Глава 2. Урок физики, или посиделки в толчке с говном (1/2)
— Бля, Кость, ну сколько можно? Я тебя чё, как принцессу охраняю или что? Тут воняет пиздец.
— Да сука, подожди ты, — огрызнулся Сокол, пытаясь избавиться от чужого говна, которое почему-то плавало во всех трёх унитазах, но в этом меньше всего. — Тут не воняет нахуй, а несёт так, как будто дохлые мамонты кучу навалили. Выглядит так же, кста.
— Ну так и чё, тупица, мы здесь забыли? Поссы на говно и забей хуй, — язвительно предложил Толик.
— Не хочу я на говно ссать.
Сокол выдохнул, агрессивно вытаскивая испачканный коричневым ёршик и закрывая нос, боясь блевануть к хуям собачьим в это месиво. Во прикол потом уборщице чистить толчок не только от сранья, так ещё и от блевотни. Работа мечты прям, как и быть сантехником, который ходит среди вонючих труб и убирает засоры, чтобы потом его с ног до головы облили тем самым злополучным говном и мокрой туалеткой.
Дай бог, чтобы в этом пиздеце не было кошачьего наполнителя и окровавленных прокладок. Вот тогда реально чуваку можно посочувствовать.
— Ты прикинь, что этот еблан мне сказал, — неожиданно выпалил Сокол, подразумевая Владимира Александровича, пока с отвращением убирал говнястый ёршик на место.
— Кто? И что?
— Да наш обдристанный классрук, — озадаченно ответил Сокол, надеясь снова смыть эту коричневую бомбу массового поражения — ссать уже хотелось не так сильно. — Тебе не кажется он странным?
— Мне не приходилось общаться с ним тет-а-тет, как тебе, ок.
— Да и к лучшему. Он ебанутый.
Так и не смыв этот коричневый Армагеддон, Сокол глянул на расписанные хуями белые стены туалета, особо как-то не вдохновляющие. Решив по итогу не ссать, Сокол, продолжая закрывать нос, вышел к Толику, смотрящему на него с недоумением.
— И почему он ебанутый?
Наверное, потому что этот педальный клоун нарушил личные границы, не? Или, наверное, потому что он взял своего подопечного какого-то хера за подбородок, добиваясь непонятно каких целей? Будь Сокол девкой, то, вероятно, уже бы потёк от внимания молодого еблана, но в штанах у него был хуй, а на особей с хуями у него, слава богу, не стояло. На трансов в особенности, даже если те без хуя. Хотя… Ладно, не так уж и важно.
— Потому что долбоёб, — пояснил, не поясняя, Сокол. — Реально. Батя его так нахваливает постоянно, как будто он его сын, а не я. Типа... ты в курсе, что этот задрот окончил нашу школу с красным дипломом? Он все экзамены сдал на сто баллов. Я охуел. И сюда вернулся... Зачем...
— Ну, может, условия здесь лучше. Я не ебу. Мне абсолютно насрать, если честно, — отмахнулся Толик и поплёлся прочь из туалета. — Пиздец вонище.
— Ага, могли бы поставить освежитель хотя бы, — поддакнул Сокол. — Но нет, зачем. Куда батя смотрит...
— Ты ему про туалетку напомни по-братски. И пусть он сделает так, чтобы она была не только во время проверок, пж, — предложил Толик, с облегчением выходя в коридор ровно в тот момент, когда прозвенел звонок. — Блять. Это всё из-за тебя, имбецил.
— Да иди ты в пизду.
Толик показал ему средний палец, Сокол в ответ тоже, чтобы всё было честно.
Если они опоздают на физику, к душному — серьёзно, очень душному — Никифору Серафимовичу, сбежавшему как будто из доисторической эпохи, то будет плохо. Ну, или пиздецово, если точнее. Хотя, с другой стороны, благодаря им халявно пройдёт половина урока, поскольку Никифор Серафимович очень любил медленно и вальяжно болтать о всякой параше. Поэтому каждый раз заводил тягомотные лекции о, сука, опозданиях. Просто трэш.
Спустившись на второй этаж, Сокол, уже видя пустые коридоры, понял, что лекции не избежать — этот чмырь всегда оказывался в классе прямо-таки минута в минуту, даже если находился в противоположном уголке школы. Ебанный маг и чародей.
Чтобы добраться до класса физики, пришлось ещё пробежать класс Владимира Александровича, где дверь, конечно же, оказалась открытой.
«Блять, ну точно пизда», — промелькнуло в голове Сокола, когда он, глядя Толику в спину, проскочил на всех скоростях этот прокля́тый во всех смыслах кабинет.
Сокол не сомневался, что их увидели. Только слепой и глухой не заметит двух долбоёбов в совершенно пустынном коридоре. Если потом ему припомнят этот очередной косяк, то будет очень грустно. Серьёзно. До слёз.
Плюнув на это дело и задумавшись над более насущными проблемами, Сокол, завернув в другой коридор, вслед за Толиком, остановился напротив закрытой двери.
— Ну? Не тормози, — сказал Сокол, не понимая, к чему понадобилась эта остановка.
— Без тебя знаю, дебил.
— Сам ты дебил.
— Я не дебил. Это ты дебил, — вторил Толик и постучался, прежде чем вошёл. — Здравствуйте, извините за опоздание.
Ещё в Никифоре Серафимовиче, в этом худющем мужике под шестьдесят лет, который всегда был одет в тёмно-синий пиджак, бесила его беспонтовая изумрудная брошка в виде дракона на галстуке. Она казалась настолько неуместной, насколько это вообще возможно. Может, он просто очередной задрот? Полоумный? Хер знает, но эта брошка не снималась уже много лет.
А ещё Никифор Серафимович, насколько мог судить Сокол за начавшуюся вторую неделю учёбы, сдружился с Владимиром Александровичем, а это уже явный звоночек. Тем более если до этого Никифор Серафимович его обучал.
А он ведь обучал — другие физики за последние пятнадцать лет сюда не приходили.
Никифор Серафимович сидел за своим огромнейшим столом, пока все разместились за партами, расставленными по высоте: первые были ниже последних, будто они находились не в школе, а в универе, в крупном зале.
Вайб: почувствуй себя студентом, или хуй ты спишешь с телефона, если только учитель не слепошара последний.
— Опаздывать на урок, извольте сказать, совсем неуважительно, мальчики, — спокойно проговорил Никифор Серафимович, повернув к ним голову. — Отнимая заветные минуты с урока, вы лишаетесь возможности получить бесценные знания, которые, поверьте, обязательно пригодятся вам в жизни.
«Бля-я-ять, началось», — пронеслось в голове Сокола, и он вскользь осмотрел класс, где на задней парте, два брата-ебаната, один чёрный гусь, а другой белый, играли в су-е-фа. За другой партой, в среднем ряду, сидели две девочки — они наверняка сейчас хуярили фанфики наравне с Машей, любившей делиться гейской прочитанной ебаниной.
— Да, Никифор Серафимович, — ответил Толик. — Чес слово, не со зла.
— Надо выражаться культурно, Анатолий. «Чес слово» — это, извольте заметить, грубейшее искажение литературной нормы. — Приподнял в возмущении густые брови Никифор Серафимович. — Правильно: «честное слово», а вы, Анатолий, извольте запомнить: язык — не просто средство общения, а зеркало души и показатель воспитания. Каждое ваше «чес», «типа» или «короче» — это настоящая трещина в фундаменте культурного сознания.
«Сука-а-а-а-а-а», — пронеслось в голове Сокола, который закрыл глаза и почувствовал, словно он очутился на уроке русского языка. А тот, между прочим, должен быть следующим по расписанию.
— Вы абсолютно правы, Никифор Серафимович. Сейчас люди совсем не умеют выражаться, — с чувством покивал Толик, отыгрывая на пять с плюсом ностальгирующую бабку. — Я считаю, в школах должно быть больше русского языка, а ещё лучше сразу добавить элективный курс по русскому, чтобы мы все каждый день понимали, как же важно изучать наш могучий язык. Вот мой друг как раз огромный фанат русского, да, Кость?
«Бля-я-я-я-ять, что за хуйню ты несёшь?» — спросил одним взглядом Сокол.
— Э-э, ну-у… э-э…
— Извольте отметить, Константин, слова наподобие «э-э», «ну» и прочие — это тоже сорняки, засоряющие наш богатый сад речи. А ведь русский язык — не болото, где всё смешано в кашу. Русский язык — это стройный, величественный собор, — зачитал пафосно учитель физики. — Каждое слово — кирпич, каждая интонация — свод, каждая пунктуация — золотое сечение. Неужели Владимир Александрович вам этого не говорил?
«Да какой нахуй Владимир Александрович, блять. Что за пиздец вы все городите, долбоёбы», — поразмыслил Сокол, с тоской смотря на своё место, до которого он, кажется, не скоро такими темпами доберётся.
Никифор Серафимович, поднявшись, обошёл свой тронный зал в виде длинного стола и спустился с небольшой ступеньки вниз.
— Вы, молодые люди, даже не подозреваете, какой силой обладает правильно построенная фраза, — не унимался учитель физики, видимо, заделавшись теперь учителем русского. — Пушкин одним: «Я помню чудное мгновенье» мог растопить лёд в сердце, извольте отметить. А вы? — Он поморщился как от неприятного запаха. — Иногда ваша речь оставляет желать лучшего.
— Жизнь такая, Никифор Серафимович, — удручённо поделился Толик. — Непростая.
— Ваш брат, Анатолий, был не самым добросовестным учеником и носителем русского языка. Но в вас, извольте заметить, есть та особенная сила, которую вы бы могли направить в нужное русло.
— Спасибо.
— Можете садиться, мальчики. Пора вернуться к насущному — к физике.
Сокол, подойдя к уже родной парте, с облегчением плюхнулся на место — возле привычной стены. Он завидовал тем, кто сидел возле окна — те одарённые хотя бы могли наблюдать за дебилами, бегавшими вокруг школы на физре. Веселуха же.
Толик, усевшись рядом, сразу выудил из рюкзака убитую тетрадь, играющую роль этакого универсального бойца. Неудивительно. У Толика — бедная семья, мать и вовсе свалила с богатеньким в Москву, а батя… Ну, тот ещё подпивасник. Толик рассказывал, что отец его барыжил наркотой и сам любил походить угашенным. На детей ему, конечно, было глубоко насрать, и почему опека ещё не забрала Толика и его младшего брата — Тимура — вопрос очень хороший.
Сокол, достав свою помятую тетрадь, пускай и не такую универсальную, как у Толика, вытащил со дна ручку — у неё чернила не закончились ещё с десятого класса. Возможно, Соколу стоило чуточку больше писать.
Особенно на истории — у Сергея Валерьевича, очередного доисторического животного, любящего поразмышлять об СССР. Сокол ни разу не удивится, если этот индивид ещё Гитлера самолично видел.
— Они снюхались, сука, — шепнул Сокол, пока Никифор Серафимович с важным видом опускал белое полотно и включал проектор.
— Кто? В каком плане?
— Да наш классрук с этим дауном, — ответил тихо Сокол. — Два педика, блять.
— Да тут полшколы пидорасов.
— Ну, это да, — согласился Сокол.
Он вспомнил, как Владимир Александрович представился на первом сентябре, как невозмутимо вёл себя, источая такой пафос, что захотелось ему въебать с ноги. Их нынешний учитель русского и литературы, объявившийся с нихуя, пускай отец восхвалял его до небес, Соколу совершенно не нравился, хотя остальные в классе относились к нему нейтрально. Ну, почти. Задроткам по фанфикам со среднего ряда — Нике и Кристине — явно заходила внешка этого чмыря, по ним видно. Они чуть не обоссались кипятком после того, как еблан закончил свою душевнейшую речь.
Маше тоже понравился, но это немудрено: она обожала смазливых.
— Он меня за подбородок взял, — тихо добавил Сокол, почти не шевеля губами, когда учитель начал объяснять новую тему.
— Чего, блять? — Толик, повернувшись к Соколу, изобразил неподдельное удивление. — Гонишь?
— Не, серьёзно. Я охуел.
— Ну и чё ты молчал?
— А что говорить? Я сам не врубаюсь, к чему это было.
Толик протянул громкое «м-м» и тут же прикрыл рот ладонью — Никифор Серафимович резко обернулся.
— Мальчики, — произнёс он с ледяной вежливостью, — если у вас есть что-то настолько важное, из-за чего вы не можете дождаться перемены, извольте поделиться с классом.
— Нет, Никифор Серафимович, — моментально отреагировал Толик, — мы как раз обсуждали, как полезно разбираться в... физике...