Глава 5. Урок биологии, или дыхательная практика маткой (2/2)

Сильный контраст безграмотного, странного, путанного текста вызвал диссонанс и мысль, что написал какой-то дебил, и это говно схавали. Хотя если «120 дней Содома» люди хавали, то о чём вообще речь…

Тем не менее, первое впечатление было благополучно испорчено.

Поэтому он перечитал ещё раз. Потом в третий. Затем зажмурился, открыл глаза — нескладные слова оставались на месте. Неграмотный уёбок вёл дневник, как будто его учили писать не в школе, а в подвале у ебаната-маньяка, бившем его при каждом удобном случае.

Мысль, что Владимир Александрович его жёстко наебал, укрепилась в сознании. А если ещё учитывать, что этот высер он назвал «любимой книгой», то ощущение, что над ним поиздевались, тоже усилилось. Из-за всей суматохи в башке возникло желание подойти к учителю и сказать, что он еблан, и эти шутки несмешные.

Сокол, ожидая какой-то невероятный сюжетный поворот, листнул дальше, всё больше впадая в отчаяние и злость от наивности героя — Чарли, — который не только хуёво писал, так ещё на мир смотрел хуёво. Он всегда носил с собой ущербную заячью лапку, и это вызывало не умиление, а раздражение.

Он даже лабораторной мыши проиграл. Какой гений. В самых жирных кавычках.

Ошибки продолжали сыпаться потоком, и Сокол аж физически почувствовал, как у него внутри всё сжалось от боли за русский язык.

Хотя он не любил русский и не считал себя неебическим грамотеем. Скорее так, любителем, ставящим запятые по принципу «Я так вижу».

Сокол, озадаченно вчитываясь в сумбурный поток текста, на короткую секунду подумал, что так и задумано, такова мысль данной истории. Он поморщился. Сокол ненавидел, когда учителя говорили: «Это художественный приём», ведь это всегда означало: «Ты не понял, но делай вид, что понял, иначе двойка».

Ебучая литра.

Он до сих пор не мог врубиться, зачем заставлял себя страдать и вообще открыл книгу, когда привык полагаться на краткое содержание — в лучшем случае. В худшем — на название истории, из-за чего, во время изучения «Мёртвых душ», знатно облажался.

Короче, ему совершенно не нравилось, что он пренебрегал своими крутейшими принципами ради уёбка, ведущего себя как чертила без мозгов и с полным чувством вседозволенности. Пидрила.

Тем не менее, он всё равно вспомнил слова Владимира Александровича: «Она показывает, что значит быть человеком, даже если ты отличаешься от других», и пока Сокол до этой глубочайшей мысли не дошёл, хотя очень, действительно очень пытался. Всё, что на данный момент он хотел, забить огромный хуй на эту книгу и сосредоточиться… Блять, на биологии тоже не веселее, наоборот — в миллион раз херовее. Сокол находился в безвыигрышном положении, где всё утыкалось в то, что ему нечем заняться.

Поэтому он, оглядев класс, тотально игнорировавший инфу про эволюцию, продолжил читать.

Сейчас эволюция ему бы точно не помешала. Определённо. Или скорее даже главному герою.

— Бля, — сказал он вслух, и Толик тут же обернулся.

— Ты чё?

— Ничего.

Толик, нахмурившись, покачал головой и вернулся к своему треснувшему экрану. Сокол же, с тяжёлым вздохом, вновь посмотрел на буквы в электронной книге, ощущая, как с каждой строчкой он то умнел, то снова тупел. К «Атчёту 7» Соколу стало неожиданно интересно — станет ли этот одарённый умным? Или же всё будет только хуже? Куда повернёт сюжет?

Пожалуй, чего не отнять у этой истории — это нетипичности, которая напрочь отсутствовала у классической русской школьной литературы, где всё было пиздецово нудно. Выделялся среди этого мрака Салтыков-Щедрин, но читать его высер — это лютейший трэш. Он писал как будто под грибами, а Сокол не привык упарываться перед тем, как открыть великое произведение и вкусить его.

Тем более ради Салтыкова-Щедрина.

Сокол вернулся к книге. И, к своему удивлению, не закрыл её вплоть до звонка.

***

— Владимир Александрович, можно вас на минутку?

Учитель русского и литературы, подходя к кабинету с чашкой кофе — аромат стоял ядрёный, — посмотрел на Сокола с таким лицом, будто тот собственноручно придушил новорождённого котёнка.

Судя по всему, его были не очень рады видеть, что немудрено, — за целый день они встретились чаще, чем за всю прошедшую неделю. Шли на рекорд, получается.

— Я занят, — сказал Владимир Александрович, но всё же остановился рядом с классом, пока вокруг горланили школьники.

— Ну, тогда я быстро… Вы это... э-э… Вы читали «120 дней Содома»?

Теперь Владимир Александрович искренне удивился, отчего даже его взгляд изменился, показался более… заинтересованным? Он сделал глоток своей фигни, внимательно изучая лицо ученика, от неловкости потоптавшегося на месте и криво улыбнувшегося.

Почему-то Сокол почувствовал себя последним дауном. Неприятненько.

— Мне кажется, Соколов, это не входит в учебную программу. И тем более не подходит под твою возрастную категорию.

— Да мне скоро восемнадцать будет! — Сокол чуть не топнул ногой, полностью противореча своим словам. — И вообще, какая разница? Типа, читать про офицера и проститутку это норм, а про «120 дней Содома» — не?

Владимир Александрович смерил его ещё одним очень долгим взглядом — уже безэмоциональным. Он снова стал спокойным типом, как будто на антидепрессантах, отчего создалось впечатление, что он с лёгкостью закосплеет чувака из старого игрового мема: «О нет, всё пропало». Реально: учитель выглядел как человек, абсолютно на всё насравший.

Да, такого пидораса будет тяжело выгнать со школы.

Сука.

— Ты сравниваешь глубокую литературу с фетишисткими наклонностями больного человека, совратившего сестру своей жены и устроившего на свободе содомию, — холодно произнёс Владимир Александрович, чуть наклонив голову набок. — Возможно, ты немного не понимаешь весь масштаб событий.

— Да всё я понимаю! — сказал Сокол, и к ним снова повернулись зеваки, сидящие возле окна. — Короче, ладно. Пофиг. Я хотел… ну… сообщить вам, что я решил почитать «Цветы для Элджернона».

Теперь безэмоциональный взгляд снова стал… эмоциональным? Это что, удивление? Сокол ни черта не понимал, хотя он очень внимательно смотрел на лицо Владимира Александровича, пытаясь уловить на этом бледном пиздеце хоть что-то человеческое. С каждой минутой Сокол всё больше видел в нём закос на Дракулу, а не на человека.

— Вау, как замечательно, — равнодушно проговорил Владимир Александрович, и Соколу жёстко захотелось въебать ему с ноги. — Может быть, ты ещё наконец-то прочитаешь заданную литературу?

Сокол нахмурился, чувствуя к этому уебану сильнейшее раздражение. Он снова понял, как сильно желал, чтобы этот неебический отличник в прошлом съебал со школы, разочаровался в жизни и суициднулся к херам собачьим от понимания, что всем насрать, какие у тебя там достижения. Хоть изобрети лекарство от рака — тем, кто не болеет им, будет абсолютно похуй.

Но на Владимира Александровича будет похуй уж точно всем.

— Может быть, вы прекратите вести себя так напыщенно, а? — парировал Сокол, не отводя взгляда, где явственно читалась злость. — Я вам вообще-то душу, считайте, открываю!

Владимир Александрович медленно сделал ещё один глоток, давая себе время обдумать ответ. Его лицо оставалось безмятежным, но в глазах мелькнуло что-то неясное, будто он забавлялся.

Урод ебанный.

— Я веду себя в соответствии с твоим поведением, Соколов. И я рад, что ты начал читать хоть что-то, но это по-прежнему немного не то. Хотя для аргументов неплохое начало, — поразмыслил Владимир Александрович. — Надеюсь, ты не будешь писать про «120 дней Содома».

— Да какие аргументы, блин! — недовольно бросил Сокол. — Если захочу, я хоть из порнохаба их приведу.

Владимир Александрович вновь отпил кофе, с полным равнодушием слушая эти пустые и грязные речи. Потом, когда Сокол почти решил отобрать кружку и разбить её, он размеренно сказал:

— А твои родители в курсе, чем ты занимаешься?

— Да что вы… да какого!.. — Сокол, поспешно оглядываясь, сжал кулаки, чувствуя, как горели щёки. — Я несерьёзно! И речь не об этом… Да блин, я уже не догоняю, о чём речь… Но это неважно! Короче, вы фиговый слушатель.

Владимир Александрович с чувством кивнул, и Сокол ощутил небывалую потребность угандошить пидора. Его так даже не бесили тиммейты в игре, хотя они те ещё редкостные долбоёбы без матерей и отцов, как и этот, судя по всему, блядский учитель русского и литературы.

— Знаешь, в некоторых моментах ты очень наивен, Соколов, — спокойно сказал учитель. — Тебе следует пойти на физкультуру. Иначе ты не успеешь переодеться и снова опоздаешь. Хотя тебе не привыкать, не так ли?

Сокол, поджав губы, безумно сильно захотел послать Владимира Александровича нахуй. Или в грязную от поноса жопу, которая ещё воняет, как хлев со свиньями. Он нахмурился, всем своим видом показывая полное пренебрежение и недовольство, которое, впрочем, учитель вообще не воспринимал всерьёз. Он продолжал тупо смотреть.

— Знаете, я думаю, Харитон Серафимович прав, и вы рано или поздно всё же уволитесь, — процедил Сокол, копируя манеру учителя.

— Всё рано или поздно происходит. Или ты хочешь подсобить? — уточнил Владимир Александрович.

— С радостью бы, — фыркнул Сокол, сжимая челюсти так, будто пытался раздавить между ними грецкий орех. — И уже, знаете, есть прекрасная для этого причина. Я могу спокойно рассказать отцу о том, как вы пренебрегаете учебной этикой. Или даже в ТикТоке. Думаю, там вас точно сразу отменят.

Владимир Александрович не дрогнул. Наоборот — нарочито громко вздохнул. Он сделал ещё один глоток кофе, поправил свободной рукой закатанные рукава светло-синей рубашки и, склонив голову, произнёс с ледяной вежливостью:

— Как мило, Соколов.

Сокол почувствовал, как его начинает распирать от неконтролируемой злобы. Он хотел ответить что-то ядовитое, остроумное, убийственное, но на языке кроме «Пошёл ты нахуй, уёбище» ничего не вертелось.

А это определённо не остроумное.

— Это очень мило, ага, — выдавил он сквозь зубы.

— Вот и славно, — мягко, почти ласково отозвался Владимир Александрович.

— Да замечательно!

— Действительно. Очень замечательно, — заключил учитель, уже поворачиваясь к двери. — Крайне взрослое поведение для почти восемнадцатилетнего человека.

Владимир Александрович зашёл в класс, и Сокол, не успев бросить ответный комментарий, остался стоять напротив огромного окна, открывавшего вид на внутреннюю часть двора. Он, стиснув зубы, бесился из-за этой тупой, взявшейся из ниоткуда, вражды, которой не было ни с одним из учителей. Даже Харитон Серафимович его так не раздражал, хотя этот тип был удивительным долбоёбом.

Только ему начинало казаться, что учитель русского и литературы норм челик, как тот умудрялся какой-то совершенной хуйнёй испортить о себе всё мнение. Конченый.

Хотелось просто выбросить его из окна или окунуть в унитазе с говном, чтобы понизить самомнение.

Сука.

Сокол помассировал виски, искренне мечтая испортить жизнь этому пидорасу. Может быть, заваливать его вопросами и срывать уроки? Или подсыпать слабительное в кофе? Где он там его делает, блять? Наверняка в учительской, где они собираются на сходке, есть вся эта зона для чаепития. Вот можно было бы устроить поносную вечеринку. Причём всем...

Сокол задумался, посмотрел на Владимира Александровича, засевшего за своим ноутбуком. Фыркнул. Надо будет точно подсыпать слабительное, чтобы не смог сидеть на одном месте смирно. Какое же Сокол испытает удовольствие, когда эта напыщенная морда будет бегать срать каждые десять минут. Заебись приключение. Никому не пожелаешь.

Сокол неожиданно поймал взгляд Владимира Александровича, увидел его лёгкую улыбку и замер, решив, что тот прочитал его мысли. Потом он, очнувшись, быстро развернулся и пошёл к раздевалке.

Ну и в пизду этого фрика — впереди охуительная физра с вовсе не выдуманными историями от главного клоуна школы.

После Владимира Александровича, конечно.