Эпилог. Пламя Чистой Земли. (2/2)
Он рухнул на колени. Рюсукэ, окровавленный, с рассеченной щекой, бросился к нему, подхватил его.
— Нет... Нет... — шептал японец, прижимая его голову к своей груди.
Жулиану с трудом сфокусировал взгляд на любимом лице. Боль уходила, сменяясь странным, нарастающим покоем.
— Живи... — прошептал он, и капли крови выступили на его губах. — Ради меня. Ради нашей любви. Расскажи правду... Наму Амида Буцу!
Его глаза, полные невыразимой нежности и веры, устремились куда-то ввысь, за клубы дыма, за пределы этого мира страданий.
— Наму Амида Буцу! — разрывающимся от горя голосом воскликнул Рюсукэ и прижался губами к его уже стынущему лбу.
Он целовал его лицо, его закрытые веки, пока взгляд Жулиану не застыл, обращенный в небо, но видящий нечто большее. В последний миг, перед тем как тьма поглотила его, он увидел его: Будду Амиду, сияющего безмерным светом, и его Чистую Землю — бескрайний, прекрасный мир, где нет ни боли, ни разлук, и где его любовь к Рюсукэ была не грехом, а частью великой гармонии.
Рюсукэ чудом избежал смерти. Спрятанный телами павших, он пролежал среди груды трупов, пока резня не стихла. Он видел, как Нобунага, торжествующий и холодный, приказал сложить в центре пепелища уцелевшие священные свитки, статуи и обезглавленные тела монахов и поджег эту гигантскую погребальную пирамиду. Аутодафе длилось всю ночь, и пламя освещало его лицо, застывшее в немом страдании.
Он бежал из этого ада, унося в сердце лишь два сокровища: любовь к ушедшему и святую клятву.
И он исполнил ее. Скитаясь по уцелевшим деревням, скрываясь в глухих горных скитах, он писал. Писал книгу. Книгу, которую назвал «Крест и Лотос». Он описал в ней все: о Жулиану, о их встрече, о пробуждении веры, о их запретной, но чистой любви, о мужестве защитников Хонгандзи и о жестокости, принесенной под знаменем Креста. Он рассказал правду об учении Дзёдо-Синсю, о милости Амиды, доступной даже самому заблудшему.
Эта книга, переписанная многими руками, тайно передавалась из поколения в поколение. Она стала тихим свидетельством того, что даже в самых мрачных временах, среди крови и пепла, может расцвести лотос чистой веры и любви, что переходит границы жизней и смертей.
И в конце каждой главы, и в конце всей книги, стояли простые, великие слова, ставшие их прощальным поцелуем и вечным обетом:
Наму Амида Буцу.