал это в студенческие годы.

Я остался в центре, хотя Иннокентий Павлович настаивал, чтобы я поспал. До следующей смены оставалось всего пять часов, и я решил подремать на диване в общей комнате, пока пациенты были на работах во дворе.

Меня переполняла тревога за Сашу. Зачем он перечеркнул все свои труды таким нелепым поступком? Что, если умер от передозировки? Его организм ведь уже не имел прежней резистентности к препаратам.

Я переворачивался с боку на бок, мучаясь от бессонницы. Когда сон приходил лишь на миг, тут же всплывали тревожные образы, и я возвращался к реальности. В комнате было мучительно светло. Солнце било в окно, и я утыкался носом в спинку дивана.

Очередной кошмар — и я проснулся. Сердце стучало быстро. Слишком. И на секунду замерло от вида сидящего на краю дивана парня.

Артур.

— Ты как? — его шёпот. Он тоже выглядел измученным. Светлые волосы торчали в стороны, а свет из-за спины подсвечивал их.

— Хуёво. Ни спать не могу, ни есть.

— Я тоже… — вздохнул Артур, опуская голову.

— Ты знал? — спросил я и медленно приподнялся на локти.

— Нет, Мир, — его взгляд стал резким, словно я уколол вопросом. — Я бы сказал. Он говорил психологу, что хотел бы хоть раз ощутить ту лёгкость, но к медикаментам не вернётся. Мне говорил, что если выйдет — сорвётся. Но так многие говорят. Он так долго держался.

— Это я виноват, что не уследил.

Я поднялся, поправляя халат и оставаясь сидеть рядом. Глаза болели от света, и я потёр переносицу.

— Мы оба виноваты. Но ведь… — он запнулся, задумался на мгновение. — Ты сам говорил: врачи — это те, кто подносит воду, но пить решаешь ты сам. Саня сделал свой выбор. Я лишь надеюсь, что он в порядке.

— Я тоже…

— Если вдруг захочешь поговорить с кем-то, или будет хреново — просто приходи. Ладно? — его голос был тихим, почти неуверенным.

Я замер. Это ведь я должен оказывать поддержку, а не он мне. Я настолько не справляюсь? Хотя… чем мы отличаемся? Я ношу халат, но в таких местах, кто первым его надел, тот и главный. Все мы — люди. У каждого своя зависимость, своя боль.

Мне удалось лишь слабо кивнуть. Артур поднялся и вышел, оставляя меня наедине с собой.

Грань между мной и пациентами стиралась всё больше — не только из-за чувств к нему, но и из-за осознания, насколько мы все хрупки. Послезавтра на месте Саши мог оказаться я. Если бы удача отвернулась. Одиночество ведь не убивает сразу. Просто однажды делает тебя настолько тихим, что, даже если кричишь, — никто не слышит.

Полиция уехала из центра к ночи, допросив всех — даже пациентов.

Я ощущал такую усталость, что ноги подкашивались. Шагая по коридору к кабинету, видел, как всё плывёт: зелёная краска на стенах, белая побелка, потрескавшийся пол под кроссовками. Подташнивало от переутомления, но идти домой я снова отказался.

Открыв окно настежь, сел за стол. От ветра страницы журнала зашевелились и зашуршали. Голова безвольно откинулась на спинку стула. Бумага тревожно дрожала, словно чего-то хотела. Я протянул палец, приподнял листок, и страницы перевернулись.

Выпрямившись, я подпёр подбородок кулаком и стал читать заметки медсестёр. Пробежал глазами записи о Татьяне, пролистал дальше — наткнулся на раздел Саши.

Имя: Егоров Александр.

Возраст: 33 года.

Поступил: после рецидива, 2-й курс реабилитации.

Диагноз: зависимость от опиоидов (фентанил), в анамнезе — профессиональное выгорание, депрессивное расстройство.

Особенности поведения: сдержан, рационален, склонен к самообвинению. Периоды замкнутости чередуются с эпизодами повышенной тревожности. Сон поверхностный, часто просыпается с жалобами на кошмары (видит умерших пациентов).

Первые недели: адаптация прошла относительно спокойно. Активен в групповой терапии, помогает новым пациентам, проявляет эмпатию, охотно участвует в трудотерапии (сад, кухня). Наблюдается тенденция к «замещению вины заботой о других».

4–5 неделя: тревожность усилилась. Отмечает «ощущение внутренней пустоты», сниженный аппетит, навязчивые мысли о работе и утраченной профессии.

Цитата из записи врача: «С. сказал: “Я помню руки той женщины лучше, чем собственные. Иногда мне кажется, что я всё ещё ставлю укол — но не знаю кому.”»

Поздний период: несколько эпизодов бессонницы, раздражительности. В записях дежурных медсестёр — жалобы на боли в мышцах, потливость, дрожь, головную боль. На фоне усталости — просьбы о снотворных, которые не были выданы. Отмечалось навязчивое внимание к кабинету медикаментов, дважды замечен в коридоре ночью. После предупреждения отреагировал спокойно, извинился.

Последняя запись перед исчезновением: «На вечерней группе говорил мало, но слушал. После — остался один в холле. Смотрел в окно, сказал: “Иногда хочется просто заснуть и проснуться там, где ничего не болит, где снова всё легко и просто.”»

Следующая запись (дежурного врача): 02:15 — обнаружено отсутствие ампул фентанила (5 шт.) и морфина (2 шт.). Е.А. не найден в спальне. Камеры фиксировали движение в коридоре около 01:40. Предположительно покинул корпус в халате и куртке.

Карандашная приписка на полях — рукой Иннокентия Павловича:

«Возможен суицидальный риск. Не оставлять без наблюдения.»

Я провёл пальцем по строкам — и поймал себя на мысли, что грею холодную бумагу, будто это поможет. Саша всё ещё где-то здесь. Или уже нет.

В окно тянуло влажным холодом. Снаружи шумел ветер, цепляясь за ржавые трубы, будто кто-то тихо звал. Я усмехнулся, представив, как крысы перешёптываются по вентиляции. В тишине слышался только свист ветра, и я задумался: если бы Саша сбежал, куда бы пошёл? Вокруг — только лес. Автобусы не ходят. Холод. Он же не безумец… или безумец?

Я поднялся, закрыл окно со звоном стекла, взял телефон и сунул в карман халата. Щёлкнул замок, и я снова пошёл по коридору.

Из общей комнаты доносился шорох и тихие ноты — Бах, прелюдия до мажор. Я толкнул дверь. В комнате горел свет лампочки. Артур сидел спиной ко мне за синтезатором, напротив — Лиза, растянувшись на диване, улыбалась и махала рукой. Я кивнул ей и взглянул на Артура. Он повторял первые такты прелюдии — уже не сбивался. Пальцы шли увереннее, дыхание музыки становилось ровным, живым. Звук стал мягче, спокойнее, будто тот наконец перестал бороться с клавишами.

— Мой любимый доктор пришёл, — блаженно улыбнулась Лиза. Иногда её широкая улыбка пугала: рот казался слишком большим.

— Привет, — кивнул я коротко ей.

— Я хотела у вас кое-что спросить, — начала она, свешивая голые ноги в коротких шортах с дивана. Её колени были болезненно худыми, как и всё её хрупкое тельце.

— Да? — скрестил руки на груди я, готовясь услышать что-то провокационное — она всегда задавала вопросы, которые вводили меня в ступор.

В прошлый раз та спросила Иннокентия Павловича, прибегает ли он к использованию виагры. Тот ответил ей: «Конечно, только когда читаю отчёты Минздрава. Иначе сердце не выдержит».

— У вас такие волосы светлые. Это ведь не ваш цвет?

— Нет, не мой.

Артур усмехнулся, но не взглянул на меня, лишь перелистнул страницу книги перед собой.

— А какой тогда ваш?

— Тёмный.

— Ну да, глаза у вас такие… глубокие, карие, — сказала она, чуть подаваясь вперёд.

Смотрела снизу вверх, из-под тёмных ресниц, и в этом взгляде было что-то нарочито доверчивое. Тушь под глазами чуть размазалась, а когда она наклонилась ближе, тонкая ткань майки натянулась на груди, будто нарочно напоминая о её теле — небрежно, почти случайно.

— И вы сами волосы осветляете? Я раньше тоже, — провела она пальцами по выжженным прядям.

— Да, на коротких проще, — ответил я и отвёл взгляд. Она тянула внимание на себя, и я боялся, что любое слово можно будет истолковать иначе.

— А можете мне так сделать?

— Лиз, поди к дежурной, узнай кое-что для меня лучше.

— Что же?

— Спроси, проверяли ли они подвал. Может, Саша там.

Музыка оборвалась. Лиза кивнула и, вальяжно поднявшись, вышла. Её шаркающие сланцы стихли только у лестницы.

— Мне кажется, они проверяли, — послышался негромкий голос парня. — Я тоже проверял.

Я встал позади него, глядя через плечо в раскрытую книгу — раздел назывался «Доверие звуку».

— Просто подумал, куда бы он ушёл? В лес?

— Говорят, видели кого-то в пижаме и куртке, но у него она в шкафу, — ответил Артур, поворачивая голову набок. — Я думал про чердак, но откуда бы он взял ключ?

— Они только у меня и у Иннокентия Павловича.

— А где твои?

Я полез рукой в карман халата, доставая оттуда большую связку ключей, но всё ещё не знал, какой от чего. Артур развернулся ко мне лицом, перекинул ногу через стул и, опершись грудью о спинку, посмотрел на меня.

— Смотри, — начал он, касаясь моей руки своими и перебирая ключи один за другим. Я скользил взглядом по его прямой линии носа и еле шевелящимся губам, пока тот рассуждал: — Вот этот точно от кухни. Тут холодильники, это столовая… А это что? Каморка, наверняка. Дальше идёт второй этаж… Вот он. Этот ключ от чердака, я помню, он самый ржавый.

Артур взглянул на меня снизу вверх. Я слегка качнул головой в ответ, рассматривая связку ключей на своей ладони.

— Зачем бы он взял ключ от чердака, но не от медблока?

— А Палыч проверял свою связку?

Я пожал плечами, кидая ключи в карман и доставая оттуда мобильный. Артур наблюдал за мной умиротворённо, и стоять так близко к нему было предательски волнительно, хотя я ведь просто стоял, но мои колени подрагивали.

Мы даже не соприкасались, а они будто после пробежки подёргивались.

— Алло, Мирослав? — послышался напряжённый голос Иннокентия Павловича.

— Доброй ночи, простите, что беспокою.

— Что опять случилось?

— Ничего… Просто хотел спросить, где ваша связка ключей.

— Со мной всегда. Подожди… да, вот она.

— Там есть ключ от чердака?

— Чердака? Ну, тут от всего есть.

— Ладно… — сдался я. Наверное, не туда мы копнули. Я хотел было пожелать ему спокойной ночи, но тот внезапно продолжил:

— А нет, того ключа нет… Странно. Всегда висел последним, у брелка.

— А ключ от медблока?!

— А этого у меня не было никогда. Я прячу его в кабинете и никому не говорю, где именно, чтоб ненароком никто не выкрал.

— Ладно, извините ещё раз. До завтра.

Я сбросил, и Артур уже понял по моему лицу, что что-то сдвинулось.

Мы бросили всё и поспешили наверх. На третьем этаже, у самого конца коридора, начиналась узкая металлическая лестница, ведущая к небольшой дверце на чердак. Артур поднялся первым, дёрнул за ручку — дверь не поддалась, лишь глухо звякнула в петлях.

— Она изнутри запирается?

— Да, — кивнул Артур, перебирая связку ключей, звоном разносящихся по лестничной клетке.

Наконец он нашёл нужный, вставил в скважину и провернул. Дверь с глухим скрипом поддалась, и он начал подниматься выше.

— Дашь телефон? — бросил он через плечо.

— Конечно, — кивнул я, включил фонарик на смартфоне и протянул ему.

В тот момент сердце у меня будто остановилось. Артур светил фонарём, медленно осматривая пространство впереди, но я видел лишь его ноги в серых спортивных штанах, качающихся от света. Он шагнул выше, остановился и тихо позвал:

— Саня… ты?..

Ответа не было. Только глухой шелест, будто кто-то пошевелился в глубине.

— Чёрт… — прошептал он и вдруг метнулся вперёд. Лестница, и без того держащаяся на честном слове, задрожала, жалобно скрипнув под его весом.

— Зови медсестёр, Мир! Быстро! — крикнул он.

Я стоял, не веря, что он действительно кого-то там увидел, и лишь спустя секунду сорвался с места. Ступени гулко отдавались под ногами, когда летел вниз, перескакивая через две, чувствуя, как адреналин гудит в висках.

Мы поднялись на чердак почти бегом. Медсестра, запыхавшись, держала аптечку с ампулами налоксона, а у меня дрожали руки — будто не от страха, а от пронизывающего холода. Дверь осталась приоткрытой, и из темноты тянуло тяжёлым запахом — пыль, сырость, что-то металлическое и слабый, сладковато-горький дух медикаментов.

Я первым просунулся внутрь. Фонарик в руке дрожал, луч скользил по балкам, по обшарпанным коробкам, по брезенту, свёрнутому в углу. Там, у стены, сидел Артур — на корточках, светя телефоном перед собой. Его лицо было бледным, глаза — широко раскрыты.

— Здесь, — тихо сказал он, не отрывая взгляда.

Я подошёл ближе. Свет поймал фигуру у стены: Саша сидел, прислонившись спиной к холодной стене, нога подогнута, голова свесилась набок. Кожа у него была белёсая, губы посиневшие, на ресницах осел иней пыли. Рука безвольно лежала на колене, рядом — пустая ампула и шприц. От него шёл еле ощутимый запах фентанила — химически сладкий, вперемешку с сыростью и пылью.

— Саша, — позвал я негромко, опускаясь рядом. — Слышишь меня?

Он шевельнулся, веки дрогнули.

— Я… просто хотел уснуть, — едва различимо прошептал он.

Медсестра уже стояла на коленях, доставая шприц. Я придерживал его голову — кожа ледяная, мокрая от испарины. Артур светил прямо в лицо, молча, не мигая.

Чердак был насквозь холодный, продуваемый ветром, и каждый наш выдох превращался в облачко пара, медленно растворяющееся в слабом свете фонаря. Пыль стояла в воздухе густо, как дым, оседая на плечи и волосы, и всё

вокруг казалось неподвижным — балки, брезент, дыхание. Только редкие звуки нарушали тишину: вдох, выдох, короткий хрип.

Потом — укол, лёгкий толчок воздуха в вену, и тишина снова сомкнулась, будто чердак на миг задержал дыхание вместе с нами.

Через несколько секунд грудь Саши дёрнулась, будто изнутри вырвался звук. Он закашлялся, сделал судорожный вдох. Медсестра выдохнула:

— Есть пульс. Слабый, но есть.

Я посмотрел на Артура — тот всё ещё держал фонарь, находясь в каком-то ступоре. Он смотрел на Сашу, будто на того, кто выбрался из-за грани.

Внизу кто-то звал, шаги гулко отдавались по лестнице, но здесь, под крышей, всё ещё стояла тишина — холодная, вязкая, пахнущая фентанилом, пылью и ранней весной.

***

Воздух в центре стал мягче — в нём впервые за зиму чувствовалось что-то живое. Днём солнце подолгу держалось над крышей, и даже стены, казалось, прогрелись изнутри. К вечеру температура всё ещё падала, но окно в холле оставалось открытым — первый по-настоящему тёплый вечер не хотелось запирать.

Я сидел рядом с Артуром за синтезатором. Воздух двигался лениво, пахнул сырой землёй и талым снегом. Где-то за окном звенели капли — с крыш падали последние сосульки. Артур тихо играл Шумана, “Маленькую песню”. Простая, почти детская мелодия повторялась раз за разом, ровно и спокойно, как дыхание. Он морщился, каждый раз будто сдерживая раздражение от этой простоты, но всё равно возвращался к началу.

— Слишком чисто, — пробормотал он, отпуская клавиши. — Как будто не про жизнь вообще.

— А может, именно про неё, — ответил я, глядя в окно.

Артур показался задумчивым. Пальцы снова нашли нужные ноты, и музыка зазвучала мягче. Его плечи постепенно опускались, дыхание выравнивалось, но на уме было что-то тяжёлое, и его нахмуренные брови это выдавали. Снаружи тянуло тёплым ветром. В окно залетала первая ночная моль, мотаясь вокруг тусклой лампочки, а Артур смотрел на свои руки, на белые клавиши под пальцами, как вдруг отвлёкся на насекомое.

— Эй, ты как? Хочешь, паузу сделаем? — спросил я, сидя рядом и ощущая, как лопатка затекла от одного и того же положения на неудобном стуле.

— Сашу обещали обратно привезти через неделю? Уже три дня прошло.

— Да, через неделю вернут сюда, но на строгий контроль, и…

— Знаю, не впервые такое вижу. Сам проходил, — тихо добавил Артур, переводя взгляд на клавиши под пальцами.

— Можно я тебя кое-что спрошу, а ты мне честно ответишь?

Артур взглянул на меня и слабо кивнул. Мы смотрели друг другу в глаза, продолжая разговор.

— Ты часто ощущаешь сомнения в том, что стоит бороться? Возникают ли у тебя мысли, что проще сдаться снова?