Эпилог. Пламя Чистой Земли. (1/2)
Пришла осень. Воздух, некогда наполненный ароматом цветущей сливы, теперь горчил гарью и нес с холмов тяжелый, сладковатый запах смерти. Хонгандзи, этот великий оплот веры, дышал предсмертным хрипом. За стенами, под треплющимися на ветру знаменами с павлином, кипела последняя, отчаянная работа: монахи-сохэи с тупыми от битв мечами, самураи клана Мори с обветренными, усталыми лицами, крестьяне-последователи с косами и дубинами — все они готовились встретить конец.
Жулиану, которого все здесь звали Дзюриан, стоял на деревянной галерее, глядя на внутренний двор храма. Здесь, под сенью древних кедров, теснились старики, женщины, дети. Их глаза были огромными от тихого ужаса. Они не плакали, а лишь тихо шептали святое Имя, и этот шепот, словно рой пчел, витал над обреченной цитаделью: «Наму Амида Буцу... Наму Амида Буцу...»
Рюсукэ стоял рядом. Их плечи соприкасались, передавая друг другу последнее тепло.
— Они придут с рассветом, — тихо сказал японец, его пальцы нашли руку Жулиану и сжали ее.
— Мы встретим их вместе, — ответил португалец. В его душе не было страха, лишь огромная, всеобъемлющая печаль и непоколебимая вера. Вера в корабль спасения, что уже ждал его.
Рассвет пришел в багровых тонах. С первым лучом солнца раздался оглушительный грохот десятков аркебуз. «Бешеные псы» Нобунаги пошли на приступ. Стрелы с горящей паклей взвились в небо, словно падающие звезды, неся пожар на соломенные крыши построек.
Началась бойня.
Жулиану, облаченный в простую одежду японского мирянина, сражался вместе со всеми. Он не был искусным воином, но его сила, рожденная отчаянием и любовью, была страшна. Он бился за каждого ребенка, прятавшегося за его спиной, за каждого старика, которого можно было оттянуть от летящей стрелы. Он видел, как падали под ударами мечей знакомые лица, слышал предсмертные хрипы и последние шепоты Нэмбуцу. Кровь лилась рекой, окрашивая в багрянец циновки и деревянные полы храма.
Враги вломились во внутренний двор. Началась резня. Это было не сражение, а бойня. Самураи Нобунаги, одурманенные жестокостью и обещаниями добычи, рубили всех подряд. Дым от горящих зданий застилал солнце, превращая день в кровавые сумерки.
И сквозь этот ад Жулиану увидел его. Педру. Его собрат стоял на пороге главного зала, в черной сутане, с распятием в одной руке и зажженным факелом — в другой. Его лицо было искажено фанатичным восторгом.
— Жулиану! Отступник! Еретик! — закричал он. — Вернись к пастве! Отрекись от этого дьявольского культа!
— Я нашел свой путь, Педру! — крикнул в ответ Жулиану, прикрывая собой раненую женщину. — Я нашел милость, а не суд!
— Тогда прими суд Господень! — прогремел Педру.
Раздался выстрел. Жулиану почувствовал страшный удар в грудь. Он отшатнулся, глядя на соборовавшегося когда-то с ним монаха, из чьей руки медленно поднимался дымок от аркебузы. Он не видел ненависти в его глазах, лишь ледяную, бездушную убежденность.