Глава 1. Урок литературы, или Владимир Александрович слишком душный (1/2)

Сука.

Сука!

Он прикладывал сраный пропуск к поганой херне, не открывавшейся как будто назло. Он уже понимал, что опоздает не на пятнадцать минут, а на целых двадцать, и тогда блядский уёбок, ведущий литературу и русский, снова скажет что-то в своей языкастой манере и выбесит.

Сука.

Когда пропуск продолжал не читаться, а чудо техники так и не поддалось, он уже думал было пролезать, как в лучших фильмах про спецназ. Но все планы быстро порушились, когда к нему зашагала пожилая вахтёрша, сверлящая таким недовольным взглядом, словно подросток перед ней притащил огнемёт и сейчас держал его в руках.

Да уж. Охранник был поприятнее, хотя этот гандон снова отсутствовал на рабочем месте — наверное, отошёл поссать.

— А потому что не надо опаздывать, — сказала она такой издевательской интонацией, что даже сучий учитель литры нервно курил в сторонке. Она, специально добивая его, помедлила, прежде чем приложила свой пропуск, благодаря которому всё, конечно же, магическим образом открылось. — Ты слишком зачастил с этим, Соколо́в.

Да иди ты в задницу, манда.

— Не зачастил я с этим, — буркнул он, снимая куртку и забегая в гардеробную на таких спидранах, что даже гоночная машина не смогла бы развить подобную скорость. — Да и вообще, может, у меня понос был!

— У тебя бывает только словесный понос.

Ого, вот это предъява.

Сокол, предпочитавший называть себя именно так — и это исходило из-за ника в игре, а не из-за фамилии, посмотрел на вахтёршу с вопросом, очнулся и рванул в сторону лестницы. Он уже представлял, как его снова будут отчитывать, ведь как иначе. Будут угрожать отвести к директору, только прикол в том, что директор — его батя, а батя скажет, чтобы он брался за мозги и прекратил страдать фигнёй. Ну, не так он выразится, более культурно. Он всё же человек образованный. А потом ещё до кучи мать отчитает, ведь негоже сыну директора показывать такие ужасные результаты.

А то, что он не хотел идти ни в десятый, ни теперь в одиннадцатый класс — никого не заботило. «Надо же поступить в ВУЗ, сынок». «Надо же быть уважаемым в обществе человеком, сынок». «Надо же хорошо устроиться, чтобы обеспечить свою семью, сынок».

Ебал он всю эту жизнь в рот. Сокол ни черта не знал, кем хотел быть по жизни. Он даже не определился со специальностью, поэтому, как многие, страдал с обществознанием, а литру выбрал либо под наркотой, ведь другие дисциплины были лютейшей парашей, либо потому, что посоветовала мать, а отец поддержал.

«Ты ведь гуманитарий, сынок».

Хунитарий.

Проскочив лестницу и побежав в коридор, Сокол, запыхавшись, встал напротив двери, где уже раздавались голоса.

Жесть. Ему точно дадут по шее, если он зайдёт. А если не зайдёт, то будет ещё хуже. Сокол вдохнул и выдохнул, желая послать всех в жопу и просидеть в толчке до звонка, однако быстро одумался. Удивительное для него явление, ведь он в принципе не умел думать.

Взяв яйца в кулак — фигурально, разумеется, — Сокол постучал в дверь и вошёл в класс, тут же встречаясь взглядом с учителем — и одновременно с этим классным руководителем, — который стоял возле доски и явно что-то рассказывал.

Теперь же паскуда замолчала и внимательно смотрела на опоздавшего.

— Здрасьте! Простите за опоздание, Владимир Александрович. Реально, простите сердечно, я котёнка спасал! — выкрикнул он, и где-то раздалась усмешка — от Толяна сто процентов.

Учитель, совсем молодой, заменивший предыдущую молодую стерву, ушедшую в декрет, наклонил голову набок, и Сокол мог только догадываться, какая жесть творилась в этой голове с прилизанными чёрными волосами. Иногда складывалось впечатление, что этот чел не учитель русского и литературы, а ебучий депутат. Ещё бы ходил в пиджаке, а не в рубашке и жилетке-свитере, как среднестатистический школьник, и вообще не отличить.

— Соколов, — наконец, нарушил гнетущее молчание учитель, и в его голосе — лёд, сталь и намёк на то, что он читал Ницше в оригинале просто для удовольствия, а «Войну и мир» переписывал собственной рукой в тетрадь. — И где же ты спасал котёнка в этот раз? Снова в школьном дворе? Или уже в другом месте?

Кто-то из класса заржал, припоминая неловкое объяснение на прошедшей неделе и буквально вчера, когда он просрал необычайно важный урок «Разговоры о важном». Сокол же, прищурив глаза, подумал, что даже бабки в Пятёрочке такую хуйню не творят. Хотя за последнюю пачку гречки по «Красной цене» они готовы голыми руками убить любого и проклясть до пятого колена на понос. А за место в автобусе поджарить на костре и сожрать с таким удовольствием, будто блюдо готовил сам Гордон Рамзи.

Короче, какая пафосная залупа!

— Я… эээ… ну, типа… он за забором был! На этот раз... — попытался выкрутиться Сокол, чувствуя, как его «гениальный» план разваливается быстрее, чем котлета из говна и палок в столовке. — Мяукал так жалобно! Реально! Люди злые всё выбрасывают котят, а я человек как бы... добрейшей души, да. Не оставлять же животное на произвол судьбы!

Владимир Александрович Аве́рин, закрыв книгу, которую он до этого со всем напыщенным превосходством держал, выглядел как человек, уже слышавший все отмазки, придуманные человечеством с начала его существования. Он молчал. Снова. И припизднутый класс дебилов — тоже. Сокол краем глаза покосился на лысого Толика — на дрыща такого, что его смело можно было сравнить с Сансом из Андертейла. Тот показал свой худющий большой палец, стебясь над Соколом даже на расстоянии. Вот же пидрила редкостный.

— Значит, ты обошёл забор, спас котёнка, потом куда-то его дел, вернулся в школу — и всё это за двадцать минут? — Учитель протянул «хм». — Потрясающе. Это звучит очень правдоподобно.

Сокол нервно улыбнулся, уже косясь на Машку — подругу детства, если так можно сказать. Её рыжая пышная шевелюра так отличалась на фоне обычных волос остальных чуваков в классе, что Соколу всегда казалось: она не из мира сего. Маша же, внимательно следя за этим представлением, лишь поджала губы.

Ну пиздец.

— Ну так я это… чё, зря, э-э, во всякой фигне школьной участвую… Физкультурной, между прочим!

Учитель, издав тихий вздох, сделал шаг в сторону Сокола, и тот инстинктивно отошёл назад.

— Знаешь, что мы сделаем? — мягко спросил Владимир Александрович, и у Сокола чуть не вырвался мат. — Ты напишешь мне сочинение, хорошо? На тему: «Почему спасение котят не отменяет ответственности перед обществом, учителем и собственным будущим». Объём — не менее трёх страниц, обязательно с анализом и без использования ИИ. Лёгкая задача, не так ли?

Сокол, ошеломлённый таким неожиданным приколом и явным издевательством над бедными котятами, открыл было рот, но учитель поднял палец:

— И да, если в сочинении будет хоть одно слово про «понос» — я лично отведу тебя к директору. А поскольку директор — твой отец, думаю, ты понимаешь, насколько глубоко ты тогда залезешь в эту историю со своим вовсе не воображаемым котёнком, — строго сказал Владимир, уже больше напоминая ебливого депутата, придумавшего очередной конченый закон. — Я не буду терпеть твои выходки, Соколов. Если ты собираешься сдавать русский и литературу, то будь любезен не опаздывать на мои уроки.

— Лады-лады.

— Садись на место, пожалуйста.

Сокол, искренне желая показать ему средний палец, в итоге мысленно махнул на дауна рукой и прошёл к третьему ряду возле книжного шкафа, к третьей парте, где сидел Толик. Редкостный ублюдок, который бесил неимоверно и с которым всегда хотелось ржать, как лошадь. Собственно, обычно они таким и занимались, за что их обещали рассадить.

Но никто этого ещё не сделал. Удивительно.

Завалившись на стул и кинув рюкзак рядом с собой, он с широкой улыбкой глянул на это скелетное чмо; его одноклассник тоже шакально улыбался, как настоящая мразь, задумавшая удивительную шалость. Отлично, связь словили. Одна извилина на двоих не подводила, а ведь они были даже не лучшими друзьями. Или лучшими… Хер разберёшь, кто они там.

— Парашу опять выдумал, — очень тихо сказал Толик.

— Сам ты параша, котят надо спасать, — так же тихо ответил Сокол, доставая из рюкзака обгрызенную во всех местах ручку и полуживую тетрадь.

— Да чё ты херню несёшь, дебил, — вторил Толик. — Какие котята?

— Песочные.

— Ля, ты даун, что ли? — уточнил Толик, ни капли в этом не сомневаясь.

— Сам ты даун, конч.

— Соколов, Пру́син, как вам идея вернуться к уроку?

— Классная! — Сокол протянул большой палец.

Владимир Александрович улыбнулся — так по-скотски, что с этим даже Толик не сравнится, хотя улыбался он довольно жутко: казалось, что вся бледная кожа натягивалась на черепушке, что делало его ещё больше похожим на скелет. Жесть.

— Отлично, Соколов. Ты прочитал Бунина? Разбирал темы и мотивы его рассказов?

— Конечно! — излишне радостно, отчего звучало наигранно, выкрикнул Сокол, и получил толчок в ногу от Толика. — Огонь просто, а не проблематика! Такая жизненная шняга!

— На ЕГЭ по литературе ты будешь так же выражаться? — спросил учитель. — «Жизненная шняга»?

— Нет, но… — запнулся Сокол, чувствуя, как вся его уверенность резко течёт под ледяным взглядом Владимира Александровича. — Я… типа… в контексте! Для понимания! Чтобы класс врубился!

— Класс и так «врубился», Соколов, — сухо отрезал учитель. — Только не в Бунина. А в то, что ты — ходячий мем. И это даже не комплимент.

— А я мемы люблю! — выпалил Сокол, как загнанный зверь, цепляющийся за последнюю надежду выиграть словесную дуэль. — Особенно литературные мемы, прям обожаю! Я так ещё на прошлой неделе за Куприна зашарил, у него ведь всё тоже про любовь, да? Я читал! Ну, почти. Не только мемы. Ту штуку, где про офицера и… э-э… проститутку? Классная история! Очень душевная!

Толик рядом фыркнул так громко, что чуть не свалился со стула, что было довольно вероятно: он наверняка и весил как балерина, которую мог сдуть ветерок. Маша же, сидящая во втором ряду, за второй партой, повернулась к Соколу и закатила глаза до небес, напоминая химичку, делавшую аналогичным образом, когда что-то её раздражало.

— Кость, угомонись уже. Ты срываешь урок.

— Спасибо, Маш, ты как всегда права, — кивнул он и прижал руку к груди, изображая вселенское согласие с утверждением подруги. — Больше так не буду. Господь мне судья.

Пацан, сидящий на первом ряду за самой последней партой, прыснул, — это был Савелий, и Сокол считал его редкостным долбоёбом и аутистом, потому что этот типарь ни с кем не общался, а если вдруг начинал, то лучше бы, короче, не начинал. Бесил он.

Владимир Александрович, не улыбаясь и сохраняя поразительно горделивую осанку, стоял, как статуя, и его взгляд медленно скользил по классу, пока не остановился на светловолосом человеке, сидевшем рядом с Машей. Тот что-то делал в тетради и совершенно не обращал внимания на творящийся в классе хаос.

Сокол называл его душнилой.

Ебучим, мать его, подлизой, готовым ради пятёрки мать родную продать.

— Дмитрий, — позвал его Владимир Александрович, и в классе сразу стало тише. — Объясни, пожалуйста, о чём рассказ Бунина «Антоновские яблоки».

Дмитрий, будучи очень светлым, почти ангельским созданием, медленно поднял голову. У него была идеально подстриженная карешка, и складывалось впечатление, что работал не парикмахер, а лазерный станок с ЧПУ. Ещё он всегда носил очки в тонкой оправе, белую рубашку с застёгнутой верхней пуговицей, пиджак поверх — ну просто сын лучшей маминой подруги. Он, являясь либо дебилом, либо просто выскочкой, сложил на парте руки — да так, будто копировал самого архангела перед судом. Дмитрий вздохнул, выглядя настолько напыщенно, словно ему только что, великому уму, поручили объяснять квантовую физику тупым обезьянам.

— «Антоновские яблоки» — это лирическое воспоминание о времени уходящей дворянской культуры и патриархального уклада русской деревни, — начал он, уже звуча как нейронка, и даже Сокол, вопреки всем законам физики и собственной природы, заткнулся. — Иван Бунин не ставит перед собой задачи повествовать о конкретных событиях или конфликтах; скорее, он создаёт атмосферу — насыщенную запахами и звуками...

Сокол толкнул локтем Толика, явно не врубавшегося, о чём шла речь.

— Вот же хуйня, да?

— Да пиздец, — прошептал Толик.

— Центральный образ — антоновские яблоки — становится символом утраченного мира, — продолжил Дмитрий, пародируя ChatGPT. — Через описание усадебной жизни и трудовых будней крестьян Бунин передаёт чувство ностальгии, тоски по ушедшей эпохе, которая, несмотря на все её противоречия, воспринимается как более человечная. — Дмитрий сделал паузу, будто находился в театре, на сцене, а не просто в классе на грёбаном уроке литературы. — Особое внимание уделяется природе — она как живой участник повествования; она отражает внутреннее состояние лирического героя. В общем, Бунин показывает, что даже в упадке сохраняется достоинство, а в простых вещах — глубокий смысл.

В классе повисла тишина, даже учитель замер, будто впервые за свою недолгую работу услышал что-то поистине удивительное.

Сокол фыркнул. Пафос настолько поражал, что для полноты картины не хватало, чтобы сюда припёрся министр образования и встал перед душным Димой на колени и посвятил официально в долбоёбы.

— Браво, Дмитрий, — сказал учитель. — Ты отлично подготовил материал.

— Спасибо, Владимир Александрович, — кивнул Дмитрий, снова опускаясь к тетради, как будто ему только что вручили Нобелевку по литературе, и он уже думал, как потратить деньги на новую папку для тетрадей.

Сокол тем временем, уставившись в потолок, тихо пробормотал: