Часть 3. Путь двух лотосов в одном пруду (1/2)

В Хонгандзи, окруженном кольцом вражеских войск, жизнь текла по-своему. Каждый день мог стать последним, и это делало каждое мгновение особенным, обостренным.

Жулиану, которого все здесь звали Дзюриан, полностью принял учение Дзёдо-Синсю. Он нашел то, чего его душа жаждала бессознательно всю жизнь — не судью, а спасителя, не закон, который нужно исполнить, а милость, которую нужно принять. Он проводил дни в беседах с Рюсукэ, помогая раненым и изучая писания.

Их дружба расцветала, подобно лотосу, пробивающемуся из грязного пруда войны. Они были вместе постоянно. Рюсукэ учил Жулиану тонкостям чайной церемонии, где каждое движение было медитацией, а в простоте находилась глубина. Жулиану рассказывал Рюсукэ о далекой Португалии, об океане, о звездах Южного полушария.

Однажды ночью, когда тревожные крики часовых доносились снаружи, они сидели в келье Рюсукэ при свете одной свечи.

— Я боюсь, — тихо признался Жулиану. — Не смерти. А того, что это... что мы...

Он не мог подобрать слов, его католическая совесть все еще шептала о грехе содомии.

Рюсукэ внимательно посмотрел на него. Его лицо в мерцающем свете было неземно красивым.

— Синран-сёнин был женат. У него были дети. Он учил, что милость Амиды нисходит на нас в нашей земной, несовершенной природе. Она не требует от нас стать бесполыми ангелами. Она спасает нас такими, какие мы есть. Страсть, любовь... все это часть человеческого бытия. Отрицать это — значит отрицать свою природу. Главное — не цепляться за страсти, а проживать их с благодарным сердцем, помня о Нэмбуцу.

Он протянул руку и коснулся щеки Жулиану. Его прикосновение было легким, как падение лепестка сакуры.

— То, что между нами...Разве оно не рождено состраданием? Разве оно не учит меня любить тебя, а тебя — любить меня? Разве это не уменьшает страдание в этом мире, а увеличивает?

Жулиану поймал его руку и прижал к своим губам. Запретные барьеры рухнули. В его мире это было бы пламенем геенны огненной. Здесь, в учении о Беспрепятственном Свете, это чувствовалось как естественное течение реки в океан милосердия Амиды.